О повести Ведьма из КарАчева, написанной по расска

Из повести «Ведьма из Карачева» читатель узнает, как жили крестьяне до революции 1917-го года и после неё, - раскулачивание (С 1928 года политические репрессии при коллективизации, применявшиеся в административном порядке), коллективизация (Политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в колхозы и совхозы, проводившаяся в СССР в период с 1928 по 1937 годы), о жизни в оккупации во время Великой отечественной войны (1941-1945), о тяжелых послевоенных годах.

Записывала я эти рассказы мамы несколько лет, и делала это просто так, для детей. Потом начала всё переписывать, осторожно редактировать, стараясь сохранить интонации, отдельные слова, произносимые зачастую «не литературно», и когда прочитала собранное, то подумала: а не «сшить» ли из этих эпизодов «лоскутное одеяло», которое послужит не только моим детям, но и тем, кто захочет узнать л том, как жилось простому человеку в прошлом веке? Ведь маме «повезло» быть ровесницей того бурного столетия.
Почему такое название? Об этом – во вступлении к повести, а сама она построена из 59 глав, и на этой странице помещаю небольшие эпизоды из них, чтобы читатель мог представить себе: как и о чём пойдет речь.

Глава 1.
Родилася я в тысяча девятьсот третьем году. Как говорила мать, голова у меня был ясная и помнить начала рано. Годика три мне нябось только было, как отец привел к нам в хату молодого учителя, Ваней его звали. Привёл, стал тот у нас жить и я сразу к нему привязалася. Полюбил и он меня. Бывало, залезем с ним на печку, вот и начнёть мне там книжки читать. А во интересно! Слушаю-слушаю, да и засну.

А еще помню, что у него над кроватью висела иконочка, и горела перед ней негасимая лампадка. Горел лампадик этот, горел, а иногда, как всеодно затухал. Тогда забиралася я на кровать, палочкой скапывала нагар с фитилька, лампадик и загорался снова ярко-ярко! И свет в хате такой радостный становился, такой торжественный! Как в раю божьем.

Потом учитель этот начал часто уходить куда-то, я очень скучала по нём, а когда возврашшался, мамка качала головой и всё-ё так-то говорила:
- Погибнешь ты, Ваня...
Мне становилося страшно за него, и я спрашивала:
- А чего ты погибнешь?
- Хожу я, Манечка, поздно по улице,- от-то, мне: - а там темно, вот мамка твоя и боится за меня.
И вот раз пришел этот Ваня домой да и потушил лампадик! А икону снял... Мамка заплакала, да к нему:
- Что ж ты сделал! Антихристу, значит, предался?
А я так напугалася! Ведь картинки-то для детей тогда какие страшные рисовали: ад кромешный и черти в нем кубуряются. Как посмотришь на картинку эту, так сразу мурашки по коже и продяруть... Вот теперя Ваня и показался мне таким страшным, что я к нему больше не подошла. Зовёть, бывало, а я всё-ё убегаю.

Вечерами всё так же уходил куда-то, а потом и уезжать стал и на день, и на два, и на неделю, а когда приезжал, усаживались они с отцом за стол и подолгу разговаривали о чем-то. Я, конечно, не понимала их разговору, а вот только помню, как Ваня так-то и скажить:
- Мне на вашей станции садиться нельзя, тут жандармерия (По-видимому, находился Ваня под слежкой как революционер или террорист).
Тогда отец запрягал лошадь и вёз его до другой станции, километров за тридцать та от нас была. И вот раз так-то уехал этот Ваня и больше не возвернулся. Но потом письмо прислал: пишет, мол, вам Ванька Крымкин. Это они с папашкой так условились: если жандармы его схватють, то он так о себе дасть знать.  И больше мы его никогда не видели и ничего о нем не слышали.

