Когда мы повзрослели глава 3

Глава третья
Коту, которого мы в шутку называли Мусорка, я, кажется, наскучил.
Он прыгнул на перила, прошёлся по ним, как по узкому забору, остановился у водосточной трубы, принюхался и исчез в тени. Даже не обернулся.
Я ещё несколько секунд смотрел ему вслед.
— Вот и поговорили, — сказал я.
Кот, конечно, не ответил. Я поднялся со стула и вернулся в кабинет.
Гульшан, наша бухгалтер, сидела за компьютером. Экран освещал ей лицо голубоватым светом, пальцы тихо постукивали по клавишам.
В дальнем углу, почти растворённая в полумраке, Лейли совершала намаз. Она стояла на небольшом коврике, босиком, в длинной одежде, и почти не двигалась. Только губы едва заметно шептали слова, звучавшие тихо и отстранённо, будто заклинания из другого мира.
Я остановился у двери. Лейли опустилась в садж — лицом к ковру, отрешённая от всего мира в своём земном поклоне. Та самая девочка, что заплетала косу на ощупь и никогда не жульничала в лото.
— Я отлучусь ненадолго, — сказал я Гульшан.
Она кивнула, не отрываясь от монитора.
Я вышел в зал кафе-библиотеки. Здесь было тихо. Книги стояли на полках в два ряда, храня запах дерева и старой бумаги, впитавшей в себя десятилетия. Всё вокруг — как остров, где никто никуда не спешит.
Я прошёл между столиками, спустился по винтовой лестнице и заглянул в ресторан.
У рояля сидела Джаврия, исполняя «Элегию» Магомаева. Музыка звучала из-под её пальцев негромко, почти для себя.
Я постоял немного.
Когда-то мне совсем не нравился Магомаев, но Эмиль мог слушать его долго, уставившись в потолок, и вечно пытался подпевать — фальшиво, мимо всех нот, хуже всех нас.
— Зато с душой, — отмахивался он, когда кто-то сообщал ему об этом, и начинал ещё громче, с чистой детской вредностью.
Я улыбнулся.
Отдал кассиру пару дежурных распоряжений, проверил счета, вышел на улицу и поймал первое попавшееся такси — видавший виды бежевый седан с потрескавшимся кожзамом на сиденьях.
— Волчьи ворота, — сказал я.
Водитель посмотрел на меня через зеркало.
— На кладбище?
— Да.
Он кивнул, включил передачу, и мы тихо поехали.
За окном Баку казался знакомым и чужим одновременно. Те же пыльные фасады, те же продавцы с деревянными ящиками, где вперемешку лежали лимоны, зелень и веники. На остановке толпились люди. Кто-то ругался с водителем, женщина тащила две тяжёлые сумки, мальчишка в школьной форме ел на ходу что-то завёрнутое в бумагу.
Я вспомнил первое утро после Гянджи. Тогда мы тоже ехали на такси. Я смотрел в окно и пытался понять, изменился город или я. Дома были на месте, улицы — те же, даже старые вывески кое-где сохранились. Только я уже отвык от этой обычности.
Четыре года я видел совсем другую жизнь. Там люди следили за небом, за дорогой, за соседним окопом. Здесь следили за ценами, автобусами и тем, чтобы не забыть купить хлеб.
Наш двор тоже был на месте. Вот только под виноградником ни души, а на окнах решётки. Даже листья казались другими — хотя, конечно, изменился не виноград. Я помнил этот двор совсем другим. Впрочем, как и весь город.
Дома мы сразу уснули. Я устроился прямо на диване в гостиной. Не помню, как провалился в сон. Просто в какой-то момент закрыл глаза, а когда открыл, за окном уже был другой свет.
Девочки ещё спали.
Я прошёл в ванную и включил душ. Вода долго оставалась прохладной, потом стала тёплой. Обычная плитка, ржавый кран, знакомая полка с мылом — ничего не сдвинулось за четыре года.
Я стоял под водой дольше, чем было нужно. Смывал с себя пыль, въевшуюся в кожу, запах пота, дыма и казармы. Тёр плечи, шею, руки, пока кожа не начинала краснеть.
Казалось, если отмыться как следует, можно оставить всё остальное там, откуда приехал.
Не получилось.
В памяти всё равно оставался Эмиль. Живой, насмешливый, с привычным прищуром. Иногда мне казалось, что я помню его голос лучше собственного.
Я выключил воду, вытер лицо полотенцем и долго смотрел на себя в зеркало. Четыре года я почти не видел этого человека.
Ремонт в квартире сделали только в спальне. В той самой, где когда-то засыпали все вместе, в одну общую эпоху. Я и Каце — на ковре. Эмиль обязательно на кровати. Лейли — в своём кресле, свернувшись калачиком, будто всё ещё была девочкой.
Я часто стонал во сне. Лейли просыпалась первой, подходила и будила меня. Иногда просто сидела рядом, пока я не приходил в себя. У неё всегда был чуткий сон — просыпалась от любого шороха.
Кресла не было. Не было и старой кровати. Сначала я подумал, что девочки просто решили от них избавиться. Время идёт, вещи ломаются, мебель меняют. Ничего особенного.
На их месте стояла большая двуспальная кровать, на которой мирно спали девушки. Я посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и вышел из спальни.
