Времена года. Цикл миниатюр

Я задумала мои наблюдения и размышления о временах года объединить в один цикл. Ничего нового не придумала. До меня этим занимались некоторые поэты, композиторы. Теперь я хочу попробовать. С моим нежным отношением к зиме вы уже познакомились, потом напишу еще. А это – об осени. Когда-то я ее любила больше зимы. 
               


ОСЕНЬ
 

                Недолгое лето побаловало погожими днями и ушло на покой до будущего года. Еще нежило теплое солнце, пахло прелостью и грибами. Золотая осень пришла и  запросилась на холст, в глиняные кувшины, в хрустальные вазы. Она переливалась всеми оттенками желтого, багряного, алого, она пахла ветром, яблоками, прелой травой и свободой: поставить парус на старенькую лодчонку, бросить в нее мешок яблок, и-и-и переть по остатку жизни, насыщая уставшую душу ее красками и неслышной музыкой.


СЕНТЯБРЬ.


                Пришел  душистый сентябрь.
                В парке сухо, прохладно, солнечно.
                Задиристый ветер с шумом и шуршаньем гонит по аллеям нежно-желтенькие, свернувшиеся лодочкой, березкины листочки, он приятно ерошит волосы, обдувает зарумянившееся на щедром солнце лицо, посвистывает в ушах. Хорошо! На дальней аллее жгут листья. Услужливый ветерок доносит до меня теплый запах осеннего костра, и я с наслаждением вдыхаю его, запах  детства, юности, аромат сентября! Ими пропитывается моя одежда, волосы, моя сумочка, вся я. Неподалеку на сухой увядшей траве ссорятся две сороки, не поделившие крекер. Две бабушки обирают боярку. Хвастливо блестит на солнце темно-багряными кругляшами листьев кизил. Ласково целует в макушку солнце.

                В высокой куче осенней, шуршащей листвы, снесенной сюда со всего парка,  кувыркаются дети. Они прыгают, падают на спину, на живот, охапками бросают ее вверх над собой, зарываются в душистый мягкий ворох, визжат, хохочут. Внезапно сильный, резкий порыв ветра подхватил подброшенную желто-розовую, шелестящую жертву, закружил ее в озорном сумасшедшем хороводе, а, наигравшись вдоволь, уложил, трепетную, на землю и взял ее.               
   
                На аллейке осеннего парка прощаются двое старшеклассников. Они долго сидят на лавочке, изредка целуются и горячо обсуждают свои, очень особенные, очень важные вопросы. Юноша несколько раз раскрывает не то – книгу, не то – тетрадь, что-то записывает. Девушка склоняется, кладет ему голову на плечо и смотрит. Потом забирает себе написанное, внимательно читает, дописывает и закрывает. Потом они целуются. Потом вновь пишут и вновь целуются. Потом – расстаются. Несколько объятий, прощальный поцелуй, она уходит в одну сторону, не оборачиваясь, он – в другую. Но через несколько шагов он останавливается и смотрит ей вслед. Долго смотрит, пока она не скрывается за аркой ворот.   
 
                А на той стороне реки бор порыжел прибрежным подлеском.
                В глубине его ели и сосны стоят густо-зеленые, кое-где разбавленные сероватой зеленью лиственниц, почти осыпавшихся. Золотистая нежность берез смягчает осенний колер, и местами он похож на цвет хаки.  Капельками алой крови на фоне темных деревьев запеклись гроздья красной рябины и отсюда, из городского парка, они смотрятся  живописно и неожиданно празднично.

                Сентябрь! Хорошо! Нежно и ласково целует в макушку солнце.





ОКТЯБРЬ.

 

                В лесу тихо, тепло, немного сумеречно и до странности уютно, как дома. Пахнет пожухлой травой, увядшей и опавшей листвой, грибами. Замечательно пахнет! Хочется распахнуть пошире ноздри и влить в себя ароматы земли и леса. Сквозь поредевшие кроны нет-нет, да пробьется солнечный луч и заиграет в пятнашки по светлому упругому осеннему ковру. Неожиданно слева, будто еще одно солнце вышло: а это за кленами и дубками засветилась, засияла золотом желтая березовая листва, и стало светлее.

                Октябрь наступил сухой, разнаряженный пылающими кленами, нежно-желтыми березками, очень теплый и сказочно щедрый, щедрый на солнце, на безветрие и на урожай. В садах ломались яблони под тяжестью громадных, с головку ребенка, плодов, и поражало изобилие осеннего рынка. Яблоки брали мешками. Уже вызревало знаменитое антоновское яблоко, отходили «Медовое» и «Анисовое», а в яблочных рядах и на воротах домов частного сектора появились короткие объявления-мольбы «Отдам!!! Даром!!!», и рядом на земле стояли корзины, ведра, какие-то бадейки с красным «Отрадным», с желтой анисовкой или с красно-рябеньким «Полосатым».

                Яблочные деревья под тяжестью плодов иногда раскалывались надвое, если хозяева не успевали подставить под богатые ветви подпорки. В дело шло все: старые тумбочки, деревянные лестницы, оставленные на растопку комоды, сбитые досками поленья, стулья, старые двери, поэтому из-за «баррикад» виднелись лишь верхушки яблонь с зелено-желто-красными шариками. По убранным огородам бродили довольные хрюшки и козы, объевшиеся фруктовым десертом, стеклянные банки напомнили забытое понятие «дефицит» и продавались почти на вес золота, даже вороны, уж кто-кто, но даже вороны набрали такой вес, что стали пешеходами, больше передвигались по земле и взлетали лишь по необходимости.


                Рыжий октябрь! Пришло время цыплят считать, плодами трудов праведных пользоваться, да камни собирать.




НОЯБРЬ.
 

                Зима что-то долго не приходила, заблудилась где-то, потерялась, что ли.

                Начало ноября выдалось классическим: сыро, серо, мокро и промозгло. Дожди зарядили каждый день, отыгрываясь за сухой и теплый октябрь, и шли как-то странно: то брызнет с низких небес пригоршня холодной влаги, как поиграет. Только зонтик раскроешь, а ее уж и нет; то, принесенная западным ветром темно-синяя туча пойдет лить-поливать, лужи наделает, даже бульки по ним пустит, не успеваешь зонтик сушить; то такая же, или похожая на нее, ну, может, почернее, туча висит-висит, висит-висит, все жилы вытянет, только и глядишь на небо, а она возьми да удери, только зонтик зря целый день таскаешь!

                К концу месяца прибавился мокрый снег с ветром, тоже – противный, надоедливый. Потом слегка похолодало, но только для того, чтобы продемонстрировать все коварство ноября: по утрам, когда люди шли на работу, в школу или еще куда, он устраивал каток и веселился от всего своего вражьего (хотела написать – сердца) органа, наблюдая за сальто-мортале, которые они выделывали. Так надоел, так достал, вражина! А еще поется, что у погоды нет плохой погоды. Как же!

                Зиму ждали, ждали, а она все никак и никак. То, вроде, поманит, подразнит, вот-вот, еще градуса полтора, и – все: вместо дождя на раскисшую землю опустятся долгожданные, белые хлопья и прикроют эту природную вредность.  Нет! К вечеру вновь включалась небесная лейка-поливалка, опять сеялось, опять на улицах - серо, в носу – мокро!   И так – весь ноябрь. Все жилы вымотал этот месяц! И как  люди живут у моря, или в Африке, где снега сроду не бывает? Как они обходятся без снежной чистоты и первозданности, когда, укрытая белым покрывалом земля, нежится под ним, спит себе тихонько, полеживает, ей под ним тепло и уютно, а первый хрусткий снег пахнет свежим огурцом? Как? Когда он не поет под ногами зимним вечером, или не крутит хоровод из суматошных снежинок вокруг фонарей, или не зовет за собой, чтобы спрятаться в белой пурге? Как? Привыкли, наверное. Жалко их.

                Ноябрь! Хоть один поэт воспел ноябрь? Про студеный январь – пожалуйста, про февраль с его ветрами и змейками-поземками – пожалуйста, про тревожные, ждущие, томительные весенние месяцы – и говорить нечего, полно и стихов, и поэм. Летние месяцы, жаркие, откровенные, страстные, описаны и у моря, и в лесу, и в степи с кострами да с цыганами, и в горах! А уж о сентябре и октябре, этих вдохновенных, желто-багряных, зовущих в даль светлую, в мечту прекрасную месяцах-романтиках написано столько, что не сосчитаешь! И про декабрь – достаточно. А про ноябрь? А-а-а. Ну, разве что гений Александр Сергеевич. Грязно, мокро и холодно в ноябре.

                Волга, серая, будто маслянистая, шлепает тяжелыми свинцовыми волнами о парапет набережной, забрызгивает  ледяные струи на тротуарные разноцветные дорожки, и, довольная, спокойно катит себе дальше к морю. По ней не ходят люди, ее не сковали морозы, не плывут по ней тяжелые баржи, не сливают в нее всякие мазуты. Ей нравится быть чистой,  холодной и независимой.

               

                Скоро, скоро – зима! Уж скорее бы.







ЗИМА  -  ЛЮБОВЬ  МОЯ!
 


                Психологи говорят, что белый цвет – это утомление.
                Нет! Это чистота и свежесть. Люблю зиму, обожаю запах снега ранним утром, когда еще не потушены фонари, мало машин на улицах, нос пощипывает легкий морозец, и пахнет арбузом, только что разрезанным. Люблю, когда певуче и звонко хрустит под ногами снег.

                Люблю, когда поздним вечером метет метель, на улицах – ни души, а на крыше селится стук и бряк каких-то железок, слышатся чьи-то шаги сквозь вой ветра, разыгрывается воображение, и какая-то удивительная, таинственная сила тащит тебя к окну, ты чуть-чуть отводишь в сторону штору и выглядываешь в «тот» мир с опаской и страстным любопытством: кто там? Что там? Как там?

                А «там» - вьюга! Снег и ветер в обнимку несутся по безлюдным улицам, наметая сугробы у заборов и подъездов. Одинокий прохожий на заснеженной улице заставляет беспокоиться о нем и провожать  встревоженным взглядом. А дома - мирно, тепло, свечи горят, жаркая печка топится, половицы поскрипывают – хорошо!

                Жаль, что она всегда уходит, зима.               

               

ДЕКАБРЬ.

                Декабрь иногда приходит мягкий, теплый, в меру снежный, с уютным низким небом, с которого к вечеру, к самым сумеркам, бесшумно и бесконечно лениво идет снег. Декабрь иногда приходит до странности тихий: не гремит вентиляционными железками на крышах домов, не наворачивает пургой метровых сугробов, а к вечерним сиреневым сумеркам дарит задумчивый, меланхоличный снег. Снежинки с неизъяснимой грацией танцуют в желтых конусах уличных фонарей, медленно падают и укрывают дома, деревья, кусты. На город опускается снежная пелена, на улицах загораются фонари, и наступает то удивительное, почти сказочное время, когда верится в любое, самое шальное, самое безрассудное  волшебство: вот сейчас, сейчас из проулка вылетит на ледяных санях Снежная Королева и вихрем промчится мимо!

                И такая вселенская мирность и покой наступают в это время на земле, что запросто можно поверить «…. и в жизнь, и в слезы, и в любовь»!

                А за городом, на лесной поляне, отгороженной от бескрайнего снежного пространства соснами и елями, стоит задумчивая тишина. Янтарные стволы высоких сосен светятся изнутри и, кажется, излучают тепло. Березы здесь растут не с мраморными стволами, а такие бело-бархатные, что почти сливаются со снегом. Темно-зеленые, строгие, солидные ели с полными пригоршнями снега в пышных лапах, наряженные еще с осени в желтые листочки озорной соседки-березки, придают поляне уют и защищенность: хочется среди яркого солнечного дня сотворить костерок, присесть возле него и остаться здесь на веки вечные. Ни звука, ни ветерка, ни шороха, только шапки снега на деревьях, зимняя зачарованность и – тишина, как неслышная музыка зимы.

                За спиной у вековой ели спрятались две девочки-рябинки, неизвестно, каким ветром сюда занесенные. И, если присмотреться, то можно увидеть, как между ними тихохонько приоткрывается арочная заиндевевшая дверка и манит в другой мир, новый, вечный и прекрасный. В дивную сказку, в мечту, в волшебную грезу манит, и манит, и манит. И ты готов уже идти туда, неслышно ступая по пышному ковру, но далеко-далеко вдруг затрещит неизвестная птица: «Тр-р-р». В тишине ее звук отдастся эхом в одном месте, в другом, разнесется по лесу, растает где-то там вверху и разрушит немоту и иллюзию. Заходящее солнце окрасит снег в розовый цвет, стволы сосен засветятся жарким янтарем, березы окрасятся в нежный персик, а проселочная дорога за лесной поляной позовет далёко-далёко, то ли в забвение, то ли в надежду.

                Жаль, что она всегда уходит, зима.             




Январь.

                Для меня праздник Нового Года наступает задолго до календарной даты. За месяц, а то и раньше, я начинаю разыскивать новогодние подарки, что-то придумываю, отказываюсь от первоначального, потом к этому же и возвращаюсь, сочиняю поздравительные послания, меню праздничного стола,  - делаю все то, что и другие, что и все. Как и многих, меня охватывает трепет предчувствия нового, необычного, сказочного, его ожидание накладывается на предпраздничную суету,  забытые и вновь вернувшиеся из долгого забвения запахи, краски, мгновения. Уже в преддверии праздника замирает сердце. Я насмешливо прислушиваюсь к его стукам-брякам, трезво понимая, что – хорош уже верить,  а – жду-у! Жду с тайным восторгом, тщательно скрываемым от домашних, той волшебной ночи, когда все-все вдруг становятся родными, пусть не родными, но – друзьями, когда запросто можно войти в любой дом, и тебя встретят, и напоят, и угостят, и домой отвезут! Жду! И ни-че-го с собой поделать не могу! Самовнушение! Мировой гипноз!

                Наконец, наконец, она приходит, эта ночь-сказка! «Брызги шампанского», платье-ампир, меха, свечи, хрусталь, юркие елочные огоньки, снег, забравшийся в туфли и приятно освежающий горячие ступни, ночной город, ура! Все! Кто-то сказал, что самое большое счастье – это его ожидание. Ждали, ждали, а ночь подразнила густым бархатом фиолета с рассыпанными на нем сверкающими звездами, мелькнула крутящимся колесом шутихи в фейерверке, зажгла глаза дерзкими надеждами  и – угасла, стихла, притаилась. И только в предутренней сонной тиши слышен одинокий голос какого-нибудь  заблудившегося любвеобильного гуляки: «Лю-ди! Ну, люди! С новым Годом! Выходите, люди! Люблю вас! Лю-ди!» Пролетела ночь. Отгуляла, отсверкала, отшумела, переступила придуманную праздничную веху. 

                И настало утро! Первое утро нового года - квинтэссенция, вершина, апогей, венец моего праздника, который называется Новым годом! Ничто, ничто не сравнится для меня с утром первого января! Утром, когда я выхожу на тихую, сонную планету, где все-все теперь по-новому, по-другому, где спит нагулявшаяся, натешившаяся земля, а я шагаю по ней одна! Я ступаю осторожно-осторожно, стараюсь, чтобы не скрипнул снег под ногами, и высматриваю с улыбкой первого прохожего. Ранние зимние лучи розового солнца с улыбкой освещают новый мир и дарят ему очередные несбыточные надежды. А мир знает, что они несбыточны, или догадывается, но с радостью принимает эту чарующую иллюзию, это колдовство! Утром нового года, когда…, нет, не могу я описать мое настроение новогодним утром первого января, язык мой беден, скуп и нищ!
 