Глава 2.
...Спокон веку деды наши и прадеды жили и работали на земле. Крепостными никогда не были, а поэтому летом дома трудилися, а зимой подряжалися к купцам в Брянске что овезти,  овёс, пеньку, вино, или ишшо какого товару. Этим занималися все обапальные деревни: Масловка, Вшивка, Трыковка, Песочня, Рясники. У кого лошади хорошие... что ж, стоять, они чтолича будуть? Ведь хлеб, картошка, масло, крупа, мясо - это все свое было, - а на расходы-то деньги нужны? Вот в извоз мужики и ездили.
Помню, когда отец возвращался, то всегда нам гостинцев привозил, а для матери вынимал из кармана деньги и вот как начнёть сыпать на стол золотые пятерки, а они блестять, как живые!

Глава 4.
...Дед мой и лампу семилинейную (фитиль в сосуде с керосином и под стеклом) первым на деревне купил. Мужики, бывало, как зайдут, как ахнуть: о-о, свет-то какой яркий! Ча-асто дивиться на неё приходили, и бабы уже под лампой под этой, а не под лучиной и пряли, и дела все делали. А потом и самовар привез. бо-ольшой! Ведра на полтора, должно. Сейчас как закипить, так бабы откроють окно и выставють на подоконник, вот соседи и сходилися на него посмотреть: диво-то какое!..

Глава 6.
...Звали мою бабку Мария, и была она с Песочни. Мать ее умерла рано, пятеро девок остались с батей, вот он потом и не считался с ними. Как чуть какая подрастёт, присватается к ней кто, так и отдасть. А одна девочка в лесу заблудилася, и пробыла там аж с неделю. Потом лесник нашел ее, привез домой, но она недолго чтой-то прожила и все молчала. То ли с испугу, то ли с голоду? И я уже помню: висела у бабушки в углу иконка «Изыскание душ погибших», и она всё молилася перед ней, под ней всегда лампадик горел.

Глава 7.
...Тогда эпидемия тифа была и заболел отец.  Приключился с ним жар, да такой, что он весь красный сделался Через день ему и вовсе худо стало, метался, бредил. Привезли батюшку, причастили, пособоровали. Мать стояла у его изголовья и держала икону в руках. Стала у отца и память отходить. Мать плачить:
- Дети, идите, отец вас видеть хочить...
Подошли мы, а папашка посмотрел-посмотрел на нас какими-то мутными глазами, а потом поднял руку да как толкнёть меня!.. Я упала, испугалась, заплакала! Он же меня так любил, а вот теперь и оттолкнул!

Пошили нам серенькие платьица с черными обирочками, купили черные платочки, купили по новым ботинкам и в Чистый Четверг, под Пасху, отца хоронили. Было жарко, гроб забили, и мы всё плакали:
- Зачем закрыли нашего папашку, зачем?..
Но приехал батюшка, дьячок певчий. Батюшка дал нам по красному яичку, и мы вроде как успокоилися. Дети! Много ли надо?

Глава 8.
...Раз ляжить Сидяка на печке и вдруг открывается дверь и входить к нему Данила. А этот Данила уличный вор был. И хатка у него была ма-аленькая, по курному топилася. Детей у этого Данилы было штук двенадцать, так он, бывало, все ташшыть с чужих дворов У кого - курицу, у кого - рубаху какую, если ночью оставють сушить на веревке. Лупили, конечно, мужики его за это, но в суд не передавали, входили в его положение, надо ж было ему детей как-то кормить?

И вот, значить, входить этот самый Данила к Сидяке, а тот как раз ляжить на печке и думаить: и зачем это он ко мне? Брать-то у него совсем нечего.  И вдруг видить: как валить следом за Данилой артель цельная! Сидяка присмотрелся так-то, а это - черти! Копыта-то у них лошадиные, а хвосты дли-инные, как у коров! У маленьких чертенят рожки небольшие, а у самого Данилы аж калачом завернуты, главный он у них.

