Рваное Ухо

1
Уже волк умылся, и петух спел. Васёк сладко потянулся и прислушался: в предутренней рани монотонно гудел огонь в печи, и на улице звонко циркали в подойник тугие струйки – мамка доила Марушку. Малец скатился с койки, прошлёпал босиком по прохладному полу и глянул в окно: за пёстрыми ситцевыми шторками начинало ясниться. В хате – никого: батька со старшими братьями засветло погнал колхозных коров на дальнее пастбище, а ему, как меньшому, дал поспать подольше, потому что сегодня его черёд пасти деревенское стадо.
Скрипнули сенцы, и в хату вошла мамка, держа в руках глиняный горлашек. Улыбка заиграла на её лице:
– Сыночку, ты на-к, налей себе сыродою, – любуясь чадом, ласково сказала она, – а я живо тебе снедь соберу.
Полилось в кружку, запенилось Марушкино молоко. Василёк отломал край чёрного, как земля, хлеба и, поднеся кружку ко рту, втянул ноздрями тонкий дух молодого сена: ох, и душистое, сытное коровкино молоко! Благодарствуй, кормилица! И с наслаждением опорожнил всё до дна.
За шторками уже розовело. В хлеву нетерпеливо замычала Марушка. Ей эхом отозвалась соседская корова. Запели калитки – хозяйки выгоняли из дворов своих чернушек и белянок. Пора. Мамка подала холщовую сумку и по обычаю перекрестила и поцеловала на дорогу сыночка в лоб. После чего, привычно закинув котомку за спину, парнишка с большим воодушевлением заторопился на выпас, вполне сознавая важность возложенной на него задачи.
Ещё по-утреннему прохладно и свежо, но солнце уже начинает припекать. Вполголоса переговариваясь, коровы неспешно шлёпают по тёплой и мягкой, как перина, просёлочной дороге, оставляя позади дымные чёрные хаты. До самого края земли золотятся по бокам богатые колхозные угодья. В отдаленье темнеет зубчатый край бора. Идёт вслед за скотинушкой мальчуган, беззаботно насвистывая себе под нос. Бурёнки вальяжно оглядываются, добродушно кивают головами:  гоже, гоже, так-то идти веселей.
Пока дошли до места, ветерок разогнал белоснежные нагромождения облаков. Знойная в пояс трава заблестела на солнце. Тучные коровы разбрелись по зелёному приволью и принялись лениво жевать сочную траву, смахивая с себя хвостами докучливых мучителей-слепней.
Сидеть пастушку не приходится. Когда какая-нибудь задумчивая бурёнка убредает слишком далеко от стада, он настигает мечтательницу и отрывает от дум звонким щелчком кнута, возвращая обратно. А если немного зазеваешься – то найдёшь иную корову где-нибудь в олешнике: в самую чащу забьётся, от мух спасаясь.
Медленно подступал душный полдень. Ноги у Василька уже гудели от непрерывной ходьбы. Он притоптал траву и примостился под размашистым берёзовым шатром. Его выбеленные солнцем волосы были влажными от пота. Обгоревший нос шелушился. Круглое с веснушками лицо пылало. Эх, сейчас бы в самый раз окатить себя ледяной водой, а ещё лучше бухнуться с разбегу в студёную речку! Да только что зря мечтать? Коров ведь не бросишь…
Да, тяжёл потовый труд пастуха! И в дождь, и в зной всё на ногах, всё пёхом. Только Васильку не навыкать. Батька его, Севостьян, сам всю жизнь в пастухах ходил и сына с измлада приучил кнут в руке держать. Колхозных телушек строгий родитель почитал равно, как своих родных: каждой имя памятовал, про повадки их всё знал, и как лучше накормить рогатушек, чтобы они давали больше удою и притом лучшего качества.
Из пастушьей сумки Васёк достал нехитрую снедь, собранную заботливыми мамкиными руками: окрайчик ржаного хлеба, сваренные вкрутую куриные яйца, несколько картошин в мундире, огурец, перья зелёного лука, шмат сала. Откупорив бутыль со сладковатым на вкус перебродившим берёзовиком, жадно припал к горлу. Утолив жажду, взял пупырчатый огурец, но прежде, чем надкусить тугую мякоть, привстал, убедился, что все бурёнки поблизости, и прилёг на траву. Только теперь со спокойным сердцем пастушок приступил к трапезе, смачно захрустев огурцом. А весь мир вокруг потонул в море всевозможных звуков. Где-то на недосягаемой высоте, почти под самым солнцем, льются райские песенки невидимого глазу жаворонка. На краю поскотины в топком болотце лениво квачут лягушки. В своей «кузнице» на краю бора усердно барабанит, работает неутомимый  дятел. Каждое Божье творение было занято своим делом и по-своему благодарило Создателя за то, что тепло ему на свете белом.
