Папа нашелся?

ВОСПОМИНАНИЯ

2. Папа нашелся?

По маминым рассказам, дорога до Талды-Кургана заняла почто месяц. Так как мы были лицами, жившими на оккупированной территории, то с нами и обращались соответственно. Везли нас в товарных вагонах под охраной, на станциях выходить не разрешалось, кормили отвратительно. Многие не выдержали такую дорогу. До Талды-Кургана доехало не больше половины.

Мама говорила, что она тоже не выдержала бы эту дорогу, если бы не я. А мне было все нипочем. Я если не спал, то молча игрался с тряпичной куклой, которую подарила мне мама одной умершей девочки. Я почти не плакал, а если и плакал, то негромко. Видно, давала о себе знать партизанская привычка не шуметь попусту. Все женщины завидовали моей маме, какой я у нее хороший сын. Мама мной очень гордилась.

По приезде в Талды-Курган нас поселили в огромный барак. Слушая маму, я примерно понимал, что такое барак, но не совсем. Мне казалось, что это что-то вроде длинного коридора, только заставленного кроватями. Но однажды мы смотрели фильм про немецкий концлагерь, и про жизнь несчастных в длинных, похожих на сараи, зданиях с двухэтажными нарами. Мама вдруг заплакала и сказала, что вот в точно таком бараке мы жили в Талды-Кургане. Только без колючей проволоки и вышки с часовым. Но с ежедневными перекличками и рытьем в личных вещах.

Маму сразу же определили санитаркой в военный госпиталь. Дело для нее привычное. В госпитале быстро разобрались, чего она стоила, и вскоре мама уже работала хирургической медсестрой. Ее очень ценили в госпитале, и иначе, как Анечкой, не называли. Так как меня не на кого было оставить, мама брала меня с собой в госпиталь и оставляла в какой нибудь палате на попечение раненых. Раненые меня очень любили и говорили, что я на них действую лучше любого лекарств, и предлагали начальнику госпиталя зачислить меня в штат, чтобы мне давали продовольственную карточку как взрослому. Начальник обещал подумать, но так и не додумался. А еще раненым очень нравилась моя мама, потому что она была красивая и веселая, и поэтому они не хотели нас отпускать.

Потом наш госпиталь перевели в город Самарканд и жить стало веселее. Тепло. Дыни, арбузы, виноград. Нас поселили не в барак, а в домик из самана, в котором были глиняные полы, крошечные окна и, самое главное, кран с водой. Остальные удобства были во дворе, который был огорожен от окружающего мира высоченной глинобитной стеной. Кроме нас, в доме жили еще несколько женщин с детьми. Детвора в основном была шумная и крикливая. А я по-прежнему молча игрался со своей тряпичной куклой  и улыбался. Маму мое молчание начало беспокоить. Соседки уже перешептывались между собой, уж не идиот ли я? Мама показывала меня разным врачам, и все в один голос уверяли ее, что нет, ее сын не идиот,  парень в общем-то нормальный, только ленивый, и что он обязательно заговорит. А было мне уже больше трех лет.

Однажды кто-то из женщин принес ведро морковки и маме досталось ее чистить. Чистит она эту морковку, что-то про себя поет и улыбается. А я все жду, когда мама мне даст погрызть морковку. А она о чем то задумалась. Наверное о папе. А про меня забыла. Мне стало обидно и я решил напомнить о себе.

- Мамо, дайте погрызты морквыну! – почему-то на чистом украинском языке потребовал я.