Ввалилися черти в хату, да и протопали гуртом пря-ямо к святому углу. И что там делали… в святом-то углу? Сидяка уж и не помнил, а только, как дверь от них ослобонилася, свалился кубарем с печки, да как стреканул чуть ни голый к брату! Забился у того на печку и ни-ичегошеньки не выговорить. И что ж ты думаешь? Так перепугался, бедный, что всего с полгода только и прожил.  И в хату свою больше не вернулся…

Глава 13.
 (1914 год. Россия вступила в первую империалистическую войну.)
...Зиму проработала я на фабрике, а летом война началася.
Помню, пришли  мы на работу, а там уже суматоха:
- Война! Война с немцем!
Уже на другой день на лошадях едуть, пушки здоровенные вязуть, по мостовой гремять, по булыжникам, улицы сразу набилися народом, солдатами...
Стала с каждым днем таить и наша фабрика, мужиков-то на войну забирали. Поташшыли их и из деревень.

Помню, вышли мы так-то за ворота, стоим, смотрим… А напротив судья мировой жил... тот дом и сейчас цел. Смотрим, а по дороге идёть баба деревенская и в голос убивается:
- Милый ты мой сыно-очек! Голубчик ты мой ненаглядный!..
А этот ненаглядный ташшытся по дороге и рубаха-то у него холщёвая, дли-инная, и штаны-то ши-ирокие! А баба причитаить:
- Туды-то идешь ты цельный, а оттудова возвярнесси размялю-южжанный!
Топчить, значит, за сыном, а мировой судья вышел на крыльцо да к ней:
- Ну что ты страдаешь! По ком плачешь-то? Во, чучело идет огородное: в лаптях, лохматый, неграмотный...
Баба посмотрела-посмотрела на него так-то и ни-ичего не сказала, а он опять:
- Вот я проводил сына: красавец, умный, образованный...
Мамка слышить всё это да как вскинется:
- Твой красавец, значить. Тебе он жалок, значиьть. А этой-то... что безграмотный, лохматый так и не жалок?
И как начала его песочить!
- Что ж, не так она его рожала, как твоя? Не так он у нее сиську сосал, как твой? И пошла, и по-ошла! Она ж острая на язык была!
- Да чтоб тебя за эти слова!.. да чтоб ты за это...
И что ж она на него только не обрушила.
Постоял он, постоял, посмотрел-посмотрел так-то на мамку, да повернулся и ушел. А наш хозяин, Владимир Иванович, слышал все это да как начал хохотать:
- Дуняш, это ж мировой был! Что ж ты так с мировым…
- Да черт с ним, что он мировой! Такие слова сказать при матери!
Никак мамка не успокоится, а Владимир Иванович все смеется:
- Ну, молодец! Ну, отутюжила мирового!..

Глава 17.
(После большевистского переворота в ноябре семнадцатого года.)
… Ну, а вскорости добрался до престола Ленин (1870-1924, лидер большевистского переворота, глава советского правительства 1917-1924). Но зима прошла спокойно, а летом стали буржуев громить. И начали с Кочергина. Он же самый крупный промышленник в Карачеве был: масло гнал, складов с мукой у него много стояло. Помню, как вздорожаить хлеб, а он и пустить его подешевле, и собьёть цены. Злилися за это на него купцы, что тоже хлебом торговали, но ничего поделать не могли.

А вот теперя и арестовали этого Кочергина а жена его подхватилася да к Ленину, училися они, вроде, вместе с ее мужем. Съездила, привезла от него бумагу, чтоб освободили мужа, а Кочергина уже расстреляли.

Осталися дети. Один, правда, уже взрослый был и не знаю куда его потом дели. А двое других, Вася и Маня, моя ровесница. И вот когда осталися они одни, то поограбили их, пообчистили. Кто мог, тот и ташшыл за хлеб что надо.
А эта Маня... Холод как раз был, зима, а она собралася в платьице белое, в одежонку летнюю и - к матери на могилку. Пала там, рыдала-рыдала!.. Там-то ее и нашли. Привезли домой, а у нее - воспаление легких. За три дня и готова.

А брат Вася выжил. Бывало, смеются над ним, как над дурачком каким: буржуйский сын, буржуйский сын! А чего смеялись? Темнота. О-о, Господи! Ведь что тогда делалося! Народ осатанел прямо. Все ж агитировали большевики: буржуи во всем виноваты, буржуи!  Вот народ и не давал проходу этому Васе, никто его и не призрел.

Глава 18.
 (Год 1919-й)
… К весне голод начался и люди всё сдирали на хлеб, траву, кору разную. Помню, принесешь кусок хлеб, а в нем ржи-то... Овес один! Режешь кусок, а колючки так за ножом и волокутся, так и тянутся. Попробуй-ка, милая, съешь такой! А вскорости еще и эпидемия тифа началася, тифа-возвратника.  Вот и повезли гробы... а то и завернуть покойника в попону,  да и на кладбишше. Кто в силах, могилку выроить, а кто нет, в снег зароить, да и ладно.

Заболели и мы этим тифом. Ляжим, бредим, мечемся, каждый своё лопочить!
Помню, одумалася я чуток и слышу:
- Паравоз, паровоз я! Не цепляйтеся за меня!
Мамка кричить на всю хату.
- Не довезу я всех! Отстаньте, отцепитеся от меня!
Ка-а я засмеялась, как захохотала!.. и аж память отошла.

Ну, стали потом соседи заходить, в хате протопють, поесть кой-чего принясуть, и начали мы поправляться. А чем кормиться-то? И хранилася у нас еще редька под полом, вот мы и давай эту редьку... Достанем кой-как, начистим, нарежем и грызем, как мыши. А после болезни были как не в своем уме. Мамка всеодно как задеревенела, а Динка... она ж еще меньше меня была… так и вовсе дурочкой стала. Соображала плохо и все только есть просила. И вот тут-то лучилося у нас самое страшное.
Помер наш братик Коля...

Глава 20.
… К весне сорганизовался у нас бедный комбед и всем стал заправлять. Когда и что сажать, когда картошку окучивать, когда рожь убирать. И еще отбирал у помешшыков всё, что оставалося. Вот и начали с Дахнова, в лесу его владения были. А помешшык он был крупный, мно-ого пахотной земли имел.
И земли-то какой!  У него ж стада в лесу отгуливалися, и коровы были запушшены... не доилися, значить. И вот, бывало, глядишь на этот скот: ну такой гладкий да справный, что вода на нем не держится! Как постоить гурт полдня в загоне, так и удобрить, назавтра перегонють его на другую делянку, а он и там... А после, когда помешшыков разорили-то... так эти делянки за два года кустарником позаросли. Лес же... вот и наступил сразу, да так, что и не найдешь, бывало, этих делянок, ходили ж мы потом по ягоды-то.

Сошлася коммуна на Дахновских землях, захватили коммуншики дома помещичьи, поселилися в них и всё тогда горили, что будуть они теперича с одного котла есть, и спать под одним одеялом уляжуцца. Вот, бывало, и думаешь так-то: да как же это самое одеяло и шить, если под него всю коммуну уложить можно? Но под одно одеяло они не укладывалися, а вот черпать… так черпали с одного котла.  Правда, когда коровки, телятки помешшычьи оставалися, так можно было котел устраивать, а когда все поприкончили... Хлобохлыстнику наварють и попробуй теперя заставить их это есть! Не каждый-то и полезить к котлу этому, вот комбед этот бедный и развалился.
               
