Сенькины рассказы. Муха

          Моя маленькая добрая деревенька Алтуфьево... Каждый год летом я приезжал сюда на каникулы к бабане с дедом. Свобода! Простор! Красота невероятная!
          Дом наш стоял на самой окраине. А дальше ток для обработки зерна, в уборочную страду от которого шёл такой сладковато-пряный аромат вперемежку со свежестью, что слюнки текли сами по себе. А дальше пруд, кишащий линьками да карасиками, которые бесхитростно попадались на крючки местных рыбаков. Кругом ровным ковром кудрявая травка, по которой и босым пробежаться не страшно. Город  с его летней духотой и смогом, бесконечной людской суетой да транспортным шумом, казался блёклым и серым на фоне той естественной красоты, что открывалась  впервые приехавшему в нашу деревню горожанину. А как дышится после тёплого летнего дождя! На следующий день мы с дедом шли по грибы. Тут же тебе и земляника, и ежевика, и дикая смородина. Голодными из леса не возвращались: вот дикая морковка под кустом, вот картошка со сладким вкусом, напоминающим пареную репу, а тут же срезанные грибы-сыроежки, которые мы с дедом поедали с солью и свежим хлебом, прихваченными с собой "для притравки голодухи". Уставшими возвращались к полудню, но с полными корзинами грибов, да берестяными туесами, до краёв наполненными разными ягодами.
          Вот бабане хлопот-то прибавлялось. Успей-ка грибы перебрать, перемыть, почистить, да и ягодам применение найти надо.
         – Полоть* лесу притащили, чертяки, –  аккуратно опрокидывая принесённую снедь по тазам да вёдрам, нарочито недовольно ворчала баба Анюта и тут же деловито толковала,  –  таперича будет чё девкам да унукам в город отправить, всё ж домашнее, не магазинное.
          У стариков было три дочери, мамка моя, тётя Дуся да тётя Гала, три внучки и я, один–единственный внук, Сенька. Имя мне дали в честь прадеда, Семёна Васильевича, заслуженного ветерана-пехотинца, дошедшего аж до самого Берлина.
         Предвидел дед, что гостей всегда будет полон дом, и отгрохал в своё время хоромы в три комнаты, с просторной кухней и светлыми  сенцами. Бывало, как съедутся все родственники, так дом, на короткое время обретавший тишину и покой, опрокидывался с ног на голову от шума, колготы, девчачьих каприз да бесконечного ворчания бабы Анюты.  Не любил я этой сутолоки, а вот когда все разъезжались, наступала  благодать для меня и деда.
А какой народ в Алтуфьево! Добрый, отзывчивый. Если уж свадьба, так все на свадьбу, похороны – и здесь в тяжёлую минуту на помощь придут. А как хохмили! Пусть где-то грубовато, но от души, без обиды.
        Много обитателей было в нашем деревенском доме, много интересного происходило в нём, да и в Алтуфьево тоже. Вот я и расскажу Вам о нашем житье-бытье.
                Муха
        Мухой звали старого пса, которого дед когда-то привёз от своего друга–сослуживца Мухама из Туркмении, к которому он ездил 16 лет назад. "Свидимся ли кады, так напоследок нады–ть покалякать о многом!" – говорил дед бабане перед отъездом. В армии друга все звали Мухой, вот  кобеля и назвал дед в честь своего старого сослуживца. Огромный алабай  был  размером  с крепкого телёнка. Строгий и суровый взгляд из-под приспущенных век, клыкастый оскал, купированные уши и хвост придавали ему такой устрашающий вид, что не всякий пожелал бы встретить на своём пути такого зверюгу. Порвёт! Сидел Муха на толстой цепи в отдельном вольере. Еду да воду ему приносил только дед. Баба Анюта боялась к нему лишний раз подходить, и всякий раз, проходя мимо вольера, с перепугу подпрыгивала от внезапного "гав!" и начинала пискляво причитать:
          – Вот паразит, напужал в усмерть... чтоб ты издох, за-ра-за-а! – потом долго бранила деда, проклиная тот день, когда тот притащил этого «паразита».
        Перед сном мы выходили с бабаней ко двору на скамейку, грызли семечки да потихоньку болтали. Я ей про школу, про друзей рассказывал, она, чаще всего, что-то забавное из своего детства припоминала.