                И тогда я еду туда, где он один, этот новый мир!
                Загородное поле под снегом, словно чистая, хорошо проглаженная скатерть  из настоящего льна, постеленная на праздничный стол от леса до леса. Пообочь дороги бегут березы с мраморными стволами, не потерявшие и на фоне зимы своей нежной привлекательности. Зимой, без листвы, они смотрятся даже изящнее, чем летом, с выплетенной тончайшими кружевными узорами полупрозрачной кроной, похожей на вологодские кружева. Кое-где на снегу читаются штрихпунктирные прыгалки каких-то птиц, видны следы то ли зайцев, то ли собак, а далеко-далеко через поле к лесу идут два лыжника, и за ними от дороги тянутся четыре четких, поблескивающих на солнце, длинных лыжных следа.  А ты завороженно смотришь из окна автомобиля на поля под снегом, на рощицы, на дальний лесок, на солнечный зимний мир, и сердцу твоему тесно в груди от счастья!

                Но невозможно, невозможно больше оставаться за этой тонкой перегородкой, отделяющей тебя от белой безбрежности! Я выхожу в зимнее сияние и немею, очарованная! Мир, этот чудный мир сверкает и переливается под солнцем. Легкий морозец приятно трогает лицо, в воздухе висит, мерцая, серебристая снежная пыль, небо пронзает синевой и бездонностью, а снег искрится так, что глазам больно! Он здесь, за городом, – необычного цвета, с розоватым отливом, словно на ослепительно белый ковер бросили горсть хрусталя от разбившейся вазы, и каждый осколок горит, лучится красным, синим, фиолетовым! И – тишина: ни машин, ни людей, ни лая собак. Тишина. Тишина, покой, безмятежность и - зимние чары. Застынь на минуту, прислушайся к безмолвию, вдохни в себя ядреный запах января и с благодарностью впусти в свое сердце бесконечность нового мира, нового дня, нового утра.

                Здравствуй, мир, и прими любовь мою!





 ФЕВРАЛЬ  В  ГОРОДЕ.

Картинка.


                Зима. Февраль.
                Кругом бело, чисто, нетронуто. Снежок сыпется сахарным песочком на шапки и воротники прохожих, на ветки деревьев, покрывает их странной присыпкой, но долго не залеживается, соскальзывает быстро вниз, а в безветренном воздухе весь день висит мерцающая снежная пыль.               

                На центральной аллее проспекта, по протоптанной в снегу неширокой дорожке продвигается необычное шествие. Впереди неторопливо шагает пожилая худенькая женщина небольшого роста, одетая в ношеное зимнее пальтишко неопределенного цвета и серую шальку, повязанную поверх белого платочка. В руках она несет две тяжелые сумки. Рядом с ней, не забегая вперед и не отставая, спокойно трусит собачка, лохматая, остроухая, кругленькая, сытенькая. За ними, растянувшись на полквартала, строго по дорожке движется большая стая птиц.

                Впереди дружно шагают голуби, в некотором отдалении за ними важно шествуют вороны, замыкают странную колонну юркие галки. Весь этот птичий эскорт резко выделяется на белом снегу темным цветом и особенно тем, что это длинное пятно, похожее на гигантского объевшегося удава, шевелится! Ни голуби, ни вороны не взлетают, не подлетывают, не перелетают, нет! Они семенят и загребают лапками, деловито подняв клювы и клювики, слегка покачиваются из стороны в сторону и  медленно, упорно продвигаются вперед.

                Птицы, завидев женщину,  встречают ее в начале проспекта. Они кружат над ней и ее хвостатым секьюрити шумной стаей, затем подлетают, снижаются и медленно опускаются на дорожку, занимая свои места. После этого, не спеша, с достоинством, выставив клювы, они шагают за ней длинной крылатой колонной.

                Это удивительное шествие повторяется изо дня в день. Неизвестная женщина с собачкой приходят примерно в одно и то же время и открывают на проспекте птичью «столовую». Женщина насыпает на утоптанную птичьими лапками круглую площадку зерна или раскладывает комки сваренной каши на два «стола»: отдельно – для голубей и еще один - для ворон и галок. Собачка же усаживается неподалеку и внимательно следит за тем, чтобы вороны не заходили на голубиную территорию, а харчевались бы на своей площадке, и гоняет особо наглых. Потом женщина сворачивает пустые сумки и, не торопясь, направляется к автобусной остановке. Собачка задерживается ненадолго, внимательно оглядывает «нахлебников» и трусит вслед за хозяйкой.

                Птицы, отобедав, не спешат покидать «ресторан». Они чистят перышки в ожидании «десерта» или сидят, нахохлившись, неподалеку. Февральский снежный сахарок накрывает их легкой попонкой, и птицы под ней становятся похожими на серо-белые кочки. На проспекте звенят трамваи, гудят машины, но птицы не обращают на это внимания. Вдруг, словно по сигналу, они с шумом взлетают и скрываются в густеющих сумерках. А в воздухе еще долго висит снежная пыль.




         


ВЕСНА.