От неожиданности мама выронила нож. Потом она вскочила на ноги, подхватила меня на руки и стала одновременно смеяться, плакать и кружиться по кухне. Из комнат выскочили соседки, стали поздравлять маму и наперебой теребить меня. Видно обрадовались, что я не дебил. Кому охота жить под одной крышей с идиотом? А молчал я потому, что просто раньше говорить было не о чем. Понадобилось – я и заговорил. Подумаешь, большое дело – заговорил! А заговорив, я уже не мог остановиться. Я говорил целыми днями, и даже во сне. Я всех замучал вопросами. Мама рассказывала, что соседки с тоской вспоминали то счастливое время, когда я молчал. Многие начали прятаться. От меня не было покоя. А раненые меня еще больше полюбили. Когда мы уходили из госпиталя, карманы моих штанишек всегда были полны кусочками сахара, шоколада и печенья. Мы приходили домой и делились этими лакомствами с соседями. Мама всегда при этом приговаривала: «Одной рукой собирай, а другою отдавай!»

Конец соседским мучениям пришел неожиданно быстро – однажды маму вызвали в военкомат и сообщили, что ее разыскивает муж – Шамаев Ираклий Шалвович, проживающий нынче в городе Тбилиси по улице Азизбегова. Переполненная радостью мама закатила банкет для соседок и сотрудников  и, как ни уговаривал ее начальник госпиталя остаться, подхватив свой нехитрый скарб и меня на руки, зимой 1947 года помчалась из Самарканда в Тбилиси. Даже не послав папе телеграмму, чтобы он нас встретил.

Путь был неблизкий, но, как говорится, кто идет, тот дойдет. Всего через пару недель мы уже стояли на пероне тбилисского вокзала. Снующие туда-сюда люди громко разговаривали и не обращали на нас с мамой ни малейшего внимания. Мама некоторое время стояла в растерянности, затем решилась и схватила за рукав пробегавшего мимо усатого мужчину в фуражке огромного размера, черной рубахе и брюках, заправленных в мягкие сапоги. Почему я это запомнил? Да потому, что точно так заправлял брюки в сапоги дедушка Сталин, если его портрет был во весь рост.

Мужчина остановился как вкопанный. На лице его расплылась улыбка. Мужчина что-то сказал на незнакомом языке. Мама по-русски стала объяснять, что она приехала к мужу на улицу Азизбегова, но не знает , как туда пройти. Мужчина ничего не понял и стал растерянно озираться по сторонам. Мгновенно вокруг нас образовалась толпа. Мужчина что-то сказал и все наперебой начали кричать и размахивать руками, показывая в разные стороны. Казалось, что сейчас они все передерутся. Мама ничего не понимала. Вдруг из толпы вышла невысокая седая женщина в черном и на чистом русском языке спросила, что нам нужно. Мама объяснила. Женщина перевела. Толпа заволновалась. На лицах появились улыбки. В толпе наперебой стали выяснять, где находится такая улица. Женщина молча слушала. Похоже, что такое название все слышали впервые. Люди сочувственно стали смотреть на нас. Седая старушка  в черном платье, черных чулках и с черным платком на голове вытащила из мешка вкусно пахнущую белую лепешку, коричневую колбаску и дала их маме. Погладила меня по голове и что–то горестно сказала.

- Кушайте. Это грузинский хлеб и чурчхела. Она сладкая. Орехи, виноградный сок и мука. У нее на войне погибли оба сына и муж. Ей всего 45 лет, но ей ничего не надо. Она хочет к ним. А вам она желает счастья.– перевела женщина.

Старушка заплакала. Мама тоже заплакала и обняла старушку. Толпа затихла. У некоторых на глазах появились слезы. Мужчины сняли фуражки и почтительно поклонились несчастной женщине. Появился милиционер. Наша добровольная переводчица ввела его в курс дела. Толпа снова заволновалась. Милиционер снял фуражку, вытер платком лысину и что-то громко сказал. Толпа затихла. Милиционер надел фуражку, наморщил лоб, отчего его усы поднялись кверху, подумал, и что-то уверенно сказал. Толпа одобрительно зашумела.

- Ваша улица находится на Майдане. – перевела женщина. – Вам нужно сесть на третий трамвай и доехать до Колхозной площади. Это конечная. Пересядете на 11, и доедете до Майдана. А там совсем рядом. У кого нибудь спросите.  Я вам помогу дойти до остановки.