Глава 21. 
1927 год.
… Сначала коммунисты не очень на мужиков давили, это после двадцать девятого (тогда началась массовая коллективизация), нажали так, что и деться стало некуда. А тогда еще только все агитировали. Сгонють всех, выйдить агитатор и начнёть:
- Надо все хозяйства объединять! Надо в колхоз всех!
А Гарася... Крепкое у него хозяйство было. Так встанить да скажить:
- С кем же я объединяться буду? У меня три коровы, две лошади, овцы, гуси… А у соседки моей только коровенка одна, да и та чуть жива. Зато детей - семеро. Куда ж ей работать от такой оравы? И вот теперя я отдай всё в колхоз, иди, работай там, а потом с Танечкой этой всё и раздели?
Ну а те, у которых ничего не было, свое гнули:
- В колхоз, конечно в колхоз!
Вот и начнется: шумять, кричать!  Водой разливали. А агитаторы слушають да все на ус и наматывають. Повысмотрять, повыслушають, кто против объединения этого и в сельсовет: тех-то ликвидировать надо, тех-то. Ну и пошло...

С Гарасиных как раз и начали. Самого-то его уже не было в живых, так с его сыновей. И сначала за младшего принялися, за Петьку, у него детей штук семь было. Но пришли, посажали всех на сани и повезли. А старшего, Гаврюшку, тогда-то не тронули, он же георгиевский кавалер был... Ну, а в тридцать втором и его подгребли. И георгиевские, и всякие в Сибирь загремели.
               
Глава 29.
(Начало тридцатых).
… Принялися и Буниных раскулачивать. А Дуня-то из бедных была, только замуж вышла за крепкого мужика. Жили они зажиточно, шестеро детей уже было, а что б там обувки, одёжи для них… Почти ни у кого не было. Да где ж их, шестерых, обуть-одеть в крестьянстве-то? Если копейка какая у мужика и заводилася, то старался прежде купить что-либо по хозяйству... лошадку получше, коровенку, поросеночка лишнего. И вот как начали их собирать!..
А во что? У Вальки, что к нам сейчас ходить, хоть ботиночки были, но когда бросилася их искать, один-то нашла, а другого и нет! А в поспешах же гонють-то! Так в одном ботинке и посадили в сани. Побросали и остальных детей на воз, кой-как попонками прикрыли и по-овезли, а с ними и крестницу мамкину, Райку. И вот везут их от дома, а Райка и кричить:
- Мамочка! Мамочка, не отдавай меня!
А что сделаешь, моя милая? Тут же милиция стоить.

(Хотелось бы предложить и отрывки из глав о том, как вдова (моя бабушка) с двумя детьми уехала искать спасения от голода на Украину, о голоде и людоедстве там, о террорах тридцать седьмого года, но кто захочет, прочитает об этом в помещённой здесь же, на Проза. ру, «Ведьме из Карачева»).

Глава 39.
… А немец к Карачеву уже подходить. Что делать? Да вырыли мы с Витькой (сын 13 лет) ямку в огороде, спряталися в неё, сидим: я, Динка (сестра), её двое детей, моих двое, соседей Собакиных двое, Кутеповых двое, Бариновых трое...
Матки их побежали ухватить поесть им что-нибудь, а я и осталася с оравой цельной. Сбились все в этой ямке, сидим, ждем... Вотани! Стреляють, шумять, несутся на танках, да к нам уже… с луга мчатся!

Ну, думаю, сейчас со слепу наедуть танками своими на нашу ямку и передушуть как котят слепых!Да выскочила и начала вышвыривать детей оттудова!.. Подъехали немцы, вылезли из танков, окружили нас. Стоять и по-своему что-то гормочуть. А потом как начали хохотать!.. Вижу, детей считають. Во, мол, крольчиха-то вылезла! Потом воды попросили. Попили, а после завернули танки и поехали дальше. Тут-то у меня и от сердца отлегло. Всеодно как люди оказалися и смеялися даже.

Глава 40.
...Ох, и тяжко ж было смотреть, как наших пленных немцы гнали! Сколько ж их тогда гнали! Сплошной колонной. Плятутся еле-еле, друг друга ташшуть! Поднесу к колонне ведро с нашим варевом, а они как бросятся к нему! А немцы-то кричать, стреляють! Потом и холода началися, а пленные-то раздетые, босые почти! Или в тряпки какие завернуты. И уже к ведру моему не бросалися, сил не было. А следом немцы на лошадях ехали, подберуть какого, швырнуть в сани.  Ох, Господи!

Были лагеря пленных в Карачеве. И не один. Вот там-то, за базаром, церковь стояла, «Преображение» называлася. При советской власти её на театр переделали, а теперь в неё пленных и загнали. Сколько ж их там было! Так-то спустють сверху банку какую и просюьб: водички, мол!.. налейте хоть водички!
 
А еще лагерь был... Вот как идешь сейчас на базар, так по левой стороне тут-то… Проволока в несколько рядов вокруг него была натянута, за ней-то они и находилися. Грязные, обросшие и до того отошшавшие, что в чём только душа держалася.  А еще к больнице как-то раз я пошла, настряпала кой-чего и пошла. А там  всё этими пленными забито! И лежать прямо на полу, стонуть, доктора зовуть! А тут еще таких же машину цельную подогнали, просють оттудова: сымите  нас, сымите! Нет, не могу больше и вспоминать про это.  И не приведи, Господи, пережить такое вам и детям вашим!

Глава 41
… Жили мы тогда уже в своей хате, немцы к зиме нас всё ж впустили. Питалися чем? Да чем бог пошлёть. Немец-то угошшал чтолича? Помню, когда начали они скот губить, так пойду, наберу требухи, печёнки, селезенки... они ж все это выбрасывали, потом вымочу в воде, накручу, котлет нажарю, вот вы и едите.
Какими немцы были? Да разными. Были и добрые, всё так-то хоть печеник какой вам сунуть. И совестливые попадалися. Выстираешь, выгладишь ему белье, он и даст буханку хлеба. А были и издеватели.

Сварила раз щи из крапивы, приправила требухой, а она ж пахнить-то... не мясом жареным. И вот сидите вы, едите. Смотрю, Курт входить. Посмотрел-посморел на вас, носом так-то подвигал, поводил, а потом подошел к столу, перегнулся через Виктора да как плюнить ему в щи!
- Руссишь швайн!
Свинья, значить, по-ихнему.
Покачала я головой, покачала, да вылила миску, налила другую…

Глава 42.
… И помучили ж они нас!Днями, бывало, воду грею, стираю на них. Они ж только теплой водой умывалися. А раз заходить командир ихний, я и ворчу:
 - И что ж это за вояки такие! У нас дети, и то холодной водой умываются. Да разве ж выдержуть они морозы наши без закалки?
Послушал он, послушал да к переводчику: что, мол, Мария говорит? Ну, переводчик и объяснил. Вот он и скомандовал солдатам своим: хватит, мол!
С тех пор и довольно просить воды теплой.

А стирать... все так же на них стирала. Они ж такие чистюли были, как чуть белье поносил, так и стирай! Особенно один мучитель был. Что раз удумал: сегодня, мол, я сам стирать буду. Да взял рубашку, три носовых платка и начал... Виктор таскаить воду, я грею. Виктор носить, я – выношу. И так двенадцать вёдер воды только для него одного принесли! Ну ты подумай только: какой издеватель попался!

А-а, они все, кто к нам ни придуть… китайцы, французы, японцы... все такими и будуть! А чехи? Издевались хуже немцев! Один у нас стоял и что раз отмочил:
- Топи, матка, печку, я сам картошку варить буду.
И поставил чугунок туда-то, наверх, где мы сами греемся. Я ему объясняю: русские, мол, варють в печке, а не на печке, там-то она никогда не сварится.
А он - своё! И вот сам носить дрова, а я топлю, носить, я топлю... и вижу: печка моя уже раскраснелася… как домна! И ты знаешь... Принёс он еще охапку дров, нагнулся сбросить, а я как хватила топор! Всё-то у меня в глазах потемнело!..
И что меня остановило? Кто-то из вас, должно, крикнул... тут-то только у меня и прочнулося сознание: да что ж это я?.. помилують они нас чтолича?
Вот так они и все будуть, как чех этот. Кто ни придёть, добра не жди.

Глава 45.
Помню, после войны дрова на базаре санками продавали, так пойдешь, возочек купишь, вот вечером и протопишь печку. А потом кому-то это помешало, запретили дрова эти на базаре продавать. Что делать? Да пошла, выписала торфу и начала возить. А до него, до болот этих, двенадцать километров было. Дойдёшь, наберешь его там, уложишь на санки, привезешь, а потом еще и мучаешься с ним. Он же совсем сырой был, ледышки одни! Затопишь печку, тлеить-тлеить! Хата дыму полная, а тепла и нетути. Недаром чернила ваши и на грубке (верхняя полка из кирпича на печке) замерзали.

А раз так-то поехала за этим торфом… А метель начиналася. Ну, пока туда дошла, пока в мешки его набила, а калоша возьми да порвись. И вот метель, мороз двадцать градусов, а я в одной бурке этой (что-то вроде валенок, но из стеганой плотной ткани на вате. Шили сами). А зимой-то рано темнеить! Тяну я эти санки, гляжу: лошадь меня догоняить, и пар от неё - столбом! Догоняить лошадь, приостанавливается. Богдатьев! Знал же меня немного и  еричить:.
- Что ты здесь стоишь?
- Да вот, - отвечаю: - торф вязу.
А он молча хвать мои санки на воз!.. да по лошади кнутом!
- Там же волки! – оборачивается ко мне? - Они ж за мной гонются!
Да как начал погонять!А лошадь сильная была, крепкая, вот и ушли от волков. Да и метель видать помогла, во всю уже разыгралася.

Глава 47.
… Закончил мой Витька школу и уехал работать в деревню учителем физкультуры. Разошлися мои ребята в разные стороны, разлетелися (Старший Николай, вернувшись с войны, учился в Ленинграде). И в тот год я чуть себя не погубила. Прямо в пропасть какую-то лезла! И волки меня чуть не съели, и в речке чуть не утонула. Одурела, чтолича? А что ж ты думаешь, моя милая, от бедности и забот человек дуреить.

Коровка тогда у нас была. Старая, но молоко давала, хоть сено ела самое последнее, оборыши одни. Да и то не всегда могла его купить, моломой кормила. А в эту зиму бардой (отходы от выгонки спирта) ее и отпаивала, километров девять до ней было. Сведу к спиртзаводу, как напьется она этой барды!.. так еле-еле назад идёть. Да и сама несу два ведра на коромысле, а в поле еще и жневнику мешок надеру. Приташшу, отдышусь, а на ночь резь ей из соломы сделаю, бардой перелью, она и сыта.

А раз пошла под Велик день в поле… А половодье уже начиналося, воду несёть и мосточек через речку еле-еле дышить. Но крыг еще не было... не было крыг, а то б подумала, что если свалюсь с мостика, то ухвачусь за крыгу и выплыву.
И вот иду я поэтому мосточку... А ветер! И он подо мной весь ходуном ходить! Только перебралася через него, а он р-раз и сорвись в воду! Я как пала со своей ношей на коленки!.. И молиться: Господи, слава тебе, что сохранил меня!.. А то юркнула б в воду темную, да там-то меня и нашли с ношей. Опомнилася чуть, глядь: мужик какой-то идёть! Куда деваться? А ну как увидить меня? «А-а, значить, и вправду ты ведьма, - скажить. - Кто ж еще под Велик день ночью пойдёть сюда?» Да спряталася за куст, отлежалася на своей ноше, а потом уже и пошла домой.