Вдруг где-то совсем рядом раздался тревожный крик чёрного дрозда: «чень-чень-чень». К нему «возмущённым» теньканьем присоединилась и зорянка. Тяжёлые на подъём бурёнки, всполошившись, сбились в кучу, став рогами наружу, и беспокойно зафыркали.
Васёк же безмятежно доедал огороднину и уже примеривался к салу, но услышав позади себя шум, оглянулся. Из кустов высунулась худая, как дрын, собака и стала «стрелять» по сторонам жёлтыми глазами. Грязно-серая пёсья шерсть торчала клочками, обтрёпанный хвост весь облеплен репейником, одно ухо стояло торчком, второе же было порвано и висело, как тряпка.
– Что, Рваное Ухо, есть хочешь? Иди сюда, не бойся, тут на двоих хватит, – дружелюбно подозвал худобу пастушок.
Собака застыла на месте, пристально вглядываясь в человека пронзительно-зоркими глазами. И тут Василёк увидел окровавленную заднюю лапу, в которую мёртвой хваткой вцепился ржавый капкан. Жалость с нестерпимою силой охватила мальчика. Он встал, с бьющимся от волнения сердцем приблизился к бедолаге и осторожно погладил по голове:
– Больно? Я помогу тебе, только придётся немного потерпеть.
Будто уразумев слова, закапканенный зверь послушно лёг на бок и отвернул морду. Он так и лежал, не шевелясь, пока мальчонка воевал с зубатиной, присосавшейся, как пиявка, и только дрожь, пробегающая по выпирающим рёбрам животного, выдавала, какое страдание ему приходилось претерпевать. Из золотистых собачьих глаз текли слёзы!
Снять капкан оказалось делом нелёгким. Тут нужны были крепкие руки. И парнишка совсем было отчаялся, но на помощь пришла смекалка: разомкнуть железные челюсти можно при помощи ножа!
Долго прикипевший ржавый болт отказывался покидать своё вместилище, но Васёк с упорством сопел над коварным приспособлением до тех пор, пока оно не сдалось и не распалось надвое.
– Всего-то и дел! – счастливо улыбнулся он. И с размаху забросил железный лом подальше в кусты.
Собака, пошатываясь, поднялась и осталась стоять, подогнув больную лапу и сверкая глазами на пастушью торбу: голод был беспощаднее боли.
Паренёк бросился к еде и, располовинив хлеб с салом, положил угощение перед худобой:
– На, ешь!
В одно мгновение харч пропал в голодной глотке, и собака ткнулась сухим горячим носом в детскую руку, сжимавшую остатки обеда. Выхватив и проглотив добычу, разбойница тщательно обнюхала рубаху на теле мальчика и на всякий случай сунула морду в лежащую на земле торбу – поживиться больше было нечем: кроме лука ничего не осталось.
– Больше ничего нет…– виновато развёл ладони Васёк.
Доходяга долгим взглядом посмотрела на своего спасителя и беззвучно скрылась в густой траве.
И тут пастушок вспомнил про коров! Пока он вызволял из капкана собаку, прошло время дневной дойки. Бабы, поди, заждались своих ненаглядных кормилиц. Схватился он за кнут, глядь: а стада-то и нет! Коровы, как сквозь землю провалились! С лица сменился Васёк, растерянно глядя по сторонам и не имея сил сдержать подступивших слёз: «Ой, лихо! А что, если коровы в болото забрели да там и сгинули? Как он объяснит хозяйкам, что проглядел бурёнок? Уж лучше самому сгинуть в болотных туманах, чем воротиться в деревню без стада!»
Мамка же в это время с нетерпением ждала своего Василёчка на краю деревни и, не дождавшись, пошла навстречу. Нашла его на выгоне испуганного, зарёванного, и успокоила, что коровы давно уже сами дорогу нашли и вернулись к своим хозяйкам.
– Чай, разморило на солнышке, уснул, родимый? – ласково потрепала она чадо по соломенным вихрам.
