время шакалов

.       









           08:17 / 04.04.2006

           Кривозубая шестерня, освободившись на миг из объятий анкера Мьюджа, качнула стрелку на моей левой и украсила линию жизни еще одним шрамом.
Я смотрю на кровавые пятна, разбрызганные под козырьком подъезда... на перекошенные лица легавых, мечущихся возле палисадника с табельными наперевес... на замершие в нелепых позах тела с пустыми, как у манекенов, глазами. Заметил опера, метнувшегося в нашу сторону из-за желтого угла трансформаторной будки. От рукоятки «макарова» раскрошилось боковое стекло, за ним вдребезги разлетелся дождливый понедельник.
           Необратимость — цена разворачивающегося безумия. Все, бля, приехали...




           «ТКАЧ»

           Издалека слышно, как грохочет на тонких резиновых ободах тележка с баландой. Вслед за ней — резкий стук ключей по железным пластинам «кормушек» на камерных дверях.
           Поднимаясь пролетами от цоколя с двумя рядами карцеров до пятого этажа, корпусной раздает по пути карточки личных дел инспекторам-контролерам. Заказанных на этап собирают поименно, подзывая к глазку на двери и сличая фотографии. Случается, кого-то не узнают, кто-то от стресса забывает, когда появился на свет, ну а впервые здесь очутившиеся и вовсе не могут взять в толк, зачем их стаскивают со шконок и волокут к мутному пластику смотрового отверстия — такие обычно деревенеют тут же и теряют голос, застывая от вопросов дежурного с разлинованной картонкой в руке. Ежедневная порция режимного психоза.
           Корпусной остановился на верхнем отделении тюремного блока и, оттянув на глазке «язычок», заглянул внутрь восьмидесятой камеры. Увидел мельтешащие головы в душной переполненной маломестке: четверо спят, пятеро на ногах. Девять мужиков на девяти метрах бетонного прямоугольника. Все как положено — начальная стадия лечения правосудием. Прильнув к глазку, дежурный прибавил голосу басистых нот: «Не закрывать обзор. Ткачев, с вещами».
           Зеки присели на корточки и задрали подбородки на говорящее око легавого. С торца нижнего яруса на шконке откинулся край банного полотенца, показался бежевый козырек бейсболки:
           — Я в курсе.
           — Свериться нужно...
           — Второй месяц сверяешь, начальник.
           — Через пятнадцать минут, Ткач, — на место глаза вернулась черная лопатка «язычка».
           Узкий коридор нижегородского централа. Муравейник тел переминается в ожидании переклички — сотни человек как предтечи обвинительных решений. Система работает без сбоя: сколько доставят в суд — столько назначат виновных.
Начался отсев толпы на этап. Ткач стоит, облокотившись на стенд с иезуитскими лозунгами правозащитных фондов. Стоит в одиночестве. Ткача знают все, вернее, все знают, кто его сюда упрятал.
           Через решетчатое окно в торце коридора видно, как зеков утрамбовывают по глухим отделениям «воронков». Серые фургоны который год ставят рекорды вместимости — на любой ропот старший конвоя неизменно реагирует щелчком карабина на стопорном кольце «кавказца», беснующегося в дальнем углу контрольного шлюза. За фургонами автозаков мелькнул значок фордовского «Фокуса» из розыскного бюро: спецэтап. Два опера вылезли из машины и направились в сторону дежурного смены, синхронно размахивая на ходу наручниками и бланком судебного запроса. Ткач привычно уселся сзади. Затяжной щелчок браслета; минута — и ты по другую сторону четырехметрового забора.
           Мусор с водительского сиденья обернулся на светофоре, сложил несколько раз какую-то бумажку и засунул ее в нагрудный карман Ткача. Вслед напарник, веселясь, играючи заехал в подбородок:
           — Как сидится, Вован?
           Ткач промолчал. Уставился в окно, провожая взглядом ускользающие за спину перекрестки.
           — Ты еб*льник-то не вороти, а слушай сюда. Маллер очухался на днях. Выкарабкался из комы, х*ятина. Дал показания на выезде: шипел из своих проводов и про тебя, естественно, вспомнил. Бл*дь, они скоро на кладбищах допрашивать начнут, прямо со свечами и пентаграммой. Короче, сегодня твой выход. Спляшешь как здесь написано — получишь трояк за Корейца и уходишь краями с централа. Ал-л-ле, хоть слово от себя ввернешь, я лично отнесу тебя в тридцать первую хату, понял? Там тебе живо очко раскидают на десятку и туза. Ты ведь Ткач? Тка-а-ач, бл*дь, а не ткачиха...
           Опера заржали. Их смех напоминал лай гиен.
           Спустя четверть часа повернули к закрытому двору областного суда. Дальше — десять ступенек вниз до конвойного помещения в подвале справедливости. Размяв затекшие от наручников запястья, Ткач достал из кармана куртки сложенный вчетверо лист и пробежался по заготовленному операми тексту свидетельского трепа. Бросил взгляд на круглый циферблат над столом группы конвоя — почти час до слушания...
           Установили личность свидетеля. Ткач посмотрел из своей клетки на судью — тот, словно старый сом на безводье, по-рыбьи шевелил губами: «Что вам известно о перестрелке, произошедшей на улице Есенина четвертого апреля две тысячи шестого года?»
           Ткач снова перевел взгляд на оперов, сидящих перед ним на скамье рука об руку, как первоклашки. Попытался вспомнить, кто из них увещевал по дороге — прямые углы стриженых затылков-близнецов выдавали напряженное ожидание показаний главного очевидца. Судья снова повторил вопрос. Секретарь оторвалась на миг от своих писулек и, улыбнувшись, замерла над протоколом. Ткач вынул листок — на бумаге мелькнули строчки спасительного вранья. Он закрыл глаза — память тут же выдала все пункты поганого, никому не нужного прошлого.
           Скомканный лист зашуршал, разворачиваясь, под скамьей.
           — Меня должны были убить четвертого апреля. И убили бы, не будь пробки на Зеленском съезде...
           Ткач начал говорить. Точнее, принялся нарезать воздух такими речами, что адвокат, растерянно оглянувшись, сгорбился над своим блокнотом и мелко затряс головой. Секретарь осторожно выводила буквы, упреждая каждую строчку взглядом на оторопевшего судью. Тот дерганным, нервным жестом остановил запись. Прокурор сделал вид, что ничего не заметил.
           Ткач продолжал свой монолог, пока не споткнулся о предупреждающий треск деревянного молотка. Судья торопливо зачитал определение об отложении слушания. Прокурор продолжал пялиться куда-то за горизонт окна, уставленного горшками с пыльными отростками хамедореи.
           Блеснули наручники в исполнительных руках конвоира.

           Обратно — на этапном «воронке». По пути завернули в отдел: клацанье замка и хрипящее «пошел!» вслед каждому карабкающемуся по трем ступенькам автозака. Зеки наощупь рассаживались в тусклом свете автономки, мерцающей сквозь горошины защитного чехла. Размытые фигуры и голоса наполнили металлические отсеки с низкими лавками по борту. Сбоку шумно опустился Марыч — щипач, знакомый еще по первому сроку. Марыч рассмеялся, обнажив черный ряд убитых ангидридом зубов:
           — Опять словились...
           — Здорово. Че крепят-то?
           — Да как обычно, тягаю...
           — Сам исполняешь? — Ткач кивнул на его опухшие от м*тадона руки.
           — Не, в паре давно. Моими культями только рюкзаки дергать...
           Марыч уперся ногами в край лавки напротив. Закурил, поглядывая в сторону разбитой на ячейