Земля Pura Vida

Мы не собственники природы,
мы лишь одолжили ее у наших детей
 
                Шведская поговорка


В последние годы жизнь моя стала чрезвычайно событийной. Происшествия и недоразумения происходят в ней так часто и сменяют друг друга так внезапно, что я уже привыкла к этому полуприключенческому жанру своей жизни. Самым приятным  аспектом этой новизны стали поездки и путешествия. Не то, чтобы мне их дарили – разве что в виде редких визитов в рамках моей культурной программы. Путешествия я выбирала сама. Мои блокноты исписаны до переплетов, черновики, усыпанные  клинописью торопливых знаков, закорючек и каракуль, медленно перетекают во вразумительные слова, и я еще расскажу, как открывала – или как мне открывались – новые страны и города. А пока я отложила все толстые тетради, и, боясь пропустить малейшую деталь, пишу-перелистываю открытие мной крошечной дивной страны – с названием, как птичья трель: Коста-Рика.

Почему Коста-Рика? 

Много лет назад я увидела ее во сне.


СТРАНА-ЗАПОВЕДНИК


Коста-Рика – это сокровищница  мировой биологии в отдельно взятой стране. Она окружена горами и омывается водами двух океанов и томного Карибского моря, что создает особый микроклимат и уникальную экосистему. Богатство флоры и фауны этой маленькой страны давно посрамило страны с большими территориями.
 
Своим названием страна обязана Колумбу, экспедиции которого имели самые трагические последствия для аборигенов. Приплыв сюда полтыщи лет назад, открыватель новых земель увидел на местных индейцах столько  золота, что, алча его, назвал страну «богатый берег». Золота так и не нашли, однако бедность страны драгметаллами не остановила колонизаторов. Сначала они поснимали с индейцев золото и скальпы, оставшихся загнали в горы, а новоприбывшие переселенцы от безвыходности – кушать-то надо было – стали выращивать кукурузу, сахарный тростник, кофе и много чего другого, благо каждое семечко давало три всхода. Природа так обильно одарила богатый берег флоро-фауной, что, ничтоже сумняшеся, потомки конкистадоров, не особо заморачиваясь, с радостью вынесли на мировой рынок этот готовый продукт, и продают его весьма выгодно по сей день.

Последствием удачной продажи является то, что Коста-Рика считается довольно благополучной и безопасной страной, а тикосы – так называют костариканцев во всей Латинской Америке – имеют репутацию дружелюбного, открытого и очень доброжелательного народа. Вполне заслужено, скажу я вам. Более благорасположенных людей, чем костариканцы, мне встречать не доводилось. Вежливая американо-мексиканская неискренность после казалась верхом лицемерия и фальши.

Тикосы менее ленивы, чем остальные латиносы, хотя жители жаркого пояса в силу климатических причин генетически расположены к лени, это понятно, очень открыты и спокойны, но попрошайничают и воруют весьма бойко, особенно в столице. И это при том, что  тикосы  достаточно избалованы долларом, поскольку валовый турист здесь – американцы, и поэтому вся  Коста-Рика подогнана под грингос, особенно по ценам.

Раз так получилось, что я оказалась на другом континенте, то и колесила по этому континенту с беззаботностью, с которой идешь в городской парк. Я тоже возомнила себя «открывателем новых земель». А потому, вдруг почувствовав неприязнь к запланированному отельному отдыху, в один прекрасный день я рванула в Коста-Рику дикарем.

Для независимых путешествий нужны два компонента и одна приправа: знание языка, деньги, плюс здоровый авантюризм.  Все это было в наличии. И даже рискуя быть уличенной в нескромности, скажу: за короткий срок мой испанский не так уж плох.

- Поменяйте мне сок, пожалуйста. Я не люблю со льдом. И кофе покрепче.
- Сию минуту, сеньорита!

Сеньорита… Ох уж эти льстивые латиносы. Зеркало давно подчеркнуло мой возраст, никак не тянущий на сеньориту, а приятно. И чашка кофе не так обжигает пальцы.


ПОД КРЫЛОМ САМОЛЕТА


Пролетаем над Карибским морем. Белой кромкой отделяется земля от моря, белая лента прибоя окаймляет синюю воду. Нет моря  красивей Карибского. Небесная синь отливает другим спектром насыщенного ультрамарина, но в безжизненном индиго нет ни одной земной краски. Бездумно и легко смотреть в нерассеивающийся электрик, в непроницаемость синей неоднородности, в спектр бесплотного ультрамарина, –  как случайно оброненный взгляд  с недоумением и неприятием натыкается на голую, дочерна выжженную пустыню. Это Никарагуа, испаленная губительным дыханием вулканов.

Вскоре обгоревшая земля сменяется  цепью интенсивно-зеленых гор. Тянущиеся к небу какими-то волнистыми спорами, пышные облака, похожие на грибы, шляпки которых запрокинулись вверх, как китайский зонт в ненастье, оседлали, окружили, обвили эти холмы, лежат комками взбитой ваты – не шелохнутся. Горы наполовину укрыты ватными одеялами, у подножий – лоскутные половички каких-то селений. Божьими коровками кажутся красные крыши среди ярко-зеленой буйности тропиков, и растекшейся ртутью поблескивают  на солнце ленточки рек.

Самолет подбросило – влетели в зону турбулентности, в страну облаков. Впереди большое облако, похожее на гусыню, следом – хлопковыми комочками – маленькие. А внизу – море, и белое пятнышко корабля «как наперсток в пустыне». Облака решительно окружают, но самолет мягко садится. Страна туманов и вулканов! Мама моя! Неужели я в Коста-Рике?

Каждая страна начинается с аэропорта. Международный коста-риканский был больше похож на районную автостанцию: спокойный, несуетливый, неагрессивный, полный разноязыкого люда с рюкзаками, с сёрфинговыми досками… Неуютный, но миром и покоем дышал он.

Не очень-то вежливо отказываюсь от услуг неотступного таксиста: «Я только в страну приехала, а ты с меня семь шкур сдерешь. Лучше скажи, где тут автобусы в город, и всё, пура вида!» И он не обижается, улыбается, объясняет.


САН-ХОСЕ

Дома маленькие, низкорослые – сейсмоопасная зона, улицы пыльные, одноколейные, автобус чахоточный. Сан Хосе, тонущий в зеленолиственном океане,застроенный  двух-трех этажными зданиями в колониальном стиле и окруженный вулканическими горами, кажется, не зря называют городом вечной весны.

Народ вежливый и старикам уступают  место. Испанский несколько отличается от четкого мексиканского и колумбийского – тикосы немного гундосят. Водителя часто останавливают свистом. Солнце жарит, палит, слепит. Здесь витают запахи России – пахнет дымом, огурцами и свежевскопанной картошкой. И это дорогая моя столица?

… Автобус врезался в гущу народа и выплюнул меня на галдящем перекрестке. Я прислонилась к дереву, невесело поглядывая по сторонам. Народу валило – толпы, в основном молодёжь, мало детей, еще меньше стариков. Очевидно, это был торговый центр города, где течение людей и обилие предметов достигло той стадии наслаивания, когда не отличаешь лицо от вещи в ярмарочной неоднородности и интеграции. Подозрительное местечко. Или типичное – с наскоку не разберешь.

– Сеньор, здесь безопасно? – спросила, наконец, у благовидного, аскетичного, похожего на волосатый гвоздь, прохожего.

Он расшаркался с кем-то, улыбнулся  мне:

– Нет, что вы, как можно?

«Врёшь», - тоскливо подумала я и вцепилась в свой чемодан на колёсах.

Гвоздь догнал меня и зашептал на английском:

– Будьте осторожны, мисс, здесь такие бандиты.

Что-то знакомое, неуходящее, вечное…

– Что же вы живете среди бандитов? – Мой английский выдал мое неамериканское происхождение, и он отшатнулся. А я покатила свой чемодан в пристойный на вид отель недалеко от центральной площади. Отель был полу-убитый, не тянул и на ползвезды из своих трех, и был скорее предназначен  для американских студентов и неугомонных небогатых пенсионеров.

– С душем, – восхищенно сказала придурковатая хихикающая горничная, открывая двери «самого приличного номера».

– А вода холодная, – возразила я. Хотя – за такую цену странно, что вообще есть вода. Плюс кабельный телевизор и неуместный сейчас кондиционер: комната прохладная с окнами на улицу; шум стоял невообразимый.

Отдых был просто необходим, хоть глупо первый день в стране проводить в постели. Но я рухнула на широкую кровать, как подрубленная сосенка во сыром бору. Это только избалованный постоянным отдыхом реагирует на шум, усталый выстёгивается, даже не сняв лыжи.

Кстати, о лыжах.

Перед отъездом приятельница занесла мне новые кроссовки: «Мне малы, а тебе пригодятся, на жаре ноги отекают». Кроссовки были на два размера больше, просторные и «ходкие», и при резких поворотах издавали скрежещущий звук, как железом по стеклу. В этой обутке, в широкополой соломенной шляпе, которая не спасала от солнца, я была больше похожа на маленького Мука, чем на путешественника и искателя приключений.


КИТАЙСКОЕ ЗАСИЛИЕ


Вечером совершила променад по местному Арбату. Фонари  светили тускло, и улица большей частью была освещена светом из витрин магазинов. В отличие от Мехико-Сити, где ресторанами, закусочными и уличными лотками утыкана каждая подворотня, заведений, где хотя бы из любопытства можно было бы перекусить, здесь очень мало. За полчаса я увидела только две кондитерские и открытый бар «Бавария», в котором сидели и отдувались пивной пеной упитанные дяди с жирными загривками.

Такая, знаете, нестоличная столица, скучноватая и провинциальная. Кстати, провинции не были скучными – природа спасала. Потом я часто слышала на любой окраине маленькой страны, как тикосы обыденно сообщали о предстоящей поездке в Сан-Хосе – как наши деревенские люди говорят о необходимости поехать в райцентр. Такой она мне и показался, столица их… Но побродить, поесть что-то местное, купить сувенирчик – негласный ритуал любого путешественника.

По ходу мне захотелось развлечься (читайте: потешить свое самолюбие). На мне была техасская футболка, мексиканская шляпа, рюкзак колумбийский, кроссовки…  О них чуть ниже. И вот так удачно замаскировавшись – на мой взгляд – я попыталась внедриться в испаноязычный мир, подделываясь под все известные испанские произношения. Тщетно, мой интонационный жест прорывался на каждом слове.

– Один доляр, – по-русски объясняла терпеливая продавщица достоинство тяжелой медной монеты в 500 колон.

Обычно моя туристско-покупательская страсть ограничивается магнитиками для холодильника и футболками с местной ноткой  – будь то с кубинским флагом, рогами техасского быка или отпечатком босой ноги на пляже в Акапулько. Коста-риканские умельцы пытались всучить косолапые майки с громоздкими черепахами или знаменитой красноглазой лягушкой. Лягушка эта разноцветная, как попугай, и необыкновенно красивая. Суррогат в виде аляповатого оттиска на перекошенной майке отвергла категорически:

– Нет!

– Смотри, какие, – хвастливо ткнул меня носом в хрустящий и пованивающий синтетический хлам негр-продавец в другом магазине. – Импортные!

Импорт, действительно: Китай, Кабоджа, Малайзия...

– А без Китая?

Негр удивился:

– А что, бывает другой импорт? Ну, ты даешь!

– Италия, например, или Франция, – снисходительно пояснила я.

Негр, вывернув чернильные губы, скептически осмотрел меня. В кособокой соломенной шляпе, в широченных кроссовках, в которых нога болтается, как одинокая котлета на сковородке, – из французского во мне было некое подобие Гавроша.

– А твои кроссовки, по-твоему, откуда?

– При чём тут кроссовки?

Негр удовлетворенно проконстатировал:

– Из Китая! Весь импорт из Китая, чтобы ты знала. А если ты такая крутая (по-испански это называется «клубника»), зачем  ты носишь их?

Вот чурбан эбеновый…

– Так они для ходьбы, на каждый день. Это же не сувенир.

В выпуклых голубых белках глаз плавают черные бусинки зрачков. Он недоверчив, скептичен и непробиваем:

– Но они же из Китая!

– Может, для тебя это и импорт, – психнула я, – а я такой импорт в любой стране куплю! А в Коста-Рике мне нужно только костариканское, ясно тебе? С «пура вида!»

Радостная улыбка раздвинула толстые негритянские губы аж до затылка:

– А! Пура вида! Так это ты на любом рынке найдешь!

Из магазина я вышла с досадой. Не понял-таки мой порыв ямайский сын. Но как ужасно скрипят эти кроссовки.

Тем временем улица редела на глазах – нет еще восьми. Люди рассовались, распихались по бессчетным переулкам, которыми во все стороны почковалась главная пешеходная улица столицы. Одинокие прохожие шли так быстро, словно была объявлена воздушная тревога, и это их личное, ощутимое, почти материализованное беспокойство передалось мне, и я тоже прибавила шаг. Обутка моя заскрежетала еще отчаянней.

Полдня мне хватило, чтобы не оценить Сан-Хосе.


НА ТИХООКЕАНСКОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ


После приличного завтрака в отеле я пришла на первую попавшуюся автостанцию. На открытой двум ветрам стене автовокзале висел яркий плакат, гласящий: «Каждое путешествие на пляж обещает вам летную любовь!» Что за пура-вида! Я даже глаза протерла.

Кто ж себя мучил дурацким вопросом: куда ехать. А куда глаза глядят. Автобус в Коста-Рике самый распространенный вид транспорта, и это совсем недорогой транспорт. Первый рейс был в Самару (с ударением на первый слог), и почти русское название еще больше укрепило меня в правильности моего неправильного путешествия. «Ах, Самара-городок», – забубнила я, откидываясь на жесткую спинку в предвосхищении красочных тропических пейзажей.

Дорога меня разочаровывала с каждым поворотом автобуса. Низкие деревья, иногда пальмы разбавляли пейзаж, или же высокие кустарники с интенсивно-химическими цветами в цвет разведенной марганцовки. Да изумрудно-зеленые – а какими им в тропиках ещё быть – луга, на которых индеферентно паслись упитанные горбатые коровы с большими низкими ушами, и рядом бесстрашно разгуливали белые цапли.

Вообще, эта страна оказалось такой многокрасочной. Цвета здесь были нереально яркие, насыщенные, химические, но они не утомляли. Вдохновленная колоритными интернетовскими видами, неправдоподобная синева моря и неба на которых все же заставляла подозревать в фотошоповских махинациях, я рассчитывала … Что я, наивная, рассчитывала увидеть на каждом шагу? Многоярусные кофейные плантации с панорамой дымящихся вулканов на горизонте? дикие пляжи у самой кромки океана? непроходимые джунгли, кишащие ядовитыми змеями? ленивые мутные реки с затаившимися крокодилами? кокосовые пальмы, вместо лиан обвитые страх вселяющими боа?..

– Все впереди, – утешала я себя, уже почти безутешная.

В общем, смотреть было не на что, автобус кланялся каждой кочке, каждому встречному коммивояжеру, который влетал в салон с радостным: «Сеньоры, дёшево! Вареная кукуруза!» Или пирожки, или кока-кола, или burritos, пресные лепешки из маиса со всяческой начинкой. Для себя burritos я перевела дословно - «ослики». Народ здесь, однако, жрущий, хотя тикосам далеко до мексиканцев. Вдоль дороги то и дело встречались хичхайкеры, явно иностранцы. Со скуки я задремала, а когда продрала глаза, выяснилось, что мы проехали Самару.

– Завтра вернешься, – успокоил водитель. – Тут полчаса всего.

И высадил меня в кромешную влажную тьму – здесь темнеет очень рано. Я даже возмутиться не успела.

Встречный мальчишка объяснил, что это местечко называется Puerto Carillo, что каждый дом здесь – это отель, и каждый отель станет мне домом.

Я торкнулась в дверь ярко освещенного двухэтажного особнячка:

– Привет! Можно снять номер?

– Это мой дом, – по-английски ответил вышедший навстречу  мужчина.

– О, я не знала…

У мужчины был большой выступающий рот, набитый широкими плоскими зубами. Даже страшно стало – как будто в дом людоеда попала. Он пригляделся ко мне:

– Вы не из Америки. Немка?

– Я из России.

Мужчина вздрогнул и мгновенным жестом указал мне на ворота. Это было так неожиданно, что, ошеломленная, я только смогла сказать:

– Простите, я в темноте приняла вашу лачугу за приличный отель.

Хозяин захлебнулся в своих зубах, а я гордо покатила свой чемодан и зареклась говорить по-английски. К слову, это обещание я потом не раз нарушала. Что поделаешь, жить захочешь – и не так растопыришься. А в тот вечер я сняла отдельное бунгало с видом на океан, за дикую плату. Такие расходы не входили в мои планы, я намеривалась быть поскромнее, но отель был напротив дома этого урода. И поступила-таки правильно, что со мной бывает редко.

Когда утром, недовольная завтраком за содранные деньги и воняющим хлоркой бассейном, я полулежала под навесом из пальмовых листьев, и внешне безмятежная и умиротворенная, тянула из трубочки кокосово-ананасовый сок с корицей, зубастый возник в воротах отеля – и споткнулся о мой ленивый взгляд. Да, братцы, бассейн уже не так злоухал. Да и все остальное тоже ничего так показалось, нормально…

Но когда молодящаяся американка вежливо спросила меня, как я умудрилась заказать такие роскошные (на ее взгляд) сандвичи, я буркнула что-то вроде:

– Моя твоя не понимай…

Вот так. А вы говорите, политика – только для политиков.


ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ НА ПЕСКЕ. КРОКОДИЛЫ


Утешенная, я отправилась на пляж. Только что закончился океанский отлив, и пляж был гладким и зеркальным. Моллюски ввинчивались в мокрый песок, оставляя для дыхания маленькое хлюпающее отверстие. Боком, суетливо и неожиданно быстро, как курица, убегающая от домохозяйки, от норки к норке бегали крабы, сновали туда-сюда, выкатывая из норок маленькие комочки влажного песка и раскладывая их вокруг в одном им ведомом порядке, но в каждом рисунке определенно прослеживался крабообразный силуэт.

Там, где океан накатывал на побережье, происходила вечная схватка воды и земли. Вода, вобравшая силу тропических ураганных ветров, ярившаяся ввысь в исступленной безудержности многометровыми косматыми волнами, разбивавшая свое неистовство о рифы и скалы, так что от них отлетали целые глыбы, и сама разлетавшаяся миллионами брызг и летучей пеной – у побережья теряла свою дикую мощь. Но грозные океанские волны не ластились, не лизали влажными оголенными языками раскаленную землю. Собрав последние силы, волны, распаляя одна другую, подзадориваемые ветром-провокатором и подстрекая друг друга,  мчались к берегу, теша себя надеждой затопить его, взвивались в последнем предсмертном прыжке – и слабым дыханием угасающей пены расползались по горячему песку, чтобы быть похороненными в нем. Вот так, вечно умирая на бесприютной для них земле, снова и снова набегали косматые волны в неистовой надежде покорить её.

Эти зыбкие волны, в агонии несущиеся к ненавистной тверди, убивающей их волю, с нетерпением ждали сёрферы, вооруженные пластиковыми досками с изогнутыми носами.

Жутковато было смотреть, как огромная волна, разевая пасть с белопенными зубьями, готовая втянуть в пучину, засосать смельчака в свое бездонное чрево, гонится за ним. Но гибок и ловок и увертлив этот, скользящий по зыбкой поверхности воды боком, как краб на суше, земноводное создание человек.

… Пляж Корийо перебегает невзрачная речка и мутной охрой размазывается по кромке океана. Обыкновенная замурзанная речонка, если бы не знак у моста, перекинувшегося через нее: «Осторожно, крокодилы!»

Крокодилы – здесь? У самого пляжа?

– Сеньора, это шутка? – на всякий случай спросила у скучающей продавщицы мороженого. – Может, ящерицы?

Польщенная «сеньорой», та рада возможности поговорить.

– Как бы не так! – словоохотливо, но несколько обиженно возразила она, заступаясь за единственную достопримечательность своего поселка (потрясающий  пляж не в счет). – Крокодилы, самые настоящие!

Оказывается, во время океанического прилива поднимается вода в устье реки, бегущей из джунглей, и крокодилы спускаются по руслу к самому мосту и ждут подачек. Желающих покормить «с руки» было много, десятки туристов оккупировали мост и бросали  в воду съестное, но крокодилы не показывались.