        Смеркалось. Постепенно ночь набегала своей кромешной тьмой. Лишь затерянные в ночном пространстве огоньки от сельского тока тусклыми фонариками подтягивались к нашей одинокой скамейке, да сиротливая лампочка, пригвождённая дедом на углу дома, собирала возле себя тучи летающей нечисти.
        Не услышали мы с бабаней скрипа распахнувшейся калитки. Громкое «Гав-гав!!!»  моментально вернуло нас в реальность из наших воспоминаний. Не помню, как я сорвался со скамейки, как оказался на деревянном столбе, одном из тех, что "без пользы" стояли вдоль нашей улицы. Руками и ногами я врос в древесину и боялся смотреть вниз не потому, что где-то шарахался этот зверь, а, больше из страха высоты. Наконец, осмелившись, я сверху посмотрел в сторону бабани. Та бледная, напуганная, скованная страхом быть покусанной, а, может, и съеденной, стояла на скамейке по стойке «смирно».
        Тут из калитки вышел дед. Увиденная им картина, заставила громко окликнуть Муху: «Ко мне!!!», но почуявший свободу пёс, не собирался так скоро возвращаться к хозяину. Он ошалело носился по поляне кругами. Легко владея огромным телом, он подпрыгивал на мощных лапах, задирал клыкастую пасть, пытаясь на лету поймать летающую живность. А то вдруг начинал кувыркаться по траве, поднимая лапы вверх, но тут же вскакивал и неистово тёрся шеей о почву, пытаясь избавиться от ненавистного ошейника.      
Загулявшийся допоздна по подружкам-курочкам соседский петух Топтун едва не лишился полностью радужного хвоста. Он улепётывал от оголтелого пса, увёртываясь короткими прыжками, затем высоко взлетал, по-петушиному возмущаясь собачьим беспределом.
Муха подскочил к злополучному столбу, временно осёдланному мною, начинал поскуливать, стачивая когти о железобетонную подпорку. Потом переметнулся к скамейке, обнюхал бабу Анюту, по-доброму прошёлся шершавым языком по торчащим из шлёпанцев пальцам ног, видимо, по-собачьи прося прощения за свои непристойные выходки.  Кое-как дедуле удалось зазвать Муху в вольер в миг добытым откуда-то мослом, чтоб освободить от страха двух пленников огромного пса.
          – Ах, ж ты, старый ты пень! – подавая деду руку, чтоб спуститься со скамьи, плакала бабаня. – Вишь чё учудил, супостата  этого натравил! – причитала она сквозь слёзы. – Сожрал бы  пёс смердящий, не поперхнулся бы, ирод этакий! Ты куды смотрел, шляпа? – стукнув деда со всего маху по затылку, в гневе спросила бабаня.
          – Да я чё, Анютушка, – дед всегда так ласково называл бабаню, когда хотел повиниться перед ней. – Я эта.. я не знал, лапушка, что вы с Сенькой тута, я ж думал, вы ужо дома, – продолжал оправдываться он.
          – Тута! Ужо! – безжалостно передразнивая деда, кривлялась баба Анюта. – А ну, доставай унука, балбес, не то свалится! – крикнула она.
          – Щас, Анютушка, щас, сию минутку, вот только лесенку притащу! –суетился дед.
          – Унучек, Сенька! – кричала бабушка снизу. – Погодь манёшки, дед лесенку принесёт, сымет тя!
          – Бабань, сколько раз тебе говорить, не «унучек», а "вну-чек", – от безысходности членораздельно кричал я.
          – Ой, да ладно, он ещё учить удумал! Висит как сопля, а всё в науку! –  махнув рукой, съёрничала баба Анюта.
          Через минуту подбежал дед, держа в руках высокую лестницу.
          – Сенька, табе клюва не хватат, – смеялся он. - Ты так на дятла похож, который тук-тук-тук! – издевался дед.
          – Я те щас постукаю! Насмехатся ещё, старый! – снова добавив деду порцию подзатыльников, проворчала бабаня.
          Дед пристроил к столбу старую лестницу и начал проворно, по-молодецки  подниматься вверх по шатким ступеням.
          – Ишь, как вЫсоко занесло тя... да без когтей! Можа, эта...  лампочку заодно вставишь в фонарь-то? А, Сеньк? – с деловитой издевкой шептал дед, задрав голову, чтоб бабушка не услышала. – Сенька, ну-ка, расслабьси, милай. Что ж ты эдак вцепился, мне ж  тя не снять отседа.
          Я постепенно расслаблял онемевшие от напряжения руки, и поочерёдно спускал то одну, то вторую ногу на ступеньки лестницы. Так потихоньку с поддержкой деда я оказался на долгожданной земле.
          Бабаня ещё долго ругала старика. Ну как же!? «Чуть унука не сгубил!"

полоть* - половина


 
http://www.proza.ru/2011/11/20/770