Глава 50.
...А-а, настрадалися, хлебнули горя при советской власти. Сталин-то (1878-1953.  Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР 1924-1953) когда царствовал... Его и назвать не знаешь как…Как поставили его, так с
сколько-то продержался, а потом как начал зажимать, как начал замуздывать! Аресты начались, расстрелы! Пойдет муж на работу, и не знаешь: вернется ль?
Потом Маленков (1901-1988. Фактический руководитель Советского государства с марта 1953 по февраль 1955 года) заступил. С ним дело стало получше, но он же мало правил. Потом – Хрущёв (1894-1971. Первый секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 годы.) И сначала она Сталина разоблачил, а потом как попёр в дурь! Все горшочки, горшочки, кукуруза (Компания по выращиванию рассады в горшочках и повсеместным посевам кукурузы). Это запретить, то запретить. Яблони налогом обложил, мужики сады выпиливать стали, у кого корова есть – продать немедленно!

Помню, стоять на базаре мужик, его баба с матерью… коровку свою продають. И мать так плачить, так убивается, что света божьего из-за слез не видить!
- Знаешь, - говорить: - если б сейчас меня похоронили, то семье легче было, чем корову продавать! Дочка двойню родила и что ж она делать будить с детьми без коровки-то? Да ведь не только мы пропадём, всю деревню обобрали!

Глава 58. 
… Спрашиваешь: когда церкви громить начали?.. Да их закрывать и рушить начали прямо после того, как Ленин до власти добрался (В 1919 году Совнарком принял секретное постановление: Церковь, священников, Архиереев и всех монашествующих предписано было уничтожить как класс). Но с тридцатых годов уж так с ними расправляться стали, что пыль столбом стояла. Помню, приехала в Карачев, гляжу... Казанскую церковь ломають! Ту самую, которую купец первой гильдии Кочергин электричеством осветил…  Да я уже рассказывала тебе, как его расстреляли… Так вот, он эту Казанскую церковь осветил, украсил, икон надарил, а теперь смотрю: пыль стоить над этой церковью, кырками ее рушуть. И всё молодые, комсомольцы. А кирпичи на строительство военной бызы отвозили. Через год от этой Казанской и места не осталося.
Потом за Тихоны взялися... и по-ошли, и пошли! Тут уже громили беспошшадно, только бывало и слышишь: там-то церковь ломають, там-то. Не стало слышно звона колокольного над Карачевом, колокола все посняли и увезли.

Всё-ё молодежь сейчас упрекають, что стариков, мол, не уважаить. А сами-то уважали нешто? Ведь все поразломали, поуничтожили, что их деды построили.
Вот и религию... Ну зачем было её трогать? Ведь вера в Бога приучаить человека к тому, чтобы он не только о себе думал, но и не делал зла другому.
И с малых лет веру в души чистые надо закладывать, вот она, душа-то человеческая, и привыкнить к добру, пока не зачерствела. Видишь, как дети встречають меня, когда подойду к ним перед сном? «Бабушка, перекрести нас!» - просють. Значить, чувствують что-то. Значиьт, ребенку приятное есть в том, что говорю:
- Господи, да дай же ты им здоровьица! Да дай же ты им ума-разума! Помилуй и сохрани ото всяких бед и напастей! Спите с Богом.
Перекрешшу и заснуть. И с таким-то настроением хорошим.

Глава 59.
... И на нонешний день другого не желаю, и не жду. Все дети мои труженики, все живуть честно, сыты, обуты-одеты, у всех есть крыша над головой. Да и сама не жду, чтобы мне кто пятерочку или десяточку сунул, а только на свои руки надеюся, покуда кой-как скорябають, да ноги мало-мальски передвигаются. И дай-то Бог, чтобы в этом гнезде прожить до конца дней своих, дождаться своей очереди. А когда придёть и мой черёд, понесуть на погост, то чтоб вослед не сказали: во, мол, подлеца-то понесли!.. а наоборот: хорошего человека, хорошего.