Между прошлым и будущим

Из русской народной песни призывника:
"качается вагон, качается перрон,
и Армия салаге улыбается..."

     В то памятное утро 10 мая 1974 года было по-весеннему тепло и солнечно. Это был день моего призыва в СА. Я еще не знал, в каком месте СССР, и в каких частях буду служить. И даже когда нас, почти 200 человек, обезличенных стрижкой под ноль, с 3-х дневным запасом еды, - у кого в чемодане, у кого в рюкзаке, а у кого-то в хозяйственных сумках, - привезли на грузовых машинах из призывного пункта Мытищ в аэропорт «Домодедово», и усадили в самолет, даже тогда я ничего не знал. И лишь, когда по рядам пролетел слушок: «Ура, летим на юг, к морю! », и все оживились и заулыбались, - ни у кого почему-то не возникло никаких сомнений, что летим именно к Черному морю, в теплый Крым, - я обрел какую-то определенность. У всех парней на лице читалось: "Повезло, будет море и тепло"

        Часа через четыре, когда по всем расчетам должны были видеть крымский пейзаж, одуревшие от духоты и гула четырех моторов, мы начали недоумевать и хмуро допытываться у сопровождающего офицера, - судя по красной эмблеме пехотинца, - о месте приземления. Бесполезный номер. Он загадочно улыбался, с хитрецой поглядывал на нас, и повторял: « Будет, будет вам крымское тепло и море». Через 9 часов тесноты, духоты и шума четырехмоторного «ИЛ-114», мы приземлились в. . . Хабаровске. Вот тебе бабушка и Юрьев День! Где море?

          Однако через полчаса снова летели, но на юг или на север, то нам было неведомо и от того тревожно. Терзаемые неизвестностью строили догадки: ё-маё, неужто на север, на Колыму, а если - не дай Бог! - на какую-нибудь Землю Франца-Иосифа? А Земля эта мне вспомнилась из-за рассказов одного дембеля, которые их травил на проводах друга. О, условия там были столь суровые, что солдаты, чтобы как-то забалдеть, якобы ели гуталин с хлебом. Сказки, наверное, но иди, проверь.

           Примерно через два часа в иллюминаторах заблестело море, а на скучных лицах призывников глаза. Приземлились. . . во Владивостоке. От сердца отлегло. Тихий океан! Звучит величественно и успокаивающе. Я тут же вспомнил дядю Лёшу, маминого брата. По её рассказам служил он на ТОФ в конце 50-х. Отслужив, появился в деревне статным моряком-красавцем с лихо закрученными усами. На такого жениха приходили смотреть девушки из соседних и дальних деревень. Но не долго моряк щеголял усами. Они почему-то очень не нравились его младшему брату, Тольке, которого дед, ехидно передразнивая бабку, за её чрезмерно выражаемую любовь к последнему в многодетной семье ребенку, называл, а за ним и вся родня, не по имени, а «милый мальчик». И он в одну из праздничных ночей, пока брат Лёня крепко спал после литра деревенского самогона, подкрался - и срезал всю красу моряка! Деревня много лет потом не могла забыть эту историю, потому что дядя Леня, как только выпивал лишку, непременно вспоминал обиду, хватал кол и бегал по деревне за «милым мальчиком» до тех пор, пока не выдыхался и не засыпал где-нибудь на сене, заботливо подстеленной женой-дюймовочкой, поскольку перенести его в дом, сил у нее, достававшей ему лишь до пупка, не хватало. Странно, но воспоминания о родственнике, который когда-то служил в этом краю, меня согрели и взбодрили. Настроение снова поднялось, как говориться надежда умирает последней.
      
    Во Владике, уже к вечеру, погрузились в плацкартный вагон, и поезд медленно пополз, явно удаляясь от моря. Снова гасла надежда на службу у теплого моря. Зажевав без аппетита домашний пирожок и кусок сырокопченой колбасы, и запив в туалете водой из-под крана, я уложил мешок с почти нетронутым 3-х суточным, а реально недельным запасом еды, под голову. Лежа одетым на голой полке, пытался в окне увидеть нечто, что мне хоть как-то подсказало бы куда нас везут. Однако ничего кроме бесконечного склона сопки не было видно - ни справа, ни слева. Казалось, поезд вполз в промежность первой сопки, да так там и застрял, лишь иногда сладострастно извиваясь и подергиваясь.
 Долгий перелет на край света, волнения и гадания, порядком притомили, и я с удовольствием вытянул ноги, да так, что перекрыл проход королевским их размером. Да-да, я не описался, именно "королевским размером" .
Подростком я стеснялся своего размера ног. Не могу забыть, как тщетно искал ласты для подводной охоты. В очередном магазине «Спорттовары» состоялся такой вот диалог с молоденькой продавщицей.
- Есть ласты большого размера? – спрашиваю, скорее для очистки совести, и без всякой надежды.
- Есть, – обрадовала совсем молоденькая продавщица.
- Большой? Наверное, 44-45? - спрашиваю с иронией.
- Ну, да – отвечает она.
- Ну, разве это большой? - говорю насмешливо.
- А какой же вам нужен? - недоумевает она.
- Ну, учитывая гидрокостюм, то, как минимум 47, - поясняю я ситуацию.
Сначала она растерялась, а потом вышла из-за прилавка, и с неподдельным интересом взирая на мои ботинки, ехидно спросила:
- И зачем вам ласты? !
Я покраснел, смешался и быстро ретировался из магазина. Так был приобретен ещё один подростковый комплекс неполноценности, правда, ненадолго. Благодаря англичанам я скоро перестал стесняться особенности своего тела, мало того, стал ею гордиться! Однажды, листая справочник «Не метрические меры», я с изумлением обнаружил, что мои тридцать с половиною сантиметров, - вы не забыли о каком предмете идёт речь? - соответствуют английской мере длины футу (foot), что переводится как «ступня, равный длине ступни короля»! То есть у англичан это был стандарт, эталон размера не просто ноги, а ноги королевской! Да, было чем возгордиться, а то и задуматься о корнях. . . Постепенно стук колес становился глуше, тише, и я не заметил, как уснул, и совсем не чувствовал как тыкались в мои ласты ночные шатуны-призывники.
  «Подъём! Всем на выход! ». Крепость сна рухнула. Вагон уже не дергался и наполнялся топотом и гомоном. За окном все та же темень. Прижав к груди припасы, гонимые и полусонные, десантировались в теплый и парной полумрак. В тускло-желтом свете сиротливого фонаря какого-то полустанка стояли несколько столитровых металлических бочек. Накрапывал дождик, и я с удивлением ощутили солоноватый вкус капель.

  Нахохлившись, мы озирались в надежде увидеть что-то более значимое. Однако, ни оркестра, ни встречающих с хлебом-солью не просматривалось. Но вот началось какое-то шевеление в рядах и, покачиваясь, на бочку под самым фонарем начал взбираться явно нетрезвый офицер. Толпа новобранцев ожила, и, кольцом окружив бочковой «подиум», стала гадать- упадет или нет.  Невысокий тощий капитан в мятой и местами засаленной форме,  был очень  стар,  как мне тогда казалось, и пьян. Наверное он в ней и спит, - подумал я, начиная подозревать в какую попал Тмутаракань. Мне стало грустно и жалко капитана, и себя. В какой-то момент он сильно покачнулся, и упал бы точно, кабы его не поддержал какой-то добрый малый. В конце концов, он встал на бочку, обнял правой рукой столб, а левой снял фуражку, обнажив плешь в обрамлении редких седых волос. На всем его облике лежала печать горечи честной жизни и до конца не сломленной тяготами службы гордости. Приветственно вскинул руку и, наклонившись вперед, словно желая прыгнуть в толпу, хрипло крикнул срывающимся голосом: «Сынки, вашу м. . . ь, поздравляю с прибытием в доблестную Советскую Армию! ». «Спасибо, отец! » - ответили ему несколько звонких голосов. Капитан сделал попытку сказать еще что-то, но ноги его вдруг подкосились, и - он свинтил вниз по столбу, завалившись меж бочек. Несколько человек кинулись его поднимать. На этом торжественная часть кончилась. Потом мы топали во тьме ночи с чувством тревоги, как у того еврея, что, отстав от поезда в какой-то глухомани, ищет почту, чтобы дать телеграмму: "Сара, где я? Беспокоюсь" .

