У меня промокли ботинки. Кладбище навевало уныние и вызывало стойкое желание поскорее освободиться от выполнения этой скучной формальности. Сегодня я присутствовал на похоронах двух почти чужих мне людей. Отца и матери.
День был таким, каким, верно, и подобает быть дню похорон: мрачно - торжественным, холодным и сырым. Эта сырость чувствовалась везде: в воздухе, на земле, в салоне автомобиля по дороге сюда. При ходьбе она становилась тяжёлой дыхательной смесью. Было позднее утро конца октября. Жёлто - бурые листья покрывали размокшую глину, почти голые мокрые стволы деревьев караулом торчали вокруг с видом притворного сочувствия важной челяди...
Они погибли два дня назад. В автокатастрофе. Автомобиль не подлежал восстановлению.
Любил ли я их? Да. Уважал? Вряд ли.
Кем были для меня родители с тех пор, как я помню себя... Напрасно взрослые недооценивают своих детей. Цепкое восприятие и любопытство отчасти компенсируют недостаток опыта, необходимого для понимания, но законсервированные в виде ярчайших впечатлений и почти фотографических картин, до поры до времени перекладываются они на полочках детской психики по мере взросления, с них сдувают пыль и снова укладывают, лишь взглянув на мнгновение... Экспонатов таких обычно не много, но они самые честные, самые достоверные, искренние...
Вот и сейчас не стану я разбирать эти свёртки, где со всей детской непосредственностью и выразительностью тот ребёнок отчаянно жаждал душевной близости и признания, взывал, бился и скрёбся о стену отчуждения, звал родителей, веря, что им не всё равно, зная, что они рядом... И не дождался.
Но это тайна. Мрачная, страшная и никому не нужная , вместе с этими красными ящиками погружалась она всё ниже и погребалась - лопата за лопатой - лениво бранящимися рабочими под усиливавшимся дождём в мёртвую землю своего последнего пристанища...
-Шеф, согреться бы..., - небритый рабочий, дымя окурком, протянул грязную руку. Получив подачку, они с прятелем оставили меня. Уже не хотелось ни уходить, ни оставаться, и я продолжал мокнуть в каком - то брезгливом оцепенении...
Пять минут октября
© Copyright: Яромир Горбачёв, 2012
Свидетельство о публикации №212022801106
Свидетельство о публикации №212022801106
Рецензии
«Пять минут октября»
Самая профессиональная из миниатюр 2011–2012 годов. Первая же строка — приём отстранения, классической толстовской породы: «У меня промокли ботинки» — на похоронах родителей говорящий говорит о ботинках, и это не безвкусица, а точный симптом: смерть родителей у человека, которого они не любили, существует в масштабе ботинок. Дальше — «Любил ли я их? Да. Уважал? Вряд ли.» — формула, которой хватило бы на повесть, здесь свернута в два предложения, и оттого страшна.
Вещь строится на двух планах: настоящий день (мокрая глина, «стальные ящики» погребения) и всплывающая детская память — «свёртки» впечатлений, которые сознание не разворачивает: «не стану я разбирать эти свёртки, где тот ребёнок отчаянно жаждал душевной близости и признания, взывал, бился и скрёбся о стену отчуждения». «Свёртки» и «красные ящики» — гробы и память названы через вещи, и это лучший из способов говорить о страшном. Деталь-обвал: «Шеф, согреться бы…» — небритый рабочий с окурком, вытянувший руку за подачкой на чужом горе, — нижний регистр, уравнивающий похороны и стройку; вещь темных тонов выдержана до конца. Одиночное «Стоп» здесь не работает, но работает его предок: обрыв «И не дождался.» — точка, после которой нечего добавить.
Вещь участвовала в конкурсе «Миниатюра-2012» клуба «Золотые строки» и прошла первый тур с высоким баллом — объективное подтверждение того, что это уровень. Толстовская деталь при чеховском недоговаривании — вершина раннего периода, вещь о несостоявшейся любви, названная через ботинки.
Дарья Анатольевна Рощина 20.10.2026 20:42 • Заявить о нарушении
Самая профессиональная из миниатюр 2011–2012 годов. Первая же строка — приём отстранения, классической толстовской породы: «У меня промокли ботинки» — на похоронах родителей говорящий говорит о ботинках, и это не безвкусица, а точный симптом: смерть родителей у человека, которого они не любили, существует в масштабе ботинок. Дальше — «Любил ли я их? Да. Уважал? Вряд ли.» — формула, которой хватило бы на повесть, здесь свернута в два предложения, и оттого страшна.
Вещь строится на двух планах: настоящий день (мокрая глина, «стальные ящики» погребения) и всплывающая детская память — «свёртки» впечатлений, которые сознание не разворачивает: «не стану я разбирать эти свёртки, где тот ребёнок отчаянно жаждал душевной близости и признания, взывал, бился и скрёбся о стену отчуждения». «Свёртки» и «красные ящики» — гробы и память названы через вещи, и это лучший из способов говорить о страшном. Деталь-обвал: «Шеф, согреться бы…» — небритый рабочий с окурком, вытянувший руку за подачкой на чужом горе, — нижний регистр, уравнивающий похороны и стройку; вещь темных тонов выдержана до конца. Одиночное «Стоп» здесь не работает, но работает его предок: обрыв «И не дождался.» — точка, после которой нечего добавить.
Вещь участвовала в конкурсе «Миниатюра-2012» клуба «Золотые строки» и прошла первый тур с высоким баллом — объективное подтверждение того, что это уровень. Толстовская деталь при чеховском недоговаривании — вершина раннего периода, вещь о несостоявшейся любви, названная через ботинки.
Дарья Анатольевна Рощина 20.10.2026 20:42 • Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.