 

                Мне в весне нравится само слово: «весна». Оно цветное, как на старой шоколадной конфете шестидесятых годов прошлого века с одноименным названием, и пахнет. Никто не верит, а оно пахнет, пахнет тополиными почками после первого дождя, городскими кострами на убранных газонах, свежей землей, женскими надеждами. А еще весной открывают окна, и из чисто промытых стекол вырываются такие блики, что они вместе со сверкающими на солнце лужами наполняют отрадой и весельем даже о-очень большую грусть. Весна, так весна! Хоть и жалко, что зима ушла. В городе она задержалась на месяц, а что там, в лесу? В поле? За городскими улицами? На воле-волюшке?



МАРТ.
 

                Доброе утро тебе, наступивший день! А день за окном оказался пасмурным, туманным, на улицах – сыро, грязно, зябко. Да, отбелела, отсверкала зима искрящимся снежком за окнами, отбушевала февральскими метелями и ушла, скрылась, растворилась. Явилась весна. Март на дворе.

                Над Волгой идет великопостный звон. В воздухе висит морось, она оседает мельчайшими неприятными капельками на бровях, на ресницах, на пряди волос, выбившейся из-под шляпки. Над рекой стоит густой, плотный туман. Он приподнялся надо льдом неряшливыми, растрепанными клоками, скрыл противоположный берег и этим напустил смятения и тревоги. Лед под недавними ярыми лучами весеннего солнца сверху слегка подтаял, покрылся однородной блестящей корочкой бутылочного цвета с мелкими белыми плешками и, выглядывая из-под клокастого молока, соблазняет прогуляться по нему, еще твердому, но уже тонкому, непрочному и ненадежному. Он еще  не тронулся, его еще даже и не прорубили, как это делают здесь каждую весну.

                Но не сегодня-завтра местный ледокольчик пройдет вдоль берега от одного моста до другого, лед полежит-полежит, подумает, да и пойдет нехотя, неторопливо по реке сперва большими, затем – мелкими льдинами, потом – осколышками, а напоследок – пятачками, на которых бесплатно будут кататься горластые, крикливые чайки. Они поплывут посреди огромного водного пространства, умостившись на крошечном кусочке льда, и станут гордо посматривать по сторонам. Ледоход здесь негромкий, спокойный, обычно за сутки-другие основной лед сходит, не успеешь и глазом моргнуть, не успеешь налюбоваться водной стихией, переходящей из одного физического состояния в другое.
               
                Пешеходов с той стороны Волги уже не видно. Но рыбакам все нипочем: сидят черными нахохлившимися грачами над своими лунками, где по трое, где и по десять, а то и по двадцать человек довольно далеко от берега и не боятся. Смотреть на них сверху, с бульвара, совсем не страшно за них, напротив – почему-то смешно.
                Весна оказалась не такой стремительной и дружной, как ожидали, вода сходила постепенно. Солнце пряталось за облаками который день подряд, поэтому не слышно было веселого журчания ручьев и ручейков, бегущих к Волге. Они вливались в нее незаметно без солнечного жара, который вмиг бы растопил все, что еще оставалось не растопленного. И тогда освобожденно зазвенела бы, зажурчала талая водица, неся к великой реке весенние секреты. 

                Тихий здесь ледоход, смирный. Не то, что на сибирских реках, где грохот во время ледохода стоит такой, что временами заглушает голос. Льдины встают дыбом и налезают друг на друга, откалываются толстыми, громадными кусками, шлепаются в ледяное крошево, снова лезут, выдавливаются на берег, образуя непроходимые торосы из прозрачного, зеленоватого льда. Они, скрежеща, наползают на берег, сносят железные трапы, и те на глазах уходят под воду. Дух захватывает видеть такое с крутого берега. Ледоход на сибирских реках – это захватывающее по мощи, по настроению, по

                А на Волге ледоход незаметный, неинтересный. Так себе.



АПРЕЛЬ.
 

                Апрель только-только ступил на порожек, а на улице – совсем весна. С крыш летит настоящий водопад чистейшей, прозрачной и, кажется, теплой капели. Солнце греет так, что пропекает через одежду спину. Асфальт на дорогах к вечеру становится голым и чисто вымытым весенними потоками. Автобусы весело мчатся по нему и по-хулигански брызгаются лужами, тут же топают и прохожие, радуясь возможности шагать по асфальту.

                Солнечный день, по-весеннему шалый, пьяноватый от ядреного воздуха, разгулялся: громче говорит и смеется на улице разноцветная молодежь, гулькают у луж городские голуби, слетевшие с крыш с твердым намерением искупаться. Снег осел за один день, некрасиво посерел, стал рыхлым, в нем проваливаются даже кошки. Появились проталины. Небо радует необыкновенной высотой и пронзительной голубизной, словно промытой весенней капелью. Кажется, что по этой шелковой, туго натянутой от горизонта до горизонта ткани цвета незабудки, разбросаны шаловливые, беленькие, растрепанные ватки.

                Весна вошла в город уже не застенчивой и несмелой девушкой, а крепкой и ядреной молодкой, уверенной в себе и в своих повелениях. Она мягко ступает по оттаявшей земле босыми, толстопятыми ногами, шагает по нежным, только что проклюнувшимся былинкам и смеется от щекотки, перепрыгивая статным телом через особо колючие. Смеются ее лучистые глаза, круглые, в ямочках, румяные щеки, полные и вкусные розовые губы, колышется от смеха и прыжков высокая, налитая грудь, волнующе перекатываясь под кофтой, цветом переспорившей линялый, сильно застиранный, с голубоватыми разводами шелк неба.

                Весна!
                Голенький парк наполнился птичьим гомоном. Резвятся у дома собаки, носятся друг за другом, гоняются за ленивыми воронами, лают звонко, приветливо.
                Весна! Апрельское солнце поднимается все выше, и выше, развесив с крыш длинные, хрусткие сосули. Звенит запоздалая капель, играют, слепят глаза солнечные зайчики, волнуется и ноет беспокойное сердце.


МАЙ

 



                Весь день шел теплый, паркий, ласковый дождь. Он шел с крошечными, получасовыми промежутками, в которые на небе хозяйничало ласковое солнышко. Оно вызывало, оно соблазняло прогуляться по прибранным к празднику и еще не успевшим засориться улицам, оно приглашало вдохнуть и насладиться промытым воздухом, солнце дразнило, манило, да так настойчиво!

                Первыми на его удочку попалась молодежь, засидевшаяся над конспектами и учебниками. Но встречались и весьма почтенные, у кого в душе еще не умолкли романтические трели. И те, и другие выходили, вдыхали, наслаждались…. Но солнечный перерыв у шалившей Природы заканчивался, она закрывала окошко перед солнцем и снова включала дождик. Он незаметно начинал капать на землю, на этих соблазненных молодых и на тех, у кого «еще трели»,  сначала -  реденько, потом - чаще, расходился и шел, как следует: поливал уже кое-где проклюнувшуюся картошку, цветущие кусты сирени, заневестившуюся черемуху, нежную травку на газонах, наливал на тротуары небольшие лужи и даже бульки по ним пускал, пузыри такие.

                Но полчаса заканчивались, открывалось окошко с солнцем, оно вновь звало к себе, искушало, а через несколько минут вновь обманывало. И так весь день. К вечеру Природа наигралась и напоследок наслала грозу: лениво вдалеке погрохал гром, легонько и не страшно сверкнули две-три молнийки, майский дождичек совсем уж превратился в парной,  захотелось в нем омыться с головы до ног, а он возьми, да иссякни! И весенний вечер пришел смирный, неслышный, чистый, промытый в семи водах и настоянный на нежном аромате первых, клейких листочков.
 
                К ночи распогодилось: незаметно рассеялись последние тучки и облака, небо совершенно очистилось, все утихло, успокоилось, и по низу, по-над землей ударили три прощальных луча заката. Они зажгли яро-красно окна домов, смотревших одной стороной на запад, и расцветили листву на яблоне под моим окном в неожиданный, почти осенний наряд: половина дерева оставалась по-весеннему нежно-зеленой в бело-розовой кипени цветов, другая, подкрашенная садившимся солнцем, оказалась в багряных листьях и пурпурных цветах. Особенно был красив ствол моей яблони, который, пока солнце не скрылось, оставался ало-розовым. Выглядело это настолько фантастично и красиво,  но очень, очень странно, что невольно напрашивались какие-то сравнения. Я подумала о Гойе, он любил аллегории. Такой вот природный модерн в славный майский вечер.   



   

  ЛЕТО
 
Детское любопытство увидеть курганы, заброшенные могильники, склепы, пройти по самой запутанной пещере, нырнуть в глубину, проплыть над черным омутом, скользнуть узкой тропкой по краю пропасти, открыть тайное, другое, чужое, странное, иногда жуткое и дух захватывающее Нечто, – все это постепенно уходит вместе с отрочеством. Приходит другое – жгучее, неукротимое чувство зова к этой без конца и без края, без конца и без края таинственной земле. Оно властно влечет к себе, овладевает тобой и заставляет распластаться на прогретой жарким солнцем земле, прижаться к ней так, чтобы спиной, затылком, руками вобрать в себя ее щедрую милость, тепло и гулкий гуд нутра. И, кажется, тогда-то и откроется тебе то самое, что ты пытаешься постичь, отыскать в себе, увидеть вокруг, - суть, истину, откровение.


Время идет. Стремление поиска то затухает, то, вспыхивая с новой силой,  будоражит воображение, обжигает, манит и тянет в неизвестное, тянет страстно, неудержимо! И ты оказываешься вдруг в жарком лете на берегу реки, на крутом обрыве, или на скале у водопада, а под тобою там, далеко внизу, ревет и гремит что-то живое, дикое, необузданное,  низвергаясь в бездну! А ты стоишь у края, и только последняя, крошечная капля рассудка удерживает тебя, чтобы не взлететь, не взмыть в эти высокие, близкие и бесконечно далекие небеса, не броситься в туманный водяной обвал с криком безумной радости, беспредельного счастья и ужаса!
Лето врывается в отрочество и в юность. И совершаются   самые дерзкие, самые смелые открытия себя и мира бесконечного!               


ИЮНЬ.  ГУСИНЫЙ  ЛУГ.