      Не трудно догадаться, что происходило в наших душах. Переваривая «торжественность» встречи, каждый, наверное, спрашивал себя: «Ну, если так встречают, что же будет дальше? ». И в меру своей фантазии, подогреваемой остаточным хмелем, рисовал перспективу по принципу «чем дальше в лес, тем больше дров».

      Вдруг, я услышал, как офицер обронил негромко: «Вы в Краскино, утром все увидите и поймете». Но, несмотря на то, что стал известен обратный адрес для телеграммы, это никоим образом ситуацию не проясняло! Ну, и что такое Краскино? Кто-нибудь когда-либо слышал, где это, что это такое? !

        А между тем, занятые невеселыми мыслями, мы и не заметили, как перестал крапать малосольный дождь. И если не считать там и сям мерцающих, но ничего не высвечивающих желтых огоньков, то мы ничего не видели и не понимали, что вокруг и куда ведет дорога, а посему обреченно, подобно слепым Брейгеля, шествовали угрюмою и нестройную толпою то оступаясь, то  роняя поклажу и чертыхаясь. Но из множества чувств, одолевающих нас, было одно общее – чувство тревоги, которое, к счастью, глушилось нарастающей усталостью.

      Земля и воздух, запахи и звуки, свет и тьма, дождь и тишина, - всё было новым и чужим. Одним словом – чужбина! Слово это читанное в книгах, но в полной мере не постигнутое, волей-неволей пришло на ум и оглушило меня. Какое неприятное слово, - подумал я, - недаром рифмуется со словом «дубина»!

      Знает ли читатель, что от Москвы до Владивостока более 9 тысяч километров? Когда я это вспомнил, да учел время, проведенное в ползучем поезде, и его скорость, то выходило, что нас привезли за 10 тысяч километров! Расстояние поражало воображение, и я подумал, что увижу и услышу близких лишь через невообразимые два года, а может быть и никогда. На какое-то мгновение ко мне вернулось из детства давно забытое чувство сироты. Потом оно ушло, а внутри еще больше сжалась та пружина готовности терпеть и преодолевать, что была взведена, когда последний раз обнял маму, и, сглотнув комок подступающих слез, обещал вести себя благоразумно.

         Сколь долго шли, уж и не помню, но колонна пленников призыва встала, когда из темноты проявились контуры серого одноэтажного здания без архитектурных излишеств. В детстве точно такое я видел в своём рабочем поселке с красивым названием «Царз» на территории колонии для несовершеннолетних. Название поселка происходило, конечно, не от слова царь, а было аббревиатурой «центрального авторемонтного завода». Но об этом я узнал много позже, а до того очень даже гордился его необычным названием. На пример, в пионерском лагере, где в основном были москвичи, на вопрос «где живешь? » все, как правило, отвечали: «в Москве». Я же с чувством мстительного удовлетворения отвечал: « в Царзе! », и наблюдал в лицах недоумение и любопытство, но никак не насмешки, которыми меня награждали, когда я, спасибо бабке, по деревенской привычке говорил «ась, вчерась, третёвось, намедни» и тому подобные слова.

      Проступившая на фронтоне надпись «Клуб» цвета линялого кумача, меня нисколько не удивила. Ну, клуб. И что? Удивило другое. Странное, однако, место для такого времени, – подумал я, наблюдая, как офицер ключом открывает входную дверь. Мне и в голову тогда не могло прийти, что этот храм армейской культуры - место нашего ночлега! Вот здесь до утра перекантуетесь, - объявил офицер, - а сейчас оправляйтесь и заходите. После небольшого замешательства и маленьких дел мы понуро пошли в клуб, чтобы культурно кантоваться.

        Как это часто бывает, всё переменилось в один миг, внезапно хлынувший дождь вялое движение в клуб превратил в увеселительное мероприятие. По доброй русской традиции, поминая чью-то маму, мы разом кинулись к дверям, и организовали толчею естественного отбора. Что поделаешь, как сказал бы известный персонаж, даже самые умные из нас прежде не ходили строем.