На мосту под выжидательный шепот появился пацан, очевидно, нанятый кем-то из владельцев отеля, чтоб интерес к месту не пропадал, с жареной курицей, нанизанной на длинный шест.

Он опустил шест почти к самой воде и слегка пошевелил им. И тут случилось нечто ошеломляющее, ради чего все стояли целый час под палящим солнцем. Из реки вскинулся огромный крокодил, щелкнул страшной пастью, перекусил шест вместе с курицей и скрылся в мутной воде – только круги пошли. Все это произошло так внезапно и быстро, что никто не успел нажать на кнопку фотоаппарата.


САМАРА-ГОРОДОК  И НЕМНОГО КРИМИНАЛА


Тихоокеанское побережье более предпочитаемо туристами: больше развлечений, волны для серфинга высочайшие, экскурсии в ассортименте, креветки жирненькие, а пляжи с песком разного цвета отвечают любому капризу. Пейзажи побережья потрясали и погружали в нирвану. В окружении зеленых холмов дремали безмятежные маленькие заливы в виде серпа с ровными, как стол, пляжами, окантованные высокими пальмами и густыми зарослями кустов с яркими красными и розовыми цветами.

Самара оказалась оживленней, пыльней и жарче. Океан здесь был действительно тихий, ласковый и кроткий, теплыми волнами накатывающий на берег. У самой кромки вода была сероватой из-за взвеси мелкого песка, но чуть дальше прозрачно синела. Вдоль линии берега до плюс обозримости тянулись гостиницы и рестораны.

Попутчик – молодой смуглый никарагуанец Ромеро вызвался помочь мне найти подходящий отель. Поскольку за время двухнедельного путешествия по стране я сменила девять отелей и cabinas**, такую незначительную деталь, как заселение, я буду опускать за абсолютной ненадобностью. Потом мы с Ромеро пошли пить кофе. По дороге он читал стихи Рубена Дарио. Я повторяла их про себя по-русски и лишний раз убеждалась, насколько сильна была советская переводческая школа.

Ромеро – филолог, работает в колледже, но каждое лето приезжает сюда из Манилы на заработки. Их было много в этой стране, никарагуанцев, и все были похожи на свою землю – маленькие, выжженные солнцем, с черными сухими волосами, с вулканическим огнем в раскосых глазах.

За кофе, как водится, много словесной шелухи. Ромеро говорил вскачь и обо всем, довольный, что нашел уши: о литературе, туризме, политике, подземных тюрьмах диктатора Сомосы и мудром правлении Ортеги – Ромеро ярый его приверженец.

– Ну, ты, наверное, один из немногих, кто в Никарагуа его любит, –  с сомнением сказала я, но Ромеро отмахнулся:

– Это клевета тикосов! Мало того, что они владеют нашим островом, они еще клевещут на нас с поддержки Америки!

Мирные доброжелательные тикосы – и политические интриги?

Но Ромеро уже рисует на салфетке загогулины:

- Вот Никарагуа. А вот река Сан-Хосе. Вот остров Калеро в русле реки. Есть официальные документы, доказывающие, что остров принадлежит Никарагуа, но тикосы присвоили его себе! Наша армия за неделю разнесла бы Коста-Рику, но они подло спрятались за спиной гринго!

Темнит что-то парень, но он так яр, истов и порывист.

– Ромеро, ведь это была ошибка при составлении карт! И потом Коста-Рика давно отменила свою армию, с кем бы вы воевали? - но мои знания о маленьких странах Центральной Америки, почерпнутые из интернета перед каждой поездкой в одну из них, рассыпаются в прах перед убежденностью Ромиро в своей правоте.

– А по эту сторону реки, близко к границе, находятся их шахты и рудники, – гневно продолжает Ромеро, в черных глазах огонь, но огонь сиюминутный. – Мы считаем, что это золотоносные шахты. Они работают, не учитывая наши интересы и экологию. И ветер весь отравленный воздух приносит к нам.

– Так в чем проблема? Претензии к коста-риканскому ветру?

Ромеро рассмеялся, весь пафос пропал.

– Буря в стакане воды! – Он и сам понимает ненужность патетики, но остановиться не может. – А с помощью Никарагуа тикосы могли бы процветать!

– Но тикосы и без вас неплохо живут, нет? Все-таки не тикосы к вам едут на заработки. Ты вот, например, тоже здесь.

–  А вместе мы могли бы контролировать мафию и la mara!***

Как, господи? Но я и так ляпнула лишнее, обидное для ранимых латиносов, поэтому делаю заинтересованную морду лица.

– У вас – рэкет? – Америку открыла вроде.

Ромеро рад соскочить со скользкой политической темы. Тем более, в этом вопросе он явно разбирается лучше. Он оживляется, уже с непротокольным выражением:

– Рэкет в Коста-Рике – кровавый рэкет. Он замешан на drogas duras**** и рынке сбыта. Здесь вращаются большие деньги, для многих – легкие. В la mara свои законы и правила, даже татуировки и жестикуляция своя. И свои территории они метят особыми граффити на стенах…

– Как собаки, что ли?

Ромеро, увлеченный, не слышал меня.

– Вот эта – знак дьявола, – Ромеро показал «козу» или изображаемую карикатуристами распальцовку «новых русских». Действительно, Америку открыл. – И чтобы внедриться в la mara, подростки должны пройти тюрьму для начала.

– А для конца – убийство, что ли?

– И такое бывает,  – великодушно согласился Ромеро. – Они же на наркотиках чуть не с детства, обычное дело, как для тебя – кофе.

– Сравнил…

– Каждому – свой допинг.

Так и переждала жару – в занимательной болтовне, которой бедняга Ромеро пытался привлечь международное сочувствие к проблемам маленького нищего Никарагуа.


НЕСПЯЩИЙ ВУЛКАН


Пляжный отдых в моей личной программе должен был сочетаться с экскурсионной. На территории маленькой Коста-Рики находится множество заповедников и природоохранных зон, и сделать правильный выбор было делом нелегким. Утомленная морем, я поехала к действующему вулкану Ареналь.

В доколумбовские времена Ареналь был более энергичен, поэтому индейцы считали его священным. Впрочем, они и по сей день не отрицают его сакральность, поскольку вулкан все еще бухтит. Последнее сильное извержение произошло тридцать три года назад. Несколько селений в округе были погребены в момент. Сейсмологи, говорят, не раз предупреждали крестьян покинуть окрестности Ареналя. Те категорически отказывались, резонно мотивируя тем, что для земледелия здесь просто рай, и за извечную любовь крестьянина к земле поплатились жизнью.

Весть об извержение спящего вулкана, который раньше безлико назывался пик Ареналь, прокатилась по всему свету, и к подножию горы стали съезжаться со всего мира. Тем более, что вулкан продолжал радовать гостей пиротехникой из огня и дыма, а подземные воды, нагретые жаром лавы, били на поверхность горячими ключами, насыщенными минеральными элементами. Вообще-то в Коста-Рике много натуральных источников, но термальные ключи в зоне Ареналя слывут лучшими по составу активных минералов.

В общем, предприимчивый люд сообразил, что на всем этом можно сделать хорошие деньги – и с тех пор количество отелей и ресторанов увеличивается с каждым годом пропорционально числу приезжающих. Горячие источники провозгласили оздоровительными, и именно на них было построено большинство  отелей в околовулканических поселках. Как, например, в Ля Фортуна, куда я приехала вечером с полуострова Гуанакасте, убив весь день на дорогу и убитая дорогой. Что ж, посмотрим, на что годится их живая вода.

Ля Фортуна дымилась паром. Жаркое дыхание вулкана клубилось мокрыми тяжелыми облаками. Было душно и влажно, но не жарко, а потому после раскаленного побережья очень-очень приятно. Миленький уютный поселок: одноэтажные домики с открытой верандой и патио, усаженным яркими цветами, центральная площадь с беседкой в центре, памятником не помню кому и каменными крашеными лавочками, небольшая католическая церковь, за ней рынок кустарных сувениров. Туристическая инфраструктура поселка оказалась достаточно развитой несколькими интернет-кафе, прокатом автомобилей, велосипедов и еще чего-то там, и множеством баров и ресторанов. На всеобщем обозрении, чуть не посереди поселка, высился насупленный Ареналь совершенной конусовидной формы с характерной вершиной вулкана, и на его фоне широкими шатрами раскинулись деревья гуанакасте – еще один национальный символ страны.

Гостиницы с  той стороны вулкана, где стекает лава, стоили дорого, но, если верить интернетовским снимкам, давали отдыхающим возможность наблюдать за струящейся лавой, не вставая с гамака, натянутого на балконе. Я догадывалась, что такое представление происходит больше на картинках, и поэтому практичнее поселиться не в столь престижном месте – но для чего я тогда приехала к Ареналю?  И благоразумно выбрала отель в нейтральной зоне – ни близко, ни далеко, ни дорого, ни дешево.

Предчувствие меня не обмануло – в эти три дня ежедневно вулкан полностью раскрывался на пару часов, хотя за время моего пребывания в Ля Фортуна макушка его чаще была скрыта в облаках. В первую же ночь он угрожающе зарокотал, и я подпрыгнула на кровати от введенной инъекции адреналина.

В хорошую погоду, говорят, с высоты вулкана можно увидеть всю Коста-Рику в поперечнике, два побережья  – Тихоокеанское и Атлантическое. Влияние океанов на климат в зоне Ареналя ощутимо: дождевые тучи, приносимые тихоокеанскими ветрами, разбиваются о горную цепь Тиляран, с этой стороны оседают паром и туманом на горячем теле Ареналя, а потому велика и разнообразна здесь флора и фауна.

Убеждалась я в этом ежеминутно. На пальме прямо за окном моего номера жила крупная ящерица, похожая на крокодилёнка, пугливая и внимательная. По ночам не давали спать цвиркающие звуки и дробное кваканье. Серенады пелись под открытым небом, как и положено в сезон любви, но казалось, будто все обитатели тропических лесов и болот собрались в моем номере – при полной-то зарешеченности окон и дверей. Утреннюю вялость – следствие бессонной ночи – советовали снять в бассейнах с сероводородной водой или принять грязевые оздоровительные ванны.


ОЗЕРО В  КРАТЕРЕ


Термальные источники находились в густом тропическом лесу со звенящими водопадами, и нежиться в них было просто блаженством. Но расслабляться пришлось после подъема к вулкану Чато, в разрушенном кратере которого образовалось изумительное изумрудное озеро.

До подножия Чато нас довезли на каком-то рыдване. Склоны вулкана были полувертикальны, но гид торопливо сказал, что только он один знает более пологий подъем. Отступать не было смысла – прозорливый латино предусмотрительно взял деньги наперёд, выдав взамен по замызганному квитку. Поднимались на высоту чуть более километра, но все прелести восхождения вкусили в полной мере: отступления, падения, измазались липкой грязью, что было неудивительно в таком влажном лесу. Одолели три яруса – джунгли, туманные лес и лавовые поля. Застывшая лава была черная, ноздреватая, с острыми колкими краями.

Озеро, вдруг взглянувшее из густых влажных зарослей зеленым оком со лба запрокинутого вулкана, светилось нереальным химическим цветом и было таким неправдоподобным, завораживающим, что вначале испугало своей сюрреалистической красотой. Зеленый цвет концентрировался во всем – в листве, траве, воде, воздухе, даже ветерок был с зеленцой. А может, поднимались в высокое небо кислотные пары озера фисташкового цвета?

Невозможно передать состояние на краю кратера, на зыбкой тверди, на стыке времен и географических пластов, в многомерной прострации – с неспособностью осмыслить и принять происходящее. Непроницаемый зеленый омут манил зачарованного путника в свои губительные бездны. Впрочем, гид не позволил никому забыться до такой степени.

– Купаться запрещено! – категорически заявил он, когда два отчаянных испанца ринулись к воде. – Вода здесь токсична из-за испарений вулкана.

Соврал, каналья, но иначе как бы он заманил нас к горячим источникам? 

– Грязные мы, – вяло возразили благородные идальго, не сводя поплывшего взгляда с застывшего зеленого омута. Но резкий голос гида, опробованный на сотнях туристов, околдованных чарами озера, буднично и трезво врезался в наше забытье:

– А для этого – термальные источники. Целебные, между прочим! К ним поедем на машине.

Ну, целебные или нет, но прыгали мы в них после скользкого спуска прямо в мокрой грязной одежке, утомившиеся и счастливые, и млели в теплой пузырящейся воде. Гид тоже размяк, еще более довольный, что за полсотни долларов с носа отвёл доверчивых туристов к вулкану и бесплатным источникам.

Правда, всю дорогу к вулкану он старался вовсю – ловил каких-то козявок, указывал на   действительно  красивых птиц – танагр и пестрых попугаев, тыкал в маленьких мартышек, грозился нападением огромных воющих обезьян – кузенов снежного человека и сулил показать необычайно красивую птицу кетсаль, одну из самых редких птиц в мире. Увидеть его – большая удача. Кетсаль, попадая в неволю, убивает себя. Ацтеки и майя считали ее священной птицей. Недаром национальная валюта Гватемалы называется кетсаль.

Раз гид замер и молча вскинул руку. Высоко на дереве сидел тукан – черный, почти теряющийся среди ветвей, если бы не огромный ярко-оранжевый клюв. Тукан для тикосов – еще один символ, поэтому всякие сувениры, изделия, картинки, изображающие тукана, встречаются так же часто, как и поделки с красноглазой лягушкой и неуклюжими черепахами.

Замечу на полях, что на экскурсии лучше ходить с гидом, даже с таким пройдохой, как наш, потому что нетренированным глазом невозможно увидеть столько чудес, которые зачастую находятся под самым носом. Гид знает ареал обитания каждого животного или птицы, за пределы которого они практически не выходят, укажет, куда смотреть, кого не трогать. Например, разноцветных крошечных, размером с наперсток, лягушек, контакт со шкуркой  которых может убить. Индейцы это знали очень хорошо. На английском лягушки называются poison dart  frog, что значит «лягушка ядовитая стрела». Как говорится, без комментариев.

С легким стрекотанием над цветами, почти сливаясь с ними в окрасе, выполняя немыслимые пируэты, проносились колибри, которых я сначала приняла за бабочек. Это крошки были совершенные воздушные эквилибристы, выполняющие самые неожиданные пируэты и комбинации: взлетали вертикально, падали вниз головой, летели задом наперед, маленькими пропеллерами зависали в воздухе. Иногда они с писком и треском налетали друг на друга – дрались за территорию. Они вообще очень прожорливые и драчливые, объяснил гид, постоянно охраняют свои владения, и нарушение воздушной границы и нелегальный влёт в чужие владения неизменно  заканчивается боем. Время от времени дерущиеся отлетали на обеденный перерыв, и на лету впивались длинными тонкими клювами в томно распустившийся цветок, вливаясь в тропическое многоцветие другим красочным узором. Клумба вспархивает и садится на другую клумбу.

– Летающие цветы!  – сказала я, выбив слезу у чувствительных латиносов из группы, хотя только больная голова могла назвать цветами этих изумрудно-зеленых колибри.

По легенде, один из вождей ацтеков погиб в бою, и тут же обратился в зеленого колибри. С тех пор индейские вожди использовали шкурки изумрудных колибри для своих плащей, а появление этих колибри расценивали как добрый знак свыше.

В программе еще была прогулка с короткими маршрутами по высоким подвесным мостам. И умеют же красиво подать! Обыкновенная  кладки по-нашенски, по которым пошли посмотреть на поля лавы от разных извержений. Идти по кладке было страшновато, она постоянно кренилась в обе стороны, и народ судорожно цеплялся за железную сетку, со страхом и любопытством вглядываясь с перекошенной высоты в струящиеся паром джунгли.

Под занавес был заход к голубой речке, с гор по камням прискакавшей в джунгли – она берет начало с вулкана Ареналь и отрогов Сьерра-Чато. Но ведь это можно увидеть бесплатно! Вот вам и открытые тикосы… Впрочем, туристический бизнес везде одинаково алчен.

– Ну как? – гид искательно вглядывался в наши лица, искал, наверное, в них блики и солнечные зайчики, обильно рассыпанные вокруг заходящим солнцем и водой. Народ, естественно ахал, опять лез в теплую воду, фотографировался.

Я тоже щелкала во все стороны своей заезженной «Сони», скептичная и страдающая. У нас в ущелье Учкулан-ичи и река норовистей, и вода слаще, и струя прозрачней, и воздух чище, и заманух побольше. Только не развита никаким образом наша курортная инфраструктура, и никого это не волнует. А потому никто, кроме местных, не увидит заповедную красоту моего горного края. Никто не прыгнет восторженно в речку, и тут же, обожженный холодом, не выскочит, не вдохнёт животворный воздух, густонастоянный на хвойной живице и альпийских травах, не сунется под колючий барбарис за одинокой сладкой ягодой, не уронит случайно страничку из блокнота, всю в восклицательных знаках – и идущие следом экологи не подберут этот измятый, исчерканный листок.

Мои соплеменники! Бизнесмены! Сделайте хоть один уголок Карачая природоохранной зоной! Я буду первая, кто подберет нечаянно оброненный конфетный фантик! 

Впрочем, я это делаю всегда.

Тёмным тёплым вечером, раскинувшись в плетеном кресле у кромки бассейна, под звёздным – почти, как в Учкулане – небом, подвожу итоги своего пребывания здесь. Все бы хорошо, да только как действующий вулкан Ареналь всего лишь живец, этакая приманка для лохов-туристов. Горячая лава растекается только на фотобуклетах.

И тут что-то гулко и страшно бухает, и становится жутко. На аттракцион это не похоже. Грохот повторяется, и я слышу крик хозяина отеля:

– Ареналь!

Выскакиваю вслед за ним на улицу. С конуса Ареналя струятся  змейки дыма, и три тоненькие красные ниточки тянутся по склону горы, и производят красивое и жуткое впечатление, хотя огненные всполохи не озаряют окрестности. Не может быть!

– Сеньор Хорхе! Неужели это лава?

– Это редкая удача – увидеть извержение вулкана, – важно изрекает сеньор Хорхе и невозмутимо пыхтит сигарой. – Тебе посчастливилось!

Много лет Коста-Рика занимает верхние позиции в списке самых счастливых стран мира, но о счастье здесь говорить не принято. Для тикосов это естественная форма существования, изначальное органичное состояние, не подверженное никаким внешним метаморфозам. Даже здесь, у самой кромки вулкана.

– Ты счастлив, сеньор Хорхе?

Вспыхивает в ночи сигара ядовитым рдяным огоньком, перекликается с огненными слезами вулкана. Безмятежен и покоен сеньор Хорхе:

– А как же!


КАНОПИ ТУР


Дождевыми леса называют не из-за обилия дождей. Это специфический тип сельвы, где облака густо покрывают лес, и поэтому постоянно выпадает роса, и джунгли неизменно влажны – от близости океанов, от постоянного тумана над деревьями – это вечно влажные джунгли сохнут под тропическим солнцем. Пар клубится в облака, превращается в густой туман, тяжелыми каплями падет обратно в джунгли, увлажняя их. Такой вот круговорот воды. Влага повсюду, все сыро, мокро, влажно, насквозь пропитано и сочится водой, как после сильного дождя. Поэтому здесь необузданный разгул дикой природы и обильно прущая из теплой влажной земли растительность. Она везде – на земле, на кустах, на буклированных ветках и стволах деревьев, полностью покрытых мохнатым лишайником и мхом. Это эпифиты, растения-паразиты, не нуждающиеся в почве.

И вот в этом зеленом бархатном лесу должен был пройти канопи тур.

Канопи состоит из подвешенных по горизонтали тросов, по которым турист летит от платформы к платформе, прочно  прикрепленным к гигантским деревьям. Канопи абсолютно безопасен, но для ищущих экстрим и новые впечатления, канопи – самое то: и адреналинчику в кровь впрыскивает изрядно, и дает возможность осуществить извечную мечту человека полетать. И только так можно увидеть тропические джунгли –  проносясь над кронами высоких деревьев. Были варианты для экстремалов на запредельном уровне, но туда я и не совалась. Обзора окрестностей с пятнадцатиметровой высоты мне вполне хватило, и канопи приятно дополнил вчерашний поход к кратеру вулкана и прогулку по дикому лесу.