– Угу, – пробормотал Васёк и не стал выдавать свою тайну.
– Не кручинься, сынку. С кем не было. Люди простят.
Бабы и впрямь не ругались. Зато старшие братья долго насмехались над горе-пастухом, от которого убежало стадо. А Васёк ничего не рассказал им о бродяге, угодившей в капкан, опасаясь, что братья засмеют его за то, что он ей обед весь скормил, а сам остался голодным. Хватит и так с него насмешек.

2
Рыжая лисица-осень уже осторожно бродила по лесу, оставляя свои метки: то осинка запылает на пригорке, то берёзка зазвенит золочёными подвесками. Василевы братья частенько наведывались в лес – самая пора охоты на лис. В эту пору на подошвах лап у лисы отрастает «зимняя» шерсть, и она становится уязвимой: пока шерсть короткая, больно ступать, будто по иголкам, и поймать лису можно чуть ли не голыми руками. Васька с собой не брали, посмеивались над ним:
– Ну, какой с тебя охотник? Подрасти сперва, а то ростом с сидячую собаку.
Мамка же утешала сына:
– Детка, ты на братьёв не серчай. Это они так, языки чешут. А в лес тебе и впрямь не надо. Там волк объявился. На прошлой неделе в деревне овцу зарезал, на этой – телёнка. Мужики сговорились лес прочесать.
– А какой он, волк? – живо поинтересовался Васёк.
– Ну какой-какой… Серый… Свирепый… На собаку похож, только больше, и шерсть у него, как шуба, а глаза горят. И ещё он очень осторожный: редко кому удаётся увидеть его. Да и не дай-то Бог. Я после войны как-то встретила его, разбойника. От старшей сестры возвращалась. Шла домой лесом. А за пазухой булку несла – сестра нам передала. Только слышу: вроде, как позади кто есть. Оглянулась… Матерь Божья! Волчище! Глаза горят, язык красный. Зарычал этак по-звериному, страшно, и – ко мне. Я – за палку и ну его бить! А он отбежит в сторону, но не уходит: чует хлебный дух. Что делать? Отломила кусочек булки, кинула ему. Думала, отстанет. А он – глыть, и опять рыкать: давай, мол, ещё. Ну, разозлилась я тогда! Страшно не за себя стало, а что сёстры малые голодными останутся из-за этого разбойника. Хорошо, спички при себе были. Чиркнула, и сухая палка сразу вспыхнула. Я с огнём – на волка. Завыл он так дико, протяжно, что аж душа в пятки ушла, и – шасть в лес. А я, сколько силочки было, припустила домой. Ну, и страху тогда натерпелась!
Весь день Васёк не отходил от окна и, увидав братьёв, возвращающихся из леса с добычей, со всех ног кинулся навстречу.
– Глянь, Васька, кого уложили! – бросив под ноги трофей, самодовольно забасил старший брат. – Ох, и силища у разбойника! Я по нему бью, а он на меня идёт. Только с третьего стрелу угомонился.
Долго малец не мог оторвать взгляда от убитого зверя, в остекленевших глазах которого застыла ненависть. Даже мёртвый он внушал ужас. Оскаленные клыки, как зубья чеснока, были крепкими, белыми. Протянул Василёк руку, чтобы дотронуться до густой, жёсткой шерсти, но одёрнул, испугавшись, что хищник очнётся и сомкнёт челюсти на его руке.

3
Давно лисица вернула свою прежнюю ловкость. Шёрстка на подошвах её лапок отросла. Теперь лапки были надёжно защищены от зимней стужи. Всякая лесная мелочь, как то ежи, мыши, ужи, змеи попрятались в своих норках. Да что мелочь! Медведь и тот захрапел в берлоге своей, потому что в лесу стало голодно и скучно. Последний лист замер на ветке, и зима рьяно взялась за дело: отвердила стужей землю и воды. Деревья, осыпаемые снегом, закряхтели от холода, безвольно опуская отяжелевшие сучья.
Как-то надумал Васёк на пастушные деньги, за пастьбу заработанные, всем домочадцам на Рождество Христово подарки купить. Как раз и случай представился: батька попросил помочь. Работёнка предстояла пустяковая: воз дровишек в районный центр свезти.
С вечера Севостьян наколол дровец, а утром увязал их ровно на санях и запряг Сивку. Одевшись-закутавшись, сбежал Василёк по скрипучим морозным ступенькам и зажмурился от яркого света! Горит алмазный снег. Берёза у забора вся в белом, роняет лёгкие, дрожащие в морозном воздухе, искорки.