      Офицер, подобно древнегреческим стоикам-философам, мраморные бюсты коих я много раз видел в музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, бесстрастно наблюдал флуктуацию жеребьиной активности, очевидно полагая, что молодым организмам разрядка только на пользу.

      Выборовшись в ярко освещенное помещение, возбужденные и потерявшие остаток опрятности, мы обескуражено озирались, надеясь увидеть какие-либо приготовления к киносеансу или ночевке. Хотя, чего там осматривать-то? Ничего, кроме рядов деревянных кресел и сцены с экраном, не было, но было тепло, сухо и не капало. Кто-то - из тех счастливчиков, что умудряются во хмелю пройти путь от проводов до первой солдатской бани - пробубнил: «Во, щас кино крутить будут до утра». Но темные бойницы будки киномеханика не подавали никаких проблесков жизни, и было ясно - «Кина не будет».
- Располагайтесь, отдыхайте, до утра еще долго, - сказал сопровождающий, демонстрируя, по-видимому, верх армейского гостеприимства.
- Что, прямо здесь, на полу? – спросил кто-то, все еще надеясь на нечто лучшее, например, на койку в казарме или на худой конец, на матрац.
- Привыкайте, - отвечал офицер, а через пару минут неожиданно и весело объявил: «Отбой! », и, погасив яркий свет, вышел, заперев дверь на ключ. Поскольку очереди за матрацами не наблюдалось, расположились прямо на сцене.

       Стали укладываться. Тихо бубня, кое-где продолжили корешиться, что-то обсуждая, и щедро угощая друг друга из почти нетронутых продуктов, которые, несмотря на невероятно далёкий, но скоротечный путь, мы не успели съесть. (Ох, как же мы об этом потом жалели!) В моём мешке была страшно дефицитная по тем временам сырокопченая колбаса, любимые пироги с капустой, несколько банок рыбных и мясных консервов, галеты. Однако на мой призыв угощаться никто не откликнулся. Все конечно догадывались, что завтра продукты могут уже и не понадобиться. Конечно, было бы жалко их выбросить, но, увы, никому кусок в горло не лез, да и отсутствие воды и клозета не поощряло аппетита.
Сцена, живописно усеянная телами призывников, в тусклом свете ламп аварийного выхода являла нечто среднее между полем битвы и цыганским табором. Потихоньку все угомонились, впали в дрёму, а кто-то даже похрапывал. Вот счастливчики – думал я, - то ли нервы такие крепкие, то ли не успели «просохнуть».

      Свернувшись в середине сцены в позе эмбриона, я вдыхал с пола гуталинное амбре с привкусом пыли, и радовался, что на мне теплый шерстяной пиджак - толстый и мягкий. В то же время сожалел, что не поддел свитера, а еще лучше не давил бы форс, а надел телогрейку, как некоторые, тепло и не жалко. Но я был неисправимым пижоном. На ногах блестели почти новые черные туфли, правда дешевые и отечественные, но вида вполне приличного. Кроме того, перед выходом из дома облачился в свежую белую рубашку и черные, слегка расклешённые брюки, пошитые в ателье с соблюдением всех тонкостей брючной технологии. (О, во времена развитого социализма иметь настоящие брюки было непросто.) В 20 лет покидая дом аж на 2(!) года, я думал, что всё, что носил, мне уже никогда не понадобится. Ах молодость, 2 года казались таким огромным сроком, после которого, как я полагал, вернусь совсем другим. Да и мода, наверняка изменится так, что по-любому придется обновлять гардероб. Ха-ха-ха, гар-де-роб! Красиво, солидно звучит, а на деле вещей было не как сейчас, когда и не помнишь всего, что имеешь, а раз, два и обчелся. Наряд завершал, невесть какими судьбами ко мне попавший, иностранный пиджак, кажется, чешский, экзотического песочного цвета с коричневыми крапинами. Ко всему прочему, голова моя покоилась на стареньком - сейчас бы назвали раритетным, винтажным – сидоре. В 1952 году с этим солдатским рюкзаком демобилизовался мой отец, и каким то чудом сохранился после его ухода из семьи, когда мне было 4 года.

