Желанная греза

 

Вечер пришел скромный, застенчивый. В раскрытые окна влетела осенняя мелодия сентября, запахло дымком и землей с бульварной клумбы. С реки потянуло свежестью и прохладой. Село солнце. Его отсвет зажег алым гроздь рябиновых ягод на кружевной багряной ветке, они запылали и разбавили радостными аккордами осеннюю грусть. Сентябрь прощался с летом спокойно, уходил достойно, красиво, даря напоследок покой и смирение уставшей душе, аромат отцветающих малиновых роз и воздух с необыкновенно сладким, за душу хватающим запахом дымка, который хотелось вбирать в себя жадно, жадно, до всхлипа! И неожиданно зацвел шиповник. Это выглядело немного странно, объяснимо, конечно, но – странно, и виделось в его цветении нечто особенное.

Людмила долго смотрела в окно, за липы, за реку – туда, где размывался в густеющих сумерках лес на противоположном берегу. Она прижала портрет сына к груди обеими руками, как обняла, и подумала, что прожила без него на земле почти семь лет. «Семь лет! – Повторила она про себя несколько раз, словно не веря, - семь! Не дней, не месяцев, - лет! А я живу! Как странно, непонятно и несправедливо это!» Она погладила рамку рукой раз, еще раз, еще, вздохнула прерывисто и поставила на подоконник перед собой. Сын на фото был строг. Но скрытая смешинка мелькнула у края губ, тронула усы и, несмотря на нахмуренные густые брови, разрушила старательную невозмутимость. Людмила с грустной улыбкой потрогала на фото аксельбант парадного мундира, пересчитала перевитинки нарядного шнура, осторожно провела пальцем по волосам, негромко произнесла: «Сыночка. Мой», опять вздохнула и перевела взгляд за реку.

Дальний берег постепенно терялся в наступавших сумерках, лишь вода блестела рябым тяжелым серебром. Покой, тишина и умиротворение разлились в осеннем пространстве. Что-то толкнуло ее, как будто. Она внезапно это почувствовала и, ликуя, поняла, она поняла! Она поняла вдруг, как бывает в пасмурную погоду, когда сквозь тучи неожиданно пробьется ослепительное солнце, заиграет хрусталь в горке, заискрятся крошечные бриллианты влаги на политых цветах, исчезнет вспыхнувшее волнение, станет светло на небе, в сердце, а извне придет истина, понятная, простая и очевидная: там же сын! Там, куда ей потом придется уйти. ТАМ ее встретит сын! 

Тогда она в третий  раз увидит тот самый сон, где на перроне ее будет встречать Никита, а она опять подумает: «Как просто и элегантно он умеет одеваться, и как к лицу ему этот светлый летний костюм. И - без очков! В кармане, наверное, носит».  Он будет терпеливо ожидать ее, улыбаясь ласково и приветливо, а она заспешит к нему сквозь вокзальную суету, обойдет гору коробок, составленных возле вагона, пройдет мимо группы смеющейся молодежи. Будет лето, нежаркое солнце в мареве и странно знакомый перрон вокзала. Мелькнут трещинки в асфальте, сверкнут сталью чистые рельсы, по третьему пути пробежит ярко-зеленый локомотивчик, и все вокруг зальет радостный, терракотово-розовый отсвет новой тротуарной плитки. А она будет плыть-лететь над этим полусолнечным перроном навстречу сыну! Но внезапно вспомнит, что в тех двух снах Никита растаял, растворился, стал светлым флером, а она не успела дойти до него! И тогда она побежит! 
               
Она побежит, задыхаясь от тревоги, от страха не дойти, не добежать! Сердцу ее  трепещущему станет тесно в груди, оно вырвется! «Никита-а-а!» - Крикнет она из последних сил. Сын сделает привычное движение головой в сторону и вбок, улыбнется еще ласковее и неторопливо двинется ей навстречу, по-прежнему держа одну руку в кармане брюк и  подняв в приветствии – другую. Он будет шагать, слегка раскачиваясь из стороны в сторону и немного вытянув голову вперед, словно пытаясь рассмотреть что-то за спиной матери. Он подойдет, обнимет ее, негромко скажет: «Привет, мам», и поцелует теплыми, мягкими губами в левую щеку. А она с изумлением и  восторгом спросит его: «Где, где ты был так долго?!»

Людмила прижала фотографию сына к груди, промокнула глаза и подумала: «А потом мы легко приподнимемся над землей, над людьми, над домами, над этим теплым перроном и стремительно понесемся с ним ввысь внутри светлого, пронизанного солнечными потоками, наполненного теплом и миром, музыкального пространства. Радостные лучи осветят весь путь, по которому мы будем подниматься, удивительной прозрачностью, словно они будут пробиваться через самый светлый янтарь. А вверху над нами будет разлито необыкновенное, невиданное свечение, оно будет звать нас к себе, оно наполнит наши души покоем и счастьем. Там будет цель, конец нашего прекрасного, прекрасного, прекрасного полета! Там Никита будет со мной навсегда, навечно».

Женщина выкинула руки к раскрытому окну и едва слышно прошептала: «Сына, слышишь? Я знаю, что – слышишь. Дождись меня, обязательно дождись. И приди на тот перрон, только на тот же самый. Я не знаю, где он находится, но я приеду туда, когда…, когда уйду к тебе. И мы поднимемся. Нам придется лететь долго-долго, но нас не будет беспокоить, что тот удивительный, фантастический свет неизмеримо далеко, что он где-то там, в неизвестной вселенской бескрайности. Я буду готова и к бесконечности пути, и к терниям, ты не беспокойся, я буду готова! Только бы быть с тобой рядом, только бы не потерять тебя навеки вновь! Вся музыка мира сольется в одно дивное звучание, а моя исстрадавшаяся душа зазвенит восторгом и растворится в упоении! Никита!» 
               

В раскрытое окно забежал ветерок, легко колыхнул штору. Сильнее запахло дымком и землей с бульварной клумбы. С реки потянуло свежестью и прохладой. Незаметно сгустились сумерки. Они, не спеша, кружили над бульваром, над рекой, над старым домом, над липами, укрывая покоем и тишиной засыпающий мир. А у раскрытого окна второго этажа стояла женщина, заблудившаяся в печальной и желанной грезе. Она  улыбалась и недоверчиво качала головой.