Нас утянули широкими ремнями, в которые продевались ноги, потом эти ремни перехватывались на поясе. На платформах инструктора подвешивали за ремни огромным крюком к тросу, секунду фиксировали и слегка подталкивали. Вперед, в полет, в высоту и радость свободы!

- Йий-а-хууу! – визжали скользящие по тросу, заражая своим восторгом.

Меня тоже крюком притянули к тросу, убедились, что рука в рукавице для фиксации скорости в нужном положении, и тоже подтолкнули. Крюк заскрипел по тросу, и я полетела! Туман уже рассеивался, джунгли просыпались, и легкий пар струился от влажных деревьев – они были такие низкие, такие далекие! И тут солнце прорвало тучи и ударило мне в глаза.

- Аллаху акбар! – завопила я. – Аллаху акбар!

Что-то кричали мне вслед, но я не слышала. Никогда, до самой смерти я не забуду этот полет над туманными просыпающимися джунглями, над зеленым влажным ковром сельвы, над высокими мокрыми деревьями, сверкающими росой в первых лучах солнца. Спасибо Тебе, Создатель, за все, что Ты мне даешь!

Солнце немного разгладило хмурую туманную завесу непредсказуемого вулкана, но я еще не понимала, что день моих приключений только начинается.

Платформ было шестнадцать, а значит, столько же полетов. Плюс тарзан-тур. Прыжок, известный нам как «тарзанка». Под это дело приспособлена очередная платформа.

Несчастного экстремала привязывают другими ремнями, и тоже слегка подталкивают. Наверное, траекторию создают, в зависимости от взвинченности летуна. Высота показалась такой ужасающей, что я даже зажмурилась, хотя внешне и хорохорилась.

Первым вниз полетел американец, единственный мужчина в группе. Он страшно заорал, и я похолодела, но он тут же восторженно завизжал и заулюлюкал, высоко вскидывая ноги.

- Кто следующий? – спросил инструктор, подозрительно поглядывая на побелевших венесуэлок.

- Я, конечно, - спесиво сказала я. Что ж, Россия – вперед!

Инструктор ласково улыбнулся мне улыбкой змеи, и начал подвязывать меня к каким-то тросам. Я глянула вниз – и затряслась. Всю великодержавную спесь как ветром сдуло.

– Не хочу! – сказала я, но меня молча неторопливо привязывали. – Слышите – не хочу!

– Обратной дороги нет, – сказал инструктор, и, как выяснилось, соврал. Он-то и пошел обратно с венесуэлками, которым стало плохо при виде этой высоты.

– Не хочу! – надрывалась я.

Но меня уже связали, затянули ремни, подтолкнули – и, вылупив глаза, парализованная ужасом, вцепившись в свой трос, как утопающий за соломинку, я рухнула во влажный сумрак джунглей – с застрявшим в горле криком, с остановившимся дыханием, со стиснутым лицом.

Это потом было мягкое раскачивание маятника, и взлет ниже облаков ходячих, выше джунглей стоячих, и поджатые ноги, чтобы стоящий внизу инструктор не тормозил – несколько минут волшебного полета у подножия седобрового, вечно насупленного Ареналя.

Но долго содрогалась я потом на пределах засыпания, проваливаясь из дремоты не с сон – в страшное падение с высоты шестого этажа, в черную сырую яму…

И такой детской забавой показался мне потом рафтинг по речке Penas Blancas, таким незначительным приключением этот туристический спуск по горным порогам, что даже писать о нем не буду.


ПРОВИНЦИЯ ЛИМОН


Карибское побережье менее популярно в глазах вояжеров. Одни говорят о разгуле негритянского криминала,  другие – о преступности на почве наркотрафика, третьи – о незначительности природного потенциала по сравнению с остальной частью страны. Но я-то приехала в страну и ради Карибского моря! 

Поэтому после Ареналя направилась туда – вовсе не из желания пощекотать нервы бытовым криминалом, или стать свидетельницей – или жертвой – наркодилеров, стреляющих друг в друга из карманов. Однако заехала в Сарапики – другой национальный парк, перепутав по незнанию два городка с одинаковым названием: Пуэрто-Бьехо, что значит Старый порт, которые различаются по местности – один находится в национальном парке Сарапики, а другой - в заповеднике Таляманка на Карибском побережье.

Оба городка когда-то были крупными портами, Сарапики – речным, а Таляманка – морским. Лет двести назад по реке Сарапики лодки, груженые колониальным товаром, плыли к морю, а оттуда кофе, какао, табак, сахарный тростник расходились по всему свету. По сей день крестьяне выращивают здесь фрукты и все вышеперечисленное, поэтому каждый клочок земли на территориях, не объявленных заповедными, превращён в плантации. С появлением порта Лимон на Карибском побережье Пуэрто-Бьехо в Сарапики потерял было свою значимость, и обрел новую жизнь, когда вместе с провозглашением его национальным парком здесь появились виды туристического спорта – рафтинг и каякинг по горным рекам.

Рафтинг я уже кушала, поэтому заинтересовалась не развлекательными, а бытовыми аспектами страны. В Коста-Рике меня впечатлили небольшие haciendas***** среди раскинувшихся зеленых лугов, на которых паслись белые лошади и горбатые коровы со сбившимися набок жирными загривками и здоровенными висячими ушами, низко приделанными к голове. Этих коров называют брахманскими, они были завезены из Индии – индейцы не знали, что такое корова до завоевания Америки испанцами.

Кровь предков-скотоводов заиграла во мне при виде упитанных буренок с огромным выменем. Тикосы охотно сообщали, сколько молока дает одна корова, какие породы лучше разводить, сколько может стоить ранчо, и даже обещали помочь в приобретении такового.

Скульптурные горные кряжи вдоль восточного побережья перемежалась с неистово-пышной сельвой, извилистые речные русла – одинокими ранчо и  плантациями кофе, сахарного тростника, риса и бескрайними банановыми полями. Километры – а плантации, очерченные Кордильерами на горизонте, все не кончались, тянулись по обеим сторонам дороги. Не эта ли знаменитая банановая страна Брибри – по имени индейцев племени бри-бри? Потом, когда я видела в магазинах Дании, Норвегии, Франции, Швеции желтые серповидные плоды с овальной этикеткой и синими буквами Costa-Rica – перед глазами вставали неоглядные банановые заросли с привязанными к стволам синими же пластиковыми мешками, в которые были заточены несозревшие гроздья – чтобы не поели животные и не повредили насекомые.

Вдоль дороги часто встречались чистенькие  кукольные домики европейского типа с надписями на немецком, французском, итальянском языках – отели, ресторанчики, кондитерские. Это влюбленные в Коста-Рику европейцы остались здесь. Сотни тысяч туристов со всего мира ежегодно приезжают в Коста-Рику, и сотни остаются здесь навсегда. Я раз заказала в немецком ресторане мясо в горшочке под корочкой сыра. У мяса был забытый вкус мяса, у сыра – вкус сыра. В Америке понять, что ешь мясо, можно только по волокнам, застрявшим в зубах.

Ближе к порту Лимон банановые долины перешли в кокосовые заросли, а уютные карибские ранчо с кружевной деревянной архитектурой сменили замусоренные дороги, темные одноэтажные строения, зарешёченные до крыши, развалюхи с выбитыми стеклами и уродливые некрашеные дома на сваях среди грязных зачумленных дворов с вывернутыми воротами. Хибары на многоногих сваях с подогнутыми коленями, казалось, готовы были зашагать, только бы выбраться из этой помойной местности.

Таким мне открылся Лимон – далеко не безопасный и не чистый, город рыбаков и моряков, карибских негров, пестроты на черном фоне и музыки регги на каждом шагу – и оттолкнул сразу. Он был давно и прочно грязен, грозен, болен и угрожающе спокоен. Какое-то несвежее дыхание разложения, тревожная неустойчивость тишины и эвентуальность опасности были почти овеществлены.

Я там больше часа не выдержала. Этот город – не для туристов.


АТЛАНТИЧЕСКОЕ  ПОБЕРЕЖЬЕ


А вот и оно: высветилось из кокосовых зарослей, разоблачилось множеством уединенных лагун с голубыми переливами волн, растелилось ровными песочными пляжами, розовеющими от заходящего солнца... Автобус чихнул от восторга и быстрее запрыгал по выбоинам корявой дороги, распустив за собой шлейф пыли, который бесцеремонно укрыл стайку велосипедистов на обочине. Манера езды здешних велосипедистов была самого высшего пилотажа, не раз срамившая меня в собственных глазах, и я кусала губы, видя, как негры едут «без руля» по рытвинам или правят ногой. Чокнутая мамаша с ребенком в корзинке на руле и тяжелой сумкой в левой руке небрежно объехала выбоину.

Пуэрто-Бьехо, ради которого я сделала такой крюк, мне не понравился: много народа, много машин, много лодок, много баров, – и мало моря, к тому же потерявшего свой отличительный голубой цвет. Центр серфинга на карибском побережье находится в Пуэрто-Бьехо, и на своих сёрфинговых досках кое-где лениво скользили молодые загорелые ребята, приехавшие сюда со всего мира поймать Сальса-Брава, одну из известных и опасных  волн в мире, смертельную волну.

Дело близилось к ночи, я была измучена дорогой и узкими сиденьями жестких автобусов так, что онемели ноги, поэтому сил на разочарование не оставалось, и я пошла искать ночлег. Я уже знала, что останавливаться лучше не в дорогих отелях, а в cabinas в частных домах – с душем, кондиционером и телевизором, иногда с бассейном, с ценою в два-три раза дешевле, и безопасность при этом полная. Американцы, колесящие по стране на арендованных машинах, в основном останавливаются в таких номерах, а уж они-то выгоду не упустят.

Вообще, за время своего путешествия я приспособилась ко многим издержкам дорожной жизни: спать в автобусе, стирать в душе, сушить на вентиляторе, доедать обед на ужин… Порции здесь неподъемные, латиносы очень любят поесть, и это меня всегда удивляло – жара, дышать нечем, а эти – нет, метут не по-детски. Посмотрев на практичных иностранцев, уносящих в судочках из папье-маше недоеденное, я последовала их примеру. Только не сгребала объедки с тарелки, а принесенную порцию сразу делила пополам. А хозяева cabinas разогревали еду в микроволновке, с охотой выполняя необременительное желание клиента. Практичней, потому что недорого, было бы питаться в небольших домашних заведениях, называемых sodas. Но в sodas всё было со свининой! Поэтому кушать я ходила в дорогие рестораны.