          Никогда прежде не приходилось мне спать на голых досках. Казалось, уснуть на них можно было разве что после разгрузки вагона угля. Я лежал и предавался воспоминаниям. Невероятно, но не прошло и суток, как я добровольно, мало того после третьего напоминания военкомату о своем существовании, расстался с комфортной жизнью, где был любим и волен делать всё, что желал. Уже год как я окончил техникум, работал по специальности и зарабатывал достаточно, чтобы не сидеть на шее у мамы, одеваться и развлекаться. Жизнь моя была наполнена чтением книг, любимой работой, походами в театр и на кинопремьеры, вечеринками с друзьями, свиданиями, регулярными тренировками в Лужниках в группе атлетической гимнастики.

           К маю 1973 года почти все друзья и погодки уже были в армии, и я был уверен, что тоже буду вот-вот призван, так как хотелось быстрее отдать почетный, как искренне тогда считал, долг, чтобы продолжить образование без оглядки на армию. Но майский призыв ушёл, а повестки я так и не получил. Поехал в военкомат. Встретили неприветливо, мол, чего паря беспокоишься, когда надо тогда и призовут. Да, сейчас трудно такое представить.
- А почему не забираете? - спрашиваю.
- А ты кто? Тебе сколько?
- Призывник, 19 мне уже, я уже переросток.
- Комиссию прошёл?
- Прошёл, а толку-то.
- Щас проверим. Долго искали мое досье, потом изумлённо чесали репу.
- Вот дела! Ты же числишься в загранплавании на три года! Если бы не приехал, так бы и плавал.
- Ладно, парень, мы это легко исправим, жди повестку осенью,

Прошла осень. Снова еду в военкомат. Опять чешут репу, недоумевают, как получилось, что забыли выслать повестку. Вы можете себе такое представить сегодня, когда из года в год хронический недобор? В общем, пролетел я с армией ещё и осенью, как фанера над Парижем. В апреле, понятное дело, уже не надеясь на военкомовский «порядок», поехал брать повестку. Так эти чудаки не хотели мне её давать! Мол, получишь как все, по почте. В общем, не без труда, но уехал с повесткой на 10 мая. Вот такой подарок сделал на 20-летие, и на вопрос: «Что для вас значит Армия? » с чистой совестью мог отвечать: «Подарок! »

        Думы о прошлом и настоящем начали путаться, рассеиваться, трансформироваться в грёзы, и я не помню как уснул. Проснулся от топота и великого и могучего. Чуть приподняв веки увидел: в дверь запасного выхода,  матерясь, вваливались солдаты. Вид их был странен: кто-то был одет, а кто-то и с голым торсом, и в странных черных тапочках - я таких никогда не видел! Надо сказать, в то время мат действовал на мою психику угнетающе. До того в таком количестве я не слышал его и в детстве, даже субботними вечерами от пьяных мужиков рабочего поселка.

       Раз, два, три, четыре, пять… Посчитав «гостей», я уж было подумал, что дело пахнет керосином, т. е. мордобоем и грабежом. Но они спокойно и деловито, как победители на поле боя, расхаживали меж тел и внимательно рассматривали «трофеи». Я на всякий случай сел, поставив мешок с харчами пред собою – наверное, на случай откупа, и стал прикидывать, с кем можно заключить оборонительный союз, но понял – поздно пить боржоми, и надо рассчитывать только на себя. Стал ждать дальнейшего развития событий. Где-то в полумраке послышалось вежливое: «Эй, землячок, тебе пиджак нужен? Нет? Ну, тогда снимай, земляк» Судя по сопению и шуршанию, земляк не в силах был отказать и безропотно его снимал. В другом месте шло живое обсуждение: стоит ли вот в этаких брюках ехать домой на дембель? Пришли к выводу, что стоит, но придется повозиться с их чисткой и глажкой. Крепкий парень в круглых очках, судя по всему занимавшийся борьбой, поднялся с пола, спрыгнул со сцены и пошел в глубь рядов кресел. Следом увязался один, и уговаривал: «Парень, дай свитерок, завтра все равно отберут, а мне на дембель нужен, придет время, также будешь шмотки добывать». Но тот молча уходил в глубь темного зала. Проситель махнул рукой и вернулся на сцену в надежде найти замену.

