Глюк

Старуха сидела на ветке яблони, бодро махая ножками, и в романтической задумчивости накручивала последний локон седых редких волос на костлявый палец. Ветер был довольно-таки свеж, с неба сыпались редкие мокрые лохмотья снега, а ей хоть бы хны. Последние две минуты моего наблюдения за странной природной аномалией я стал подумывать о вечности, которая ждет всех. Темная и с запахом сырой земли, она придет обязательно. За всеми — даже за теми, кто уже рассчитывал отвертеться, надеясь, что про него забыли. Если бы я не знал, что старуха — глюк, созданный моими руками, был бы повод впасть в панику и заодно в глубокую депрессию. Пока отметка этой самой депрессии в моем организме доползла только до шестидесяти. Правда, если учесть, что этот показатель неуклонно рос, то максимум месяца через два мне, вероятнее всего, грозила попытка суицида. Мысль заинтересовала: а почему именно попытка? Как будто я не мог на самом деле, сильно захотев, откинуть коньки без чьей-либо помощи. Ведь мне совершенно не нужно поджидать, пока меня прирежут в темной подворотне или переедут самосвалом на пешеходном переходе. Мне не обязательно дожидаться заражения крови от больничного шприца или укуса ядовитого земноводного. Со своей жизнью я вполне могу разобраться сам.
Старуха перестала наматывать волосы на палец. Скорее всего, потому что их уже не было: последние несколько подхватил сырой ветер и унес на память о той дыре, в которой побывал. Ничуть не огорчившись, женщина нашла применение пальцу, став ковырять в носу. Я понял, что моя надежда избавиться от глюка, когда у него закончатся волосы, рухнула в бездонную пропасть. С довольным видом старушенция сидела на ветке перед моим окном, и вероятность того, что она найдет то, что ищет в своем носу, и уберется подальше, в процентном соотношении выражалась ооочень маленьким числом. Кошмар начался недели две назад, хотя ощущению времени я давно перестал доверять. Иногда мне казалось, что прошло не меньше тридцати лет с тех пор, когда в моей жизни появилось это. Живым глюк не был, несмотря на внешность и показную живость, правда, и вещью его назвать было сложно. В сущности, это было видение, но достаточно материальное для того, чтобы довольно сильно прогибать ветку, на которой оно сидело. Еда и вода глюку не требовались. Впрочем, я подозревал, что и без воздуха он чувствовал бы себя вполне сносно и комфортно. Он же ведь глюк. В отличие от меня. Да, иногда я ему даже завидовал. В такие моменты я возобновлял попытки привлечь внимание своего творения, зная наперед, что все они тщетны. Я сам его таким создал. И нечего считать другом ни мертвое, ни живое существо без имени и, наверно, неопределенного рода. Я смотрел через стекло на неё, а она — на меня. Впервые за две недели мы встретились взглядами. До этого то я, то она избегали это делать — даже не знаю почему. Господи, да у неё глаза моего Шарика, умершего год назад под колесами ЗИЛа. Как он по утрам будил меня, тихонько поскуливая и облизывая руку... Это ведь я, ленивый сукин сын, открыл тогда дверь квартиры и выпустил его на улицу, а сам пошел досыпать вместо того, чтобы повести его лично на прогулку. Вот он смотрит на меня всё с той же собачьей преданностью. Я понял, что плачу. Когда я поставил кружку на подоконник, старуха спорхнула с ветки и улетела с попутным ветром. Больше я её не видел.
------
Другие истории в авторском оформлении и с иллюстрациями — на моей Книжной Полке (ссылка на странице автора).