В Пуэрто-Бьехо я поужинала водой из бутылки, приняла душ, побрызгалась репеллентом и рухнула на постель. Вентилятор вырубился в ту минуту, как я выключила свет, и стаи некормленых комаров кинулись на меня, но тут же отпрянули – уж больно гремуча была злоуханная антикомариная жидкость. Дышать было нечем. Пришлось встать и включить свет. Завыл вентилятор, во дворе ржала молодежь, с ором роняя банки с пивом, лаяла хозяйская собака, плакал младенец в соседней комнате, в каком-то близком отеле грохотала музыка субботней дискотеки – как вы думаете, уснула я?

А как же! В чужой стране хоть одно приключение да должно произойти – это неотъемлемая составляющая каждого путешествия, независящая от желания форестьера. Спала я в Коста-Рике как солдат после марш-броска.

Однако утром проснулась ни свет, ни заря, когда начали щелкать и клекотать какие-то птицы, а щелкали иногда всю ночь – но для меня это было колыбельной. Временами они издавали странные сдавленные звуки, как кошка, которой заткнули пасть шарфом. Я вышла на пустынную дорогу, и даже не помочив ноги в море, которое плескалось в пяти метрах, поймала такси и направилась дальше – к самой границе с Панамой, в рыбацкую деревню Manzanillo, омываемую сиреневыми водами Карибского моря.

Поселок оказался малолюден и чист, хотя повсюду на земле валялись переспелые гуаявы, расточая сильный сладкий аромат. Говорят, что запах гуаявы заставил испанских конкистадоров подумать, что они попали в земной рай. Дома были очень красивые, украшенные деревянной резьбой – в стиле "карибеньё".

Еще издали я облюбовала один из ажурных бунгало. Над комнатами висели таблички с названиями – лошадь, игуана, пантера, черепаха… Мне досталась черепаха.

Хозяйка – толстая, но необыкновенно красивая негритянка с килограммом золотых украшений, была такого черного цвета, что брови сливались с цветом кожи. Пока я придирчиво осматривала комнату, она громко переговаривалась с таксистом на каком-то булькающем диалекте, в котором мелькали отдельные английские слова. Население в провинции Лимон – потомки выходцев с Ямайки, со всеми соответствующими атрибутами – яркой одеждой, карибской кухней, красочными рынками, музыкой регги и непривычным диалектом.

Комнатка оказалось небольшая, уютная, чистая, кровать – чуть ли не в полкомнаты, душ щедрый, и полотенец  штук шесть, и цена божеская.

– Остаюсь! – каркнула я осипшим от дорожной пыли голосом.


КАРИБСКОЕ МОРЕ МОЕ


Море, которое вчера было тусклым и основательно разбавленным синими водами Атлантического океана, сегодня переливалось всеми оттенками лазури, бирюзы и аквамарина, и накатывало на мягкий белый песок с легким шелестом волн. У берега пузырились прозрачной водой почти обнаженные коралловые рифы, пупырчатые, колкие, а потому не скользкие. Слабое колыхание волн поднимало со дна песчинки. И здесь была своя жизнь.

Вились-резвились махонькие рыбки, похожие на головастиков, приникнув к водорослям и почти сливаясь с ними, медлительно шевелились зеленые моллюски. Серые громоздкие пеликаны и общипанные грифоны бродили по берегу вместо привычных чаек. Стая бурых пеликанов низко пролетела над водой, зависла в воздухе, и, резко захлопав крыльями, опустилась на волны – рыбки на кораллах испуганно заметались. Чудо необъяснимое, великий неведомый инстинкт, необъяснимый закон природы: какое предчувствие заставляет их прятаться в водорослях только потому, что за двадцать метров качаются на волнах серые пеликаны и время от времени синхронно ныряют, буравя воду толстым клювом и смешно ероша крылья?

Кокосовые пальмы, распустив гибкие пластичные ветви, струились, плескались на ветру, роняли крупные перезревшие кокосы, и они валялись на земле, потихоньку обращаясь в землю. Но пляж, отороченный этими пальмами, был ровный и чистый. За этим следили тщательно. Мне указали на двух здоровенных негров, катящих тачки, которые казались игрушечными в руках этих монстров.

– Они каждый день убирают мусор, – с гордостью прокомментировали при этом. Это хозяева близрасположенных отелей и ресторанов нанимают людей, чтоб вид на море не пугал посетителей – но какая разница, в чем побудительные причины? Главное – чисто, спокойно, недорого. Три составные хорошего отдыха. Плюс неторопливое течение жизни и кружевная карибская архитектура, которые неотъемлемо дополняют друг друга в краю вечного лета.

С соседями по кабинас повезло. Это были испанцы, американцы, итальянцы, все оказались ягодками одного поля – энергичные, авантюрные, пытливые, пренебрегающие излюбленным многими американцами отдыхом – весь день в отеле у бассейна, но с видом на море. В первый же вечер, едва познакомившись, мы держали совет на террасе относительно завтрашнего похода в дикий национальный парк. На самом же деле мы влипли в самые настоящие джунгли. Об этом впереди. Решено было выйти рано, по утренней прохладе, а после обеда на арендованных велосипедах поехать в Кауиту – там хорошие ресторанчики с настоящей караибской кухней, причмокнули при этом итальянцы. 

– Дорогая пыльная, – закапризничала белобрысая рыхлая американка. К слову сказать, она первая же и сошла на дистанции.

Я тоже высказалась:

– Говорят, здесь много змей…

Вопросами о змеях я доставала каждого встречного и поперечного.

– А как же! – вдохновляли меня. – Вот такие!

И щедро отмеряли в длину и в диаметре, потом, немного подумав, добавляли несколько сантиметров.

– Ядовитые??!

– А то, – добродушно соглашались и с этим.

– А как же люди ходят по лесу?

Это я за пару часов до этого пытала пойманного в ресторанчике пожилого рыбака в кокетливой соломенной шляпке и с исчерченным резкими морщинами коричневым лицом. Рыбака звали сеньор Педро.

– Так как же ходить по лесу?

– А прямо по тропинке, – тут сеньор Педро вскользь глянул на мои легкомысленные розовые в горошек кеды, – что вдоль берега. Это тропинка извилистая, но безопасная. А другая широкая, но там и комаров много, и обезьяны дикие закидают, и змеи встречаются…

– А ваших кусали??!

– Не без того, – собеседник сладко поежился от приятных воспоминаний. Он не жесток, но так славно разнообразит эта страшилка вечно сладкую пура вида. – Одного прямо у него во дворе… в задницу. Присел не там, хе-хе… А другого сразу три змеи укусили. Нет, четыре.

– …?

Сеньор Педро неторопливо закурил, запыхтел обрывком толстой сигары, сдвинул шляпку на затылок – словом, выполнил весь ритуал, – осталось только хлопнуть стаканчик рома. Тут я ошиблась – сеньор Педро заказал обожаемую латиносами кока-колу, и стал перебирать дорогие сердцу мгновения.

– Тут один гринго приезжал ядовитых змей покупать. Черт его знает зачем, а только обещал  большие деньги. Ну, хорошо… Трое наших парней отсюда, из Мансанийо, сразу согласились – этот гринго хорошие деньги платил, да и ребята опытные были. А бедняга Хосе, говорю, бывалый был парень, да только на него с дерева три змеи прыгнули… Нет, четыре.

– Как – прыгнули?

– Есть такие маленькие яркие змейки. Они на деревьях живут и с одного дерева на другое как стрела перелетают…

Тут сеньора Педро окликнули, и он на полуслове обернулся и радостно закричал в сумерки:

– Уже иду! Колбаски-то готовы?

– Сеньор Педро! – взмолилась я, но он уже забыл обо мне, весь в предчувствие обильного ужина с пивом в хорошей компании.

Я понимала, что половину сказанного можно отнести к области легкой фантастики и необременительного вымысла, что этот байка не столько для всеядного туриста, сколько для самих тикос – уж слишком много покоя в их жизни, так что не мешает иногда разбавить ее такими ужастиками. Это как рассказчик в темной комнате – и знает наперед, а все равно адреналинчик пульсирует…

И все-таки, несмотря на мой панический страх перед змеями, в джунгли я шла с большим воодушевлением. Мечта у меня была – увидеть и сфотографировать красноглазую лягушку, и эта мечта с первого дня стала моей обсессией – навязчивой идеей. Лягушку эту я долго и бесплодно искала «во влажных и очень влажных лесах». У меня были снимки желтой и оранжевой лягушек, маленьких, размером с пятак, а вот символ Коста-Рики – красноглазую лягушку – так и встречала. Хотя меня и тут стращали:

– Она ядовитая!

– Так я же ее не есть собираюсь.

– Да, это был бы твой последний ужин, – смеялись своей шутке тикосы.

Выражение la ultima cena****** в испанском имеет еще одно значение. Перед казнью приговоренного к смерти кормят отменным ужином, все, что душе угодно – если, конечно, осужденный в состоянии что-либо желать. Поэтому у испанцев даже есть такое пожелание: чтоб каждый твой ужин был обилен, как последний.

Вот так и поощряют друг друга.


КОКОСОВЫЙ РАЙ


… Еще, как говорится, заря не тронула верхушки пальм, а мы уже были в пути. Влажная дымка поднималась над морем, которое снова обрело свой неповторимый повседневный голубой цвет с лёгким бирюзовым налетом. Великий покой был разлит в этом царстве тропического великолепия. Пальмы, грузно увешанные кокосами, слегка шевелили слабый бриз. Лодки качались на покойной волне, и длинные разноцветные канаты тянулись от них  по песку к стволам пальм – чтобы не отнесло течением Песок в утреннем мареве был белым и мягким, как мука. Я поняла природу белизны карибских пляжей. Белый песок – это коралловые рифы и ракушки, раздробленные временем и свободными стихиями атлантических вод и ветров. 