Запрыгнул в сани малец и, натянув повыше рукавички, взялся за поводья.
– Эй, берегись! – крикнул, трогаясь по накатанной улице.
Ветер дует в лицо, обжигает. Приятно щиплет щёки мороз. Весело лететь на санях по поющему алмазному снегу!
Лошадка хоть и бежала неторопливой трусцой, юный возчик даже не заметил, как до места добрался. Стоять долго не пришлось – дрова зимой в ходу. На вырученные деньги накупил Васёк товару: цветастый платок – мамке, медовых пряников – себе и братьям, табаку – батяньке. Тут и погода стала ломаться. Солнце закуталось в тучу. Небо закосматилось, налилось свинцом, почти упав на землю. Ярмарка стала сворачиваться, люд – спешно расходиться. Надо было торопиться, чтобы метель не застала в дороге. И решил паренёк назад ехать коротким путём, через лес: чай, порожняком не увязнет в сугробе.
Сивка – кобыла послушная, всё с полуслова разумеет. Заелозили сани, заскрипели, сворачивая с широкого шляха, затряслись на ухабах-колдобинах, и вскоре дорога упёрлась в лес. Старается лошадка, тащит сани, а сама ушами стрижёт, каждый звук ловит. А кругом глушь такая, что сумерки средь бела дня. Толстолапые ели качаются в угрюмой задумчивости. Мрачно, дико.
Не проехали и полпути, как вдруг: что случилось с кобылой? Захрипела, встала, как вкопанная, глаза таращит, копытом бьёт. И тут словно обезумела: ноздри раздула, зубы обнажила и – на дыбы! Заржала, сколько силы, даже пена выступила на губах, и так рванула с места, что сани опрокинулись набок, а возница и охнуть не успел, как оказался в сугробе. Подхватился – а саней уж и не видать.
  Но благо – до родимого дома рукой уже рукой подать. Нашарил парнишка ушанку, нахлобучил на лоб, отряхнул с себя снег и по санному следу, проваливаясь, где по колено, а где и по самую грудь, потащился к селению.
Злится ветер, срывает с елей снежные комья, швыряет в лицо, мешает идти. Не успел Васёк отойти на несколько шагов, как из зарослей навстречу, как тень – свирепый волчище: глаза, как уголья пылают, от зимней бескормицы бока ввалились. Легко перемахнув через сугроб, встал зверь неподвижно поперёк дороги, сохраняя жуткое молчание. От страха Василь забыл, как кричать. Сердце у него замертвело, ноги приросли к земле. И, как назло, ни спичек с собой, ни палки, ни плётки. Как жизнь свою отвоёвывать у лесного бандита? Не шапкой же по морде бить! Сунул мальчонка онемевшую руку в карман и нащупал там один единственный пряник. Может, согласится зверь обменять человеческую жизнь на медовое лакомство? Бросил пряник хищнику. Волк, клацнув зубами и мотнув обвислым неровным ухом, не жуя, проглотил.
– Рваное Ухо! – вскрикнул паренёк.
Волк замер на мгновение, но тут же, не отводя пристального взгляда, стал приближаться. Васёк изо всех сил сплющил глаза, как будто это могло спасти от зубов хищника. Он был ни жив ни мёртв от ужаса, когда волк обнюхивал его карманы, всё ещё пахнущие сладостью, а потом горячим влажным языком коснулся окоченевшей ладошки…
Он так и стоял с закрытыми глазами, ожидая своего страшного конца, пока ветер не донёс человеческие голоса. Отважившись, наконец, разлепил веки и, разглядев приближающуюся повозку, слабо крикнул…
Очнулся Васёк только наутро, взмокший под тяжестью одеял. Горела тихим светом лампадка. Тепло гудела печка, и мама сидела рядом, не сводя с него своих больших выплаканных очей.
– Мамочка, а где волк? – прошептал он и замолчал, потому что в горле так закололо, будто в него натолкали гвоздей.
– Какой волк? – тревожно спросила мама, коснувшись рукой головы сына. – Это всё жар. Спи, детка, набирайся сил, никаких волков тут нет.
Василёк с облегчением вздохнул, зарываясь в подушку и закрывая глаза: уж не приснилось ли ему всё это?



2009 г.