 
               
После привычного утреннего шума проснувшихся городских улиц, гудящих машин, спешащих прохожих, отрывистых музыкальных фраз, вырывающихся из распахнутых окон, в слабой надежде впустить в комнаты утреннюю свежесть, после дробного погромыхивания молочной телеги, на которой девочки ехали на луг, – после всего этого их обступила тишина. Стрекотали кузнечики в высокой траве на склоне, тенькала неизвестная пичуга да снизу, от речушки, изредка доносился приглушенный расстоянием гусиный гогот. Склон холма за речкой Вилюйкой оставался еще в тени, на его темной зелени паслась вороная лошадь.
Укрытые прозрачным куполом летнего утра, вдали от города, от людей, посреди зеленого океана, на горбушке земли сидели две изумленные городские девочки, нечаянно заглянувшие на неизвестную страницу жизни. Они открыли ее и сразу же перелистнули назад, испугавшись собственной смелости. Они были одни, совсем одни здесь. Внизу у речки снежно белело ромашковое море. Спустилась с холма вороная лошадь, переступила водную змейку и теперь паслась на этом берегу. Незаметно текло время, выше поднималось солнце, притихли гуси. Настоянный на луговом клевере и ромашке нагретый воздух поднимался на взгорок и одевал в прозрачные, душистые одежды холмы, редкие деревья на нижнем кладбище, кусты жимолости, он пьянил, клонил в сон. Необозримый мир входил, вламывался в глаза и в сердце.

Изумрудный, бескрайний, переливающийся бриллиантовой росой луг сверкал столь неистово, что глазам было больно. Капли влаги щедро осыпали траву и под встающим июньским солнцем создали такую сумасшедшую феерию света и цвета, что девочки сначала широко-широко раскрыли глаза, потом, почти ослепнув от сияющего блеска, сильно сожмурились, по-лошадиному, дружно  замотали головами и замолчали.                Солнце поднялось над дальним холмом, собрало росу с луговой травы, и на зеленые склоны уже можно было глядеть, не щурясь. Они манили к себе и покоили взор.

Луг, бесконечный, взбегающий вдали и будто восходящий к небу, терялся у горизонта, укрытый в ближнем распадке полупрозрачным туманцем. Под холмом слева петляла тоненькой змейкой чистая, опрятная, голубая речушка Вилюйка в ромашковых берегах. Речка извилисто и своенравно текла по лугу то влево, то вправо, обегала холм, бежала вспять, поворачивала в сторону. Ее беспорядочное виляние постепенно уменьшалось, течение выравнивалось, и, выскочив, наконец, из-за последнего холма, она вливалась, падала в холодную, стремительную, сильную сибирскую реку, отдавая той свою чистоту, голубизну, игривость, свободу.

А в распадке на пологом бережку у самой речки жила до поздней осени стая диких белых гусей. Горожане знали об этом, но охоту на птиц не устраивали, специально не сговаривались, а не охотились, да и все. Поэтому вольные гуси из года в год безбоязненно прилетали по весне на излюбленное безопасное место и дарили людям беззлобность, благодушие и что-то такое, о чем в народе говорить не принято. Невозможно было представить луг без гусей, без них он бы опустел, исчезло бы белое гогочущее пятно, соединявшее естественно и не надуманно голубое небо, зеленое поле и речушку-серебрушку, атласной лентой танцующую по нему.
               
Девочки так и просидели у верхней луговой дороги, обнявшись. Изумленные, околдованные, они всматривались в безмерную даль, туда, где исходила в зное зеленая земля, где вороная лошадь долго пила прохладную, чистую водицу из атласной речки, где улеглись гуси, спрятавшиеся в высокой траве, а на горизонте, в промежутке между двумя дальними холмами, родилось белое облачко. Оно росло, росло, немного посерело, потом густо засинело, и из него просыпался теплый слепой дождик. Вновь заискрилась трава на лугу, загоготали гуси, и вспыхнуло горячее, непреодолимое желание сделать сейчас же, немедленно что-то приятное, что-то самое-самое нужное  для этой прекрасной и доброй земли!
 -  Давай погладим ее, - негромко предложила одна.
 -  Ага, давай.
 -  И кататься по траве не будем.
 -  Ладно. И цветы – тоже, цветы тоже не будем собирать, пусть ей останутся.
 -  Ага. Вон, какая она, какая невозможно красивая.
    И девочки принялись ладошками ласково гладить теплую землю.               
               

ИЮЛЬ.  СОЛО.
 
Июльский полдень наддал жару и превратил раскаленный воздух в пекло. Подобные дни случались редко в здешних местах. Обычно в июле стояла самая славная погода: было очень тепло, не жарко, вода в реке прогревалась до приемлемых температур, а купались даже за последним островом, где вода оставалась студеной все лето. Но в этом году зима выдалась лютая, морозы простояли вплоть до февраля, и охотники предупредили: лето жахнет пеклом. Оно и жахнуло: на солнце градусник показывал за сорок! Но спасала сибирская река, которая забирала часть жары и несла с далеких гор прохладу. Горожане от  палящего зноя ринулись в тайгу, где  лес щедро дарил свежесть, а по ночам - даже и холодок. И поспела лесная малина. 

В малиннике распевалась невидимая птаха. Она пробовала голос, выпускала одну-две ноты и замолкала. Собиралась с силами, а, может, вдохновение копила и через минуту выдавала в проснувшийся, жаркий, солнечный мир звонкие, переливчатые трели. Потом подпускала свиста, мелодичного пощелкивания, вновь замолкала и внезапно начинала петь долго, нежно и удивительно музыкально! Ее сладкозвучное соло, казалось, слушал весь лес от края до края, от реки до горы, до таежных глухих заимок.  Казалось, что звонкая птичья трель несется через реку, долетает до города и, заглушая грубые уличные звуки, входит в раскрытые окна, наполняет Мир благодатью и Добром! Заслушались таежные сосны. Разомлевшие и притихшие, они стояли, не шелохнувшись, лишь время от времени легонько покачивали тяжелыми лапами и посылали такой хвойный дух, что его можно было, кажется, потрогать. Умолкла, наконец, неведомая птаха и оставила после себя тонкую, звенящую радость. 
Июль, макушка лета. Жарко, сонно и томно.