      Постепенно по всему полю сцены возникли очаги обмена мнениями, одеждой, обувью и продуктами. Не сказать, что это была а-ля Сорочинская ярмарка, скорее барахолка с элементами черного рынка, где преобладал не натуральный обмен, а в большей степени процесс дарения. На этом празднике жизни я почему-то оказался лишним: охотники за одеждой, бросали в мою сторону взгляд, и … обходили стороной. Поначалу это радовало, потом я задумался, а почему почти все вносят посильную лепту в дембельский гардероб, а я в стороне? Мне стало даже обидно: что я жлоб, что ли какой? ! Я открыл сидор и стал предлагать консервы, колбасу, печенье. Народ ко мне потянулся, харчи ушли в момент. Начал предлагать и нахваливать шузы, брюки, рубашку и пиджак. Но реклама не сработала. Несколько озадаченный я схватил за руку самого крупного, и спросил прямо: Пошто брезгуешь? Я же от души, добровольно, я же понимаю, что завтра это сгинет, так возьми ради бога! » он скептически посмотрел на мои 94 кг, 185см и ботинки 46 размера, хмыкнул и, махнув рукой, сказал с сожалением: «Земеля, да взял бы, да великовато уж больно».
   
      Собрав, что смогли, дембеля также неожиданно, как появились, ушли, оставив взамен несколько вонючих одеял, гимнастерок и солдатских брюк. Было очевидно, что гостей больше ждать не стоило, да и угощать, и одаривать их уже было нечем. И мы с чистой совестью уснули безмятежным сном, как могут это делать только те, кому уже нечего терять.