Мама попыталась поднять чемодан. Толпа возмущенно загудела. Какой-то мужчина взял в руки багаж, другой посадил меня на плечи,  и сопровождаемые всеми этими людьми, бросившими ради нас свои дела, мы пошли к остановке, от которой только начал отходить нужный нам трамвай. Толпа громко закричала. Некоторые засвистели. Трамвай остановился. Из окна появилась усатая голова вагоновожатого. Несколько мужчин подбежали к нему и отчаянно жестикулируя, что-то стали  объяснять. Вагоновожатый согласно кивал головой. Мы вошли в вагон. Пассажиры с интересом смотрели на нас. Сидящие на скамейке ребята уступили нам места. Мужчина спустил меня с плеч, достал из кармана деньги и купил у усатого кондуктора для нас билеты. Мама снова расплакалась. – Большое вам спасибо. Вы все такие добрые! – Всхлипнула она. Мужчина молча погладил меня по голове и вышел. Трамвай тронулся. Из окна было видно, как люди машут нам руками.

На конечной остановке мама собралась выходить вместе со всеми, но кондуктор жестами попросил ее не делать этого. Дождавшись, когда все пассажиры вышли, он вынес мамин чемодан из вагона. Вагоновожатый вышел из своей кабины, поднял меня на руки и они повели нас к остановке 11 трамвая. Наш вагоновожатый что-то долго объяснял новому вагоновожатому, а старый кондуктор – новому. Закончив разговор, вагоновожатые хлопнули друг другу в ладони, кондуктор внес багаж, старый вагоновожатый передал меня новому кондуктору, нас усадили на скамейки и вагон тронулся. Мама достала деньги и хотела купить билет. Кондуктор возмущенно замахал руками так, что рулончики билетов на его груди начали смешно подскакивать, и что-то пытался ей объяснить. На его усах заблестели капельки пота. Мама ничего не поняла и протянула ему деньги. Кондуктор аккуратно сложил их и сунул деньги маме в карман. Пассажиры одобрительно загудели. 
 
До Майдана оказалось совсем недалеко. 3 или 4 остановки. Было уже темно. Пассажиры помогли нам выйти. Вагоновожатый подозвал одного из стоявших на остановке парней и что-то долго ему объяснял. Парень крутил усы и согласно кивал. Наконец они поняли друг друга, хлопнули по рукам и трамвай с громким звоном отошел. Парень с улыбкой что-то начал объяснять маме. Убедившись, что ей ничего не понятно, он подозвал остальных парней. Один взял чемодан, другой посадил меня на плечи, третий взял маму под руку и, весело переговариваясь между собой, они повели нас к папе.

Шли мы долго, по узким улочкам, мощеных булыжником, между двух и  трехэтажных домов, казавшихся огромными после саманных домишек Самарканда, и все время в гору. Наконец наши провожатые завели нас в небольшой круглый двор. Ветер, как парусами, размахивал развешенным на веревках, протянутых между балконами, бельем. Из уборной, стоявшей внутри двора, вышел мужчина, на ходу застегивая штаны. Наши провожатые что-то у него спросили. Мужчина указал на дверь. Один из ребят в нее постучал. На стук вышел невысокий усатый мужчина в майке и полосатых штанах. Мама замерла. Ребята начали ему что-то говорить, указывая на нас. Мужчина подошел поближе, внимательно посмотрел на нас . Остановился.

- Анечка, это вы? Живые?- растерянно спросил  он.

- Да мы это, мы! Ираклий, посмотри какой Мишка большой! – закричала мама и бросилась мужчине на шею. – Мишка, поцелуй папу!

- Так вот он какой, папа! – подумал я. После маминых рассказов о папе я представлял его огромным великаном, сильным как танк Т-34, храбрым как летчик Гастелло и красивым, как Иван Царевич. А передо мной стоял небольшой мужчина, сразу видно, что совсем не силач, и только белая прядь волос в черной, как смоль шевелюре, соответствовала маминым рассказам. Целовать его мне что-то не захотелось.