АВГУСТ. КОГДА ПАДАЮТ ЗВЕЗДЫ И ЯБЛОКИ...


По крыше дачи бьют две канонады: небесная, в которой несется к Земле кавалькада горячих звезд Персея, и земная, где шалит старая яблоня-антоновка. Каждый год хозяева собираются спилить яблоню. В прошлом году даже пилу новую купили, даже соседа уговорили, чтобы – не самим, чтобы – не по крови, но… каждый год по весне яблоня вновь укрывает цветом крышу, мило заглядывает в распахнутые окна, нашептывая грезы и что-то обещая. Все улыбаются ей, гладят шершавую кору, и укоряют друг друга: «Вооот, а вы спилить хотели!»


Обе канонады августовскими ночами «заботливо» будят домашних, не давая им закоснеть в рутине и в консерватизме. Они соблазняют звездопадами, туманами и еще не забытым, удивительным словом «романтика»! Ночи в августе теплые, тихие, когда в саду падают звезды и яблоки.
Одна звездочка-Персейка пробила крышу мансарды, присела на столик и разбудила меня. Она с любопытством огляделась, кокетливо прихорашиваясь перед моим зеркалом. Заметив, что я подглядываю сквозь ресницы, расправила пышное звездное великолепие, метнула в меня две-три лукавых искорки, улыбнулась и… погасла. Уснула.

 
Все! Изумленная и полусонная, я на цыпочках спускаюсь по скрипучей лестнице, неслышно открываю  входную дверь. Еще не рассвет, но уже не ночь. Тихооо… тайнооо… словно на другой планете. В траве возле ступеней уже можно различить светлые кругляши яблок. Ступаю босыми ногами в прохладную траву и ощущаю ступнями предрассветную росу. Уже пала. Выхожу на открытое место и останавливаюсь, ошеломленная: из мерцающего бездонного фиолета  одна за другой падают звезды! Боже, проспать такое, когда по нервам течет ток!
Неудержима опьяняющая жажда чар небес, этот плен страсти, исходящий от звездного ливня. 

               
Упиться им до слез, до смущения сердца, до самозабвения! Освежиться им и напитаться.  Отряхнуть с ног пыль  дальних дорог, оставив в котомке лет узелки с заветным прахом. Набрать в ладони звезд  родниковой чистоты, омыться ими и долго-долго стоять под небесами, подняв к ним в истовом порыве руки, сердце, душу, и шептать что-то в экстазе.
Вернуться в дом, осторожно прикрыв дверь, и уснуть с улыбкой.


Август – месяц нежно-золотистого бархата, как самый первый липовый мед. Месяц - знамение Божьей любви в три Спаса: Медовый, Яблочный, Ореховый. Месяц чистоты и изобилия земного. Месяц – блаженная дрема…


Утром проснуться,  выкинуть руки в раскрытое окно навстречу солнцу и птичьим трелям! Увидеть, как  туман, обласканный солнцем, длинным слоистым шлейфом  уползает по траве, прячется за розовыми стволами деревьев, как незаметно растворяется, оставляя на смарагде травы бесценные бриллианты! Выйти в росное сверкающее утро, босиком проскакать мелкой пташечкой в малинник и там, не умывшись, позавтракать ягодой с куста. Вдохнуть до всхлипа, до задышки острый, терпкий запах крапивы и… 

 
Испечь яблоки, наполнить их взбитыми сливками, а сверху украсить вишенкой, обязательно – с  хвостиком.  Накрыть под яблоней круглый стол белой скатертью с кистями и поставить в центр хрустальное блюдо с яблоками.  Налить в бабушкин стеклянный кувшин молока.  Осторожно присесть, не дыша, на единственный настоящий венский стул черного дерева, которому вчера стукнуло сто четыре года, вздохнуть и решить: «Все равно - счастливая!» И долго лакомиться яблоками, поливая их липовым медом из хохломской деревянной ложки и запивая молоком…


Вдруг сорваться от сиюминутного  желания сделать что-то по-новому. Что? Что? И с упоением раскрасить калитку белыми веселыми ромашками с желтой серединкой!


 В августе не так болят несбывшиеся мечты, а горечь утрат вызывает светлую грусть. В августе можно с печальной нежностью долго листать семейный альбом, трогать дорогие лица, ушедшие в вечность, и не плакать, потому что в сердце поселились ласточки.


Август. Найти музыку, ту самую, после которой обвисшие крылья становятся упругими, легкими, сильными. Когда улетает злость, разные глупости, а сердце становится большим, как у теленка, и вырывается на свободу.  Сказать себе: «Ах…» потом, подумав, повторить растерянно: «Аххх…» и будущей ночью вновь поднять душу и ладони навстречу падающим  звездам. Одна упадет и притихнет в уютной мягкости теплых ладоней, чтобы остаться отзвуком в памяти, нежным эскизом удивительного  месяца с императорским именем Август…

И жить дальше…