В гостиной почти ничего не изменилось. Рядом со старой «Берёзкой» появился новый «Panasonic» — немного нелепый среди знакомых вещей, но почему-то от этого квартира казалась чуть живее.
На кухне осталась та же скатерть, тот же табурет у стены. На холодильнике лежали очки деда.
Я остановился возле них. Газета под очками пожелтела. Я поднял её, машинально посмотрел на первую страницу и положил обратно. Всё было на своих местах.
Почти всё.
Я спустился во двор и сел за старый стол. Виноград отбрасывал на землю рваные тени. Я закинул ноги на край стола и прикрыл глаза. Пахло пылью, дымом и виноградными листьями.
Я вспомнил деда. Он часто сидел здесь за шахматами. Играл по переписке с Владимиром из Владивостока. Ходы приходили по почте, поэтому одна партия могла длиться годами.
К моему рождению они уже почти год играли, а когда мне исполнилось пять, только закончили дебют.
Мы, дети, носились по двору и каждые полчаса ждали одного и того же вопроса:
— Который час?
Дед спрашивал просто так — ему нравилось заставлять нас бегать и шуметь. Мы всей ватагой срывались с места, неслись в ближайшую квартиру, узнавали время и возвращались, перебивая друг друга:
— Три часа!
— Три часа пять минут!
— Три ноль пять!
Эмиль всех обставлял. Он ещё толком не умел определять время по часам, но быстро понял, как можно схитрить. Просто останавливался у двери, ждал, пока кто-нибудь из нас выкрикнет время, и первым бежал к деду.
— Три ноль пять!
Дед смотрел на него поверх очков.
— А ты откуда знаешь?
Эмиль пожимал плечами с таким видом, будто только что сам изобрёл часы.
Дед смеялся, качал головой и снова склонялся над шахматной доской.
Тогда нам казалось, что эта партия будет идти всегда. Как и всё остальное.
В тот день из воспоминаний меня выдернул звук двигателя. Во двор въехала чёрная иномарка. Из неё вышли парень и девушка. Девушка сразу пошла к подъезду, парень остался возле машины.
Он посмотрел на меня. Я — на него. Потом подошёл ближе.
— Вы здесь гостите?
— Жил когда-то.
— А сейчас?
— Сейчас просто сижу.
Он оглянулся на окна.
— Понимаете, время сейчас такое. Все насторожены. Чужие сразу в глаза бросаются.
— Я не чужой, — тихо сказал я.
Он ещё раз посмотрел на меня, потом на дом.
— Просто давно не были?
— Четыре года.
Он помолчал.
— Давно, — согласился, но я чувствовал, что он хочет вышвырнуть меня из двора.
В этот момент из подъезда вышел Салех. Увидел меня, остановился, будто сначала не поверил, а потом быстро подошёл и крепко обнял.
Его голос прозвучал для меня как ключ в старом замке.
— Родной! Вернулся!
— Ага, — ответил я.
Салех отстранился, посмотрел мне в лицо, потом повернулся к парню.
— Это Тимур. Наш. Из двора. А это Акрам. Живёт теперь в квартире тёти Глаши.
Я протянул руку.
— Тимур.
— Акрам.
Рукопожатие получилось коротким.
— Прости, брат, — сказал он. — Сейчас у всех нервы.
— Я понимаю.
Салех хлопнул меня по плечу.
— Сегодня вечером собираемся. Ягнёнка привезут.
Я засмеялся.
— Значит, праздник.
— А ты думал, мы тебя просто так встретим? Будет как раньше. Почти.
К вечеру двор действительно ожил.
Не так, как в детстве, но достаточно, чтобы снова услышать знакомые голоса. Под виноградником поставили большой стол. Салех ругался у мангала на угли, Каце раскладывала хлеб, дядя Фариз сидел возле самовара и следил, чтобы никто не полез к нему раньше времени. Кто-то включил магнитофон. Кассета заедала, музыка то появлялась, то пропадала.
Я сидел чуть в стороне и смотрел на огонь. Пахло мясом, дымом, мятой и виноградными листьями.
Когда-то такие вечера казались вечными.
Лейли принесла чай и поставила стакан передо мной.
— Горячий, — сказала она.
Села рядом.
Некоторое время мы молчали. На другом конце стола Салех рассказывал какую-то историю, все смеялись.
Лейли посмотрела туда.
— Помнишь? Раньше здесь всегда было шумно.
— Сейчас тоже.
Она улыбнулась.
— Не так.
Немного помолчала.
— Мне иногда снится Эмиль.
Я посмотрел на неё.
— Как будто он просто ушёл за хлебом. Потом возвращается, ставит пакет на стол и говорит: «Я немного задержался». И я каждый раз ему верю.
Она замолчала.
— А потом просыпаюсь.
Я ничего не сказал.
Каце подошла, взяла свой чай и села напротив.
— О чём говорите?
— Об Эмиле.
Каце опустила глаза. Некоторое время молча ломала пальцами корочку хлеба.
— Не надо сегодня.
Лейли посмотрела на неё.
— Почему?
— Потому что мы его уже вспомнили. Сегодня достаточно.
Никто не возразил.
За спиной снова смеялись. Кто-то просил передать соль. Дядя Фариз ругался на кого-то возле самовара. Салех опять спорил с углями.
Я сидел между ними и слушал. Впервые за много лет мне не нужно было никуда идти. Я сделал глоток чая. Он был слишком горячим, но я не стал ждать, пока остынет.
Просто сидел.