Неутихающий натиск и ретировка волн, беспрестанное движение воды с разной амплитудой размаха звучало мелодией утра. Вступало торжественным граве , когда предрассветные волны, тяжелые, непроницаемые, без блеска – снова и снова медленно принимались за свое малоповоротливое движение к берегу. Лярго – и возобновлялась эта неутихающая процессия – широко, медленно, размеренно.

Но появилось солнце, на воду легло пеплом чайной розы, на песок – клубникой в карамели, по касательной опробовало волну.

И снова изгибаются и разбегаются волны в плавной румбе, в слиянии и отторжении, в этом утонченном и чувственном танце любви, одиночества и смерти.

Под эту неслышимую, но осязаемую музыку мы шли в заповедник Мансанийо. Несмотря на близость моря, в джунглях не было влажно, хотя  легкий пар струился над лишь слегка опушенными лишайниками деревьями. Этот дикий парк был плотно населен и полон дикой красоты. Повсюду ползали сухопутные крабы немыслимо ярких цветов – оранжевые, фиолетовые, красные, ярко-голубые... Крабы эти несъедобны, но сами поедают все – гниющие плоды, прелую растительность, трупы мелких животных, всяких улиток. Одним словом, санитары джунглей.  Во время ежегодных сезонных миграций, когда  они тысячами движутся к побережью, невозможно ступить, и машины с треском давят их – хрясть, хрусть. Противное зрелище, что остается от зеленого краба – студенистая медузообразная масса.

Участки густого дикого леса затмевали один другой.  Как будто попали в другое измерение, преломленное светотенью растительных узоров и ломкостью лучей, дымно пронзающих листву. В туманное невысохшее небо над джунглями возносились вековые деревья с тёмными железными стволами и торчащими перевитыми корнями. Эти выпирающие и переплетающиеся в лабиринты корни мы использовали как ступеньки на влажной и скользкой земле. Местами лес был вообще сухой, местами сырые дорожки елозили невысыхающей грязью. По узким тропинкам сновали муравьи-листорезы. Большие муравейники пузырились из земли зыбкими порами. Где-то в глубине джунглей перекликались обезьяны-ревуны, и мы вздрагивали и значительно переглядывались, как будто попали в царство Кин-Конга или были причастны к великой природной мистерии.

Неудивительно, что вот так, любуясь цветочками да травами, перебегая от кустика к лиане, фотографируя ящериц на земле и хвост мелькнувшей в зарослях обезьяны, мы заблудились. Вернее, вышли на ту опасную тропу, о которой  упреждал дон Педро.

Хлынул быстрый ливень, внезапный и легкий. Неохватные деревья, уходившие  вверх, мокли под шелестящим дождем, который до низа не доходил – широкие кроны закрывали все пространство. Пока мы блуждали, небесный душ еще пару раз омывал джунгли, шуршал листвой наверху, проносился влажным ветром по раскинутым кронам.

Деревья вдруг расступились, и мы вышли к одинокому ранчо прямо посереди диких джунглей. Небольшой белый двухэтажный дом с красной черепичной крышей, красивый, как замок эльфов, стоял в окружении грейпфрутовых и персиковых деревьев. Вокруг никого не было. Пить хотелось так, что готовы были выпить море. Мы стырили по паре больших розовых грейпфрутов и побрели, не зная, куда приведет тропа, опять перешедшая в болото с грязью по колено.

Километра через три тропа опять резко оборвалась, распахнувшись широкой поляной, которую незамкнутым кольцом окружал частокол кокосовых пальм. Слева поляна полого уходила в море.

В тени пальм прятался некрашеный дом на почерневших сваях с открытой террасой, обклеенной фотографиями негритянских музыкантов и блондинок в бикини. Звучала музыка регги. Старый негр в оранжевых шортах невозмутимо полулежал в деревянном неуклюжем кресле, курил трубку и без удивления смотрел на нас.

Негр в сером доме на берегу моря настолько вписывался в контекст нашей тяжелой, полной открытий и мучений прогулки, в колорит диких для нас джунглей, что мы тоже не удивились. Он как будто должен был стать заключительным логичным аккордом сегодняшних приключений. Хотя, думаю, наше восприятие на самом деле притупилось, и утомленные обилием впечатлений, мы просто находились в шоковом состоянии и не были в состоянии удивляться чему-то новому.

Поэтому мы бледно поздоровались и попросили воды. Старик, не повернув головы, указал на какой-то серп на длинном шесте:

– Видите кокосы? Мачете тоже прихватите.

Действительно, рядом с серпом валялся полуржавый ножище. Мачете!

Кокосы с пальмы мы срезали как первобытные люди,  какими и были в данный момент – оголтело, неуклюже, азартно. Толстые связки, которыми тяжелые кокосы почковались от ствола, трудно поддавались тупому лезвию, поэтому крючок серпа закидывался за кокосовую гроздь, а шест резко и долго тянулся вниз.

Наконец с грохотом рухнула связка кокосов. Вот тут-то и пригодился мачете. Рубить макушку кокоса оказалось своего рода искусством: надо было откромсать ее так, чтобы не пролить сок, которым булькал спелый плод.

Рубили неумело, но истово. И каким же нектаром он одаривал! Какое это было блаженство – пить сок, обливаясь, захлебываясь, наслаждаясь от сознания того, где пьётся этот сок, каким трудом он добыт. Особым наслаждением было пить, запрокинув голову, чтобы сок проливался на лицо, руки, одежду. Поэтому процедура срезки, рубки и питья из природного сосуда повторялась несколько раз – на вечную память.

... За окном – тусклая скандинавская хмарь сочится серыми слезами, и густая мокрая тишина изредка прерывается криком оторвавшейся от моря чайки… И этот крик воскрешает сотни других под другим небом, и стакан остывшего чая превращается в кокос, и даже не нужно закрывать глаз, чтобы видеть, как:

осоловевшая, я навзничь падаю в море прямо в липкой одежде, ныряю за ракушками и промываю грязные кеды в голубой воде. Как собираю в кучу жадно срубленные кокосы, которые  в обилии валяются вокруг, как желуди под дубом. Потом… Нет, не было этого «потом», я не хочу тревожить вмурованное в мою память – пусть всё застынет в том зелёном полдне, где я осталась навсегда.

Уходить в тот день нам не хотелось – возвращаться надо было тем же путем. Мы поблагодарили старого негра, и пошли не оглядываясь. Повеяло горьковатым дымом. Я уже знала, что это. Жгли кокосы. 


ЗМЕИНОЕ  ЛОГОВО


Как ни боялась я встречи со змеями, наверное, я подсознательно искала и ждала этого. А  что предчувствуешь – то неминуемо.

Мы возвращались по тропинке вдоль берега и старательно фотографировали всяких козявок – иной добычи не попадалось. Пейзажных снимков у каждого было столько, что можно было смонтировать многосерийный документальный фильм.

– Змея, – невыразительно  сказал неожиданно вышедший  из моря молодой загорелый Посейдон с сёрфинговой доской вместо трезубца, и ткнул в крупный ярко-желтый тропический лист, упавший на кривой ствол дерева. – Не заденьте!

Змея была абсолютно, безоговорочно, радикально желтая, как лимон, но оттопыренное брюшко было светлей, и мерзковато просвечивало чем-то зеленым. Наверное, ночью змея хорошо поохотилась, и теперь спала, свернувшись на накренившемся стволе дерева, положив треугольную череповидную голову на кончик хоста и улыбаясь своим змеиным снам. По бокам головы топорщились какие-то ороговевшие отростки.

– Вы уверены, ядовитая? – с любопытством спросил американец.

–  Более чем! – рассмеялся Посейдон, разбежался, прижимая к груди доску, и лёг на высокую волну.

Американец вскинул брови и невозмутимо начал кружить возле дерева, фотографируя змею, не очень-то приближаясь к ней. Жена его стекла на тропинку.

Я шагнула вперед, сокращая расстояние до метра. Первый раз в такой откровенности я видела змею. Что-то зыбко-дрожащее холодной ртутью разошлось в груди, там, где сердце, и отекло вкруг него подергивающейся плёнкой.

– Снимите меня на ее фоне, – сказала я, стараясь, чтобы ноги не дрожали – змеи реагируют на источники живого тепла.

На фотографии мое красное напряженное лицо, щедро умащенное солнцезащитным кремом блестит, как намасленный блин. И неизвестно, кто из нас страшнее: я, парализованная, с сжатыми зубами и пластилиновой улыбкой, – или спящая ядовитая змея в метре от меня.

И в тот день, и потом я много раз видела и фотографировала эту змею – украшение моей фотоколлекции – с красивым именем oropel – в переводе что-то вроде «золочёная кожа». Эта одна из самых ядовитых змей Америки. Жутко и весело было слушать тёмными томными ночами в отеле в тропическом раю местные байки, рассказываемые шепотом, с оглядками, словно опасаясь  вездесущих оборотней, про разноцветных – зеленых,  желтых, красных – летающих змей, которые перелетают с дерева на дерево и умеют подмигивать.

Дело в том, объяснил мне потом молодой гид-эколог в Кауите, по деревьям оропель лазает чаще, чем по земле, и может переметнуться с ветки на ветку, а миф о подмигивании связан с древними верованиями индейцев, очевидно, из-за  отличительной черты этих своеобразных змей – ребристых с орнаментом ресниц из ороговевшей чешуи. Ресницы эти не для красоты, а для маскировки – среди травы плоская  голова змеи менее заметна именно благодаря этим выступам. Оропель – не агрессивная змея, ее можно смело фотографировать, но укусит мгновенно, если нечаянно наступить или нарочно  дернуть за свисающий с дерева кончик хвоста. Она этим хвостом приманивает жертву, между прочим. Несмотря на то, что эта змея очень ядовита, она популярна в торговле экзотическими животными и ее охотно покупают для домашних террариумов: красивая расцветка стоит ей свободы, а ее ловцу – иногда жизни. Ну, об этом я уже рассказывала.

Давно закончилась коста-риканская сказка, но когда подмоет тоска, когда мир плеснет в глаза безрадостностью – я снова пересматриваю фотографии.  И рецидивирует моя ностальгия в картинках, цветах и отголосках, и чарами овевает меня спящая улыбающаяся змея, умеющая мигать. 


О ТРУДНОСТЯХ ЖИЗНИ


– Работа у нас тяжелая, – сопит Нельсон. – Но не думайте, что я жалуюсь – я люблю свою работу.

Нельсон проводит электролинию в горы. Познакомились мы с ним в одной из маленьких отелей-кабинас,  где жили электрики.

Попала я в этот отель просто потому, что он находился через дорогу от ресторанчика, где я пообедала после дороги. Обед, кстати, был интересен одним компонентом. Коста-риканскую гастрономическую  классику – рис с черной фасолью, называемый gallo pinto – крашеный петух, – в провинции Лимон  варят на кокосовом молоке. Этот gallo pinto может быть и самостоятельным блюдом, а может идти приятным дополнением к рыбе, например. Рыбу тоже готовят с различными кокосовыми компонентами – и в молочке вымочат, и в стружке запанируют, и в пальмовые листья завернут. Вкусно, говорю вам.

И вот, разомлев и обленившись от жары и обеда, я пошла в этот отельчик. Он оказался славным – рядом со скалистой бухточкой, стоил недорого, вид из окна был более чем романтический, перед каждой комнатой, на открытой террасе  стояли столик и кресло, и к пальмам напротив дверей в комнаты были подвешены уютные цветные гамаки. 

Облюбованный мной ресторанчик напротив, кстати, держала приятная женщина из Эквадора, неплохо изъяснявшаяся по-русски – окончила институт  Лумумбы. После сиесты я пошла поболтать с ней. Расчувствовавшись, она угостила меня неразбавленным арбузным соком, а не неуважаемыми мной коктейлями из свежих фруктов с водой и непременными кубиками льда, а повариха и официантки, пользуясь благорасположением хозяйки и отсутствием клиентов, самозабвенно стали учить меня какому-то изгибистому латинскому танцу. Я старательно  сучила ногами, но была неуклюжа, как медведь на деревенской ярмарке, и с восторгом поглядывала на упитанных теток, которые просто зашлись в танце. Талии их гусеницами перепоясывали складки жира.

Уже темнело, когда я, довольная и усталая, вошла в ворота своего отеля, и увидела за столиком в уютном патио – внутреннем дворике, обязательном атрибуте каждого испанского дома – четырех верзил, которые старательно доскребали  ложками из больших плоских тарелок неизменный gallo pinto.

«Во влипла», – ужаснулась я и нырнула к себе. Воздух в комнате был раскален, как в сауне, и звенел комарами, которые тут же кровожадно кинулись на меня. Я побила себя по щекам и рукам, прыснула во все стороны репеллентом и выскочила на террасу, прихватив тетрадь. 

Вот тут ко мне и подвалил Нельсон.

– Что вы делаете, сеньора?

– Пишу, как видишь, – сухо ответила я, слегка задетая «сеньорой», с которой моя жизнерадостность, мироощущение, дорожная неутомимость – да и внешний вид, кстати, – никак не вязались.

– Ишь ты, – удивился он, как будто я призналась, что провожу чернокнижные опыты. – Писательница?

– И журналист. Международник, – на всякий случай соврала  я. Для острастки. Мало ли чего там…

Он оживился:

– А про нас можете написать? Нас телевидение снимало, мы потом три недели ждали, а нас так и не показали.

И даже не спросил, кто я, откуда.

– Можно, – подобрела я от его простодушия. – Что бы ты хотел сказать?

Он засопел, обдумывая:

– Ну… Меня зовут Нельсон,  а это мои товарищи. Мы электрики, проводим электролинии в горы. Проблем у нас много…

– Каких?

– Да вот… ездить далеко. На работу ездим в крытых грузовиках, знаешь такие? Сиденья по обе стороны, сидим, как тюремщики.

– Еще что? – Я еле сдержала улыбку. У  тикосов все проблемы возведены в квадрат. Чтоб жизнь малиной не казалась.

– Столбы грузим на лодки и перевозим на ту сторону реки.

– Что ж на лодках-то?

– Так дороги туда нет. Это индейские резервации.

– А ну-ка, ну-ка?

В общем, ничего нового здоровяк Нельсон мне не сообщил.

Таляманка – это такой сектор в труднодоступной горной и водной местности, где живут коренные жители страны: индейцы кабекар, бибирис и бри-бри. В резервациях по сей день нет электричества, и власти Коста-Рики начали решать эту проблему. Проблем на самом деле много, и не столько экономических, сколь бытовых и геодезических. В этих районах водные каналы заменяют дороги, изолируя Таляманка. Что, впрочем, и позволило сохранить природу в первозданном виде – с лесами, реками и загнанными в резервации, как и положено, индейцами. 

Про последних Нельсон знал только то, что они индейцы, что их очень мало, и что их традиционный уклад мало чем поменялся со времен завоевания страны испанцами. Живут они охотой и ремеслами, выращивают какао и бананы. Огромную гроздь банана с 200-250 плодами у них покупают за три доллара – причем эту гроздь надо доставить перекупщику  чуть ли не в дом.

Вечер такой томный, и этот квадратный Нельсон такой славный, и так сладко пахнут эти розовые цветы-грамофоны, и так все хорошо, что вакцина костариканских ужастиков проникает и в меня.

– А змеи там есть? – соскакиваю я на излюбленную дорожку.

Нельсон оживляется. Разговор начал было утухать, а тут в топку беседы подброшена охапка словесной щепы. Костер снова разгорается, озаряя нелегкую жизнь коста-риканского труженика, который не упускает возможность продемонстрировать все тяготы жизни простого работяги.

– Полно! Вот такие! –  он отмеряет на столе, потом, подумав, припечатывает тяжелую ладонь. – Я же говорю, работа у нас трудная.

Тут раздались знакомые щелчки, и я подскочила:

– Нельсон, что это за птица?

Нельсон засмеялся, и я увидела, что он совсем молод, что тяжелая спецовка и сосредоточенность прибавляют ему добрый десяток лет.

– Это не птица. Это ящерицы.

– Как – ящерицы? – завопила я, забыв, что только что интересовалась ядовитыми змеями. – Они не кусаются?

– Они полезные, – успокоил меня Нельсон. – Они едят только насекомых – комаров всяких, тараканов, пауков.

– Пауков? Тараканов??

Огромные летающие и ползающие насекомые, похожие на монстров, размером с ладонь – тараканы, кузнечики, пауки – наводили ужас своими неправдоподобными размерами.

Успокоил, называется.


ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ


Следующее утро в Кауите ознаменовалось дождем – не зря всю ночь погромыхивало. Шел он недолго, вертикальный, обильный, плотный – сплошная стена воды, без частотности и музыкальности наших дождевых струй. Начался он неожиданно, и так же внезапно прекратился, как будто на небе перекрыли шланг. Дождь я пережидала в магазине, который держали китайцы. Эти китайцы в  любой точке мира уже начинали раздражать – маленькие, непроницаемые, жестковатые, с прищуром сквозь собеседника, с медной степной кровью.

После дождя пошла в парк Кауита, объявленный национальным достоянием Коста-Рики. В пакет туристических откровений, щедро предоставляемый природой парка, включены сотни видов  флоры и фауны. А в прибрежных водах, говорят, покоятся два затонувших корабля. Должно, пиратов Карибского моря.  Ну, не романтика ли?

Парк тянулся  на километры, береговая тропинка то и дело выводила на красивейшие пляжи то с белым, то с золотистым песком. По тропинкам ходили предупредительные смотрители, везде стояли указатели, и все было удобно и безопасно. А в  некоторых национальных парках количество людей лимитировано, чтобы уменьшить вред, наносимый лесу туристами.   

И вот, походив часа четыре с регулярным заходом в постоянно проглядывающие из пальмовых зарослей голубые заливы, я дошла до какой-то медленной реки, мутной жижей вползающей в прозрачное море.

На почти стоячей воде почти стояли моторные лодки, остроносые каноэ и водоходные посудины никому не известной конструкции. Негр, черный и блестящий, как антрацит, стоя качался на одной из них. Немолодая пара рядом о чем-то совещалась.

Увидев меня, негр осклабился – белая известковая полоска пересекла его лицо, и замахал рукой. Я подошла. Негр предлагал двухчасовую прогулку по мангровой реке с перспективой рандеву с крокодилами, и для комплектации четырехместной лодки и таксы не хватало одного человека. 

Мангровые деревья почти лежали на воде, и их диковинные корни наполовину уходили под воду и нависали над водой. А я-то думала, стволы. Деревья так плотно охватили почти стоячую реку с двух сторон, что она казалась болотом. В мутной воде бутылочного цвета – крокодиловом раю – среди переплетенных корней проносились какие-то рыбки, по обочинам реки одноного замерли цапли, а над головой цвиркали и легкой ускользающей тенью ложились на воду стремительные птицы. Здесь тоже была своя жизнь.

Но за две недели план по впечатлениям был перевыполнен, и новые хиты природы по уже не могла выбить былой выплеск восторгов. Даже крокодилы не смогли бы реанимировать меня, вдруг впавшую в летаргию. Я столько видела за эти две недели, что поняла – я не видела ничего.

Поэтому улетала из страны все с тем же чувством – восторга, усталости и разочарования.

Сколько надо увидеть в этой маленькой стране, чтобы узнать ее чуть больше? Открытые, манящие, безграничные  и все равно непознаваемые чудеса природы? Доброжелательных беспечальных тикосов, довольствующихся парой джинсов, старым велосипедом и маленьким домиком, и слывущих самой счастливой нацией мира?

Они – счастливы, потому что они несут в себе ген счастья, заключающийся в нехитрой формуле: жить так, как надо жить – довольствуясь и довольный тем, что есть.

– Пура вида! – обыденно жизнерадостно прощается со мной таксист. Он сам не понимает, что говорит.

Но я-то знаю! Кажется,  душа моя отлетает вместе с выдохом:

– Воистину - Vida…




* Pura Vida(исп.) – досл. «чистая жизнь» - девиз Коста-Рики, непереводимая единица речи, пожелание и констатация довольства и благополучия
** Cabinas – сдаваемые комнаты в частных домах
*** La mara (жарг.) – наркомафия
**** Drogas duras (исп) – сильные наркотики
***** Нacienda (исп.) – поместье, фазенда
****** La ultima cena (исп.) – последний ужин


ФОТО ШАХРИЗЫ БОГАТЫРЁВОЙ
 
ТИХИЙ ОКЕАН ОМЫВАЕТ КОСТА-РИКУ

PUERTO CARILLO, GUANACASTE