Скрежет клубной двери, как нашатырь, врубил сознание, и сон канул в Лету, а, судя по сильно затекшей руке, он был крепким. Громовая команда «Подъем! На выход!» встряхнула наш «табор». Подгоняемые офицером, пленники призыва быстро очутились на улице. Снаружи было солнечно и ветрено, но тепло. Мы разглядывали друг друга, - ночь внесла немалую лепту в изменение нашего облика, - словно видели впервые. Наконец построились, и лейтенант объявил, что идем на склад обмундирования и в баню, на довольствие поставят завтра. На вопрос «А в туалет можно?!» последовал ответ, вызвавший дружный гогот: «Можно Машку через бумажку. Оправка в части».
Подгоняемые разной нуждой, мы шагали наигранно бодро, и чем ближе к части, тем более бравый вид старались принять. А пока шли, я силился понять, что значит «Машку через бумажку»?
Через 15 минут миновали КПП части, и были отпущены на оправку. Скинув в кучу почти пустую поклажу, разбрелись, озираясь с любопытством осужденного, прибывшего на поселение. На территории части, которую не мешали видеть деревья, стояли три двухэтажные казармы, из темно-красного кирпича, такие я видел в кино, видно, им было немало лет. Напротив одной располагался плац, у другой - спортгородок, а рядом с третьей - одноэтажное серое приземистое здание, судя по всему, столовая. Около спортгородка был небольшой пустырь и, у забора, серый каменный барак с входом посередине и парой узких оконцев - это и был сортир-туалет-уборная-клозет, выбирай название по вкусу.
На полпути к уборной, на встречном курсе, со мной поравнялся среднего роста солдат и остановился. Рельефный торс его прикрывала линялая светло-голубая майка, заправленная в брюки, поддерживаемые узким и того же цвета ремешком из толстого брезента. Широко поставив ноги в сапогах гармошкой, он в упор разглядывал меня голубыми глазами с улыбкой хитрована на обветренном курносом лице. Голова его была непокрыта, если не считать небольшого русого чубчика. Остановился и я, смущенно улыбаясь ему в ответ.
- Откуда будешь, земеля? - спросил он неожиданно приветливо.
- Из Мытищ.
– О, москвич, а сколько служить? год, два? – продолжал он участливо спрашивать.
- Два. А тебе?
- Через неделю дембель, - широко улыбнувшись, ответил он.
- Ну, и как здесь служить? - я, конечно, хотел спросить про дедовщину, но не решился. А он вдруг посмотрел на меня как-то странно и ответил уже сурово:
- Мрак! Два года мрака.
Мне стало не по себе. Однако странно, – подумал я, - никаких следов мрачной службы не заметно: ни истощения, ни синяков, ни затравленного взгляда, ни вселенской грусти.
– Значит, говоришь, два года? – задумчиво переспросил он.
- Ну, тогда, - он выдернул из брюк тонкий ремешок и протянул мне, - держи, дарю!
От неожиданного такого поворота, я машинально протянул руку и коснулся ремня, в этот момент он весело продолжил, уже открыто усмехаясь:
- Бери, бери, чем два года этого мрака, лучше иди – он махнул рукой, обозначая направление, - вон к тому дереву и - повесься!
Сердце мое ёкнуло, но тут же нахлынула злость и я резко оттолкнул  «подарок».
- А ты чего не повесился?! - натянуто улыбаясь и злясь, что попался на разводку, буркнул я.
- Ну, как хошь, – рассмеялся дембель, довольный своей шуткой.
Он вдел ремень и пошел своей дорогой. Я тоже продолжил путь, но в ином состоянии духа. Однако шутка шуткой, а осадочек  остался, и, возможно, сыграл свою нехорошую роль в последующем происшествии.
Памятуя, что в каждой шутке есть доля правды, с грустью думая о величине её, наконец-то вошел куда «царь пешком ходит». Заведение напоминало вокзальную уборную г. Мухосранска только размера доселе невиданного , но с тем же «амбре» - смеси аммиака с меркаптаном  и обустройством, которое ассоциируется со словами «параша» и «тюрьма». Посередине каменной коробки  на сыром цементном подиуме  располагался двойной ряд дырок, разделенный невысокой перегородкой по всей длине. – А куда денешься, чистюля?! Привыкнешь, чай не сахарный, - мелькнула мысль. Легко сказать «привыкнешь». Да разве возможно привыкнуть к такому после домашнего светлого и чистого, теплого и удобного места отдохновения, со стопкой журналов: Химия и жизнь, Наука и жизнь, Юный техник, Техника молодежи, Моделист конструктор, Иностранная литература, Юность, Роман-газета, - да привычкой пользоваться теплой водой и мылом?!
По полу гулял весенний ветерок, шурша бумажным "листопадом". Стараясь не дышать через нос, и, особо ни во что не вглядываясь, выбрал место. Сильный сквозняк радовал - все-таки вентиляция. Но дуло и снизу - из дырки! - прямо в те уста, что не целуют, вызывая ощущение холода и незащищенности сокровенных частей тела. Но, слава богу, мне не было нужды засиживаться. Пожмыхав заранее припасенный клочок газеты – народная туалетная бумага того времени – до нужной степени нежности, я совершил известную процедуру и разжал пальцы. Внезапно из очка резко засифонило, и предмет вместо того, чтобы кануть вниз  прилип к пальцам. Желая от него  избавиться  я тряхнул рукой и раз, и два, и три и … он вырвался и полетел вверх! Нетрудно было догадаться, чем это вознесение могло кончиться, и я  гусиным манером  рванул с очка. Увы, при этом роковым образом сместился мой центр тяжести и я спикировал. Благодаря вытянутым вперед рукам, приземление было мягким, но не эстетичным, а главное неприятным - ладони ощутили мерзость нечистого пола. Рядом кто-то ржал. Я восстал во всей красе - в растерянности и со спущенными штанами, не смея грязными руками что-либо поправить. А предмет моего конфуза, меж тем, лежал на краю очка - именно там, где только что я сидел. Но мир не без добрых людей, кто-то протянул целый газетный разворот. Досадуя и злясь, привел себя в порядок, насколько это возможно было сделать без воды.

По дороге к вещевому складу, где мы окончательно расстались с последней цивильной атрибутикой, мною овладело предчувствие, что сегодняшний конфуз - всего лишь начало того множества трагикомических событий, что со мною обязательно произойдут во время службы в армии. Увы, предчувствие меня не обмануло...