Из двери вышла невысокая черноволосая женщина с ребенком на руках. За ее юбку держался маленький лобастый мальчонка с насупленным взглядом. Наступило неловкое молчание. Парни незаметно исчезли. Женщина что-то спросила. Папа взял меня на руки, поцеловал и что-то ответил женщине. Женщина громко заплакала и вошла в дом. Растерянная мама ничего не понимала. Из окон стали выглядывать любопытные.

- Пошли в дом, Аня. Нам надо поговорить. – отец поставил меня на землю и взял мамин чемодан. Мы вошли в дом. К нам подошла маленькая старая седая женщина, вся в черном, погладила маму по руке и поцеловала меня.

- Моя мама. Ее зовут Нанэ. Я ей много про вас рассказывал. И как ты меня спасла из плена, и как Миша родился в партизанском отряде. А та женщина – моя жена Маня, у нас двое детей, мальчик и девочка. Мальчику полтора года, а девочка родилась только что. Маня тоже о вас все знает.

- Ираклий, а как же мы? Ведь ты нас искал! – Мама заплакала. Достала из сумочки бумажку. – Вот извещение из военкомата, что ты нас разыскиваешь. Ты ведь нас разыскивал?

- Разыскивал. – Вздохнул отец. – Я тебе сейчас все объясню.

Мне очень хотелось знать, как папа объяснит маме, почему у него оказалась еще одна жена. Втайне я надеялся, что мама что-то напутала, и этот невзрачный мужчина все же не мой отец. Все таки мне хотелось видеть своим отцом красавца, как Иван Царевич, сильного как танк Т-34 и храброго, как летчик Гастелло. И еще я хотел знать, кем приходятся мне мальчик и девочка, и как их зовут. Но больше всего на свете я хотел спать. Бабушка Нанэ видя, что я во-всю зеваю, взяла меня за руку и ласково говоря какие-то слова на незнакомом языке, повела в угол комнаты, уложила на покрытую ковром широкую тахту  и стала что-то напевать.  Я хотел спросить, почему она такая маленькая, почти как я ростом, но не успел. Глаза мои закрылись и я моментально уснул.

Много позже мама мне рассказала, что произошло на самом деле. Никто не был виноват. Всему виной была война. Обычная трагедия войны, которые случались с тысячами, а может и миллионами семей. Война не только убивала и калечила людей, она разбивала семьи, оставляла детей сиротами при живых родителях и закручивала такие истории, которые даже выдумать невозможно. Например, как случилось с нами.

Выйдя из фильтрационного лагеря, отец первым делом разослал по всем инстанциям письма с просьбой разыскать его жену и сына. И получил несколько ответов, что эшелон, в котором мы с мамой ехали в тыл, был разбомблен немецкой авиацией и его семья погибла, не доехав до места назначения в город Омск. Наш эшелон действительно разбомбили немцы. Но мы с мамой не погибли. Всех оставшихся в живых согнали на ближайшую станцию и усадили в эшелон с такими же жившими на оккупированной территории людьми, который шел в Талды-Курган. Мама тоже стала разыскивать отца, но все ее запросы остались без ответа.


Приехав в Тбилиси после фильтрационного лагеря, отец лег в госпиталь, так как раненая нога его сильно беспокоила. В госпитале он познакомился с тетей Маней. Она тоже была медсестрой. О рождении сына папа узнал во время боев за освобождение Вены, где он и закончил войну в звании капитана медицинской службы и должности начальника госпиталя. Через несколько месяцев после окончания войны его демобилизовалии, он вернулся в Тбилиси и женился на тете Мане . О восстаовлении в институт не иогло быть и речи. Надо было кормить семью. Хорошей работы он не нашел, и перебивался случайными заработками. Такая вот история.

А вскоре и эти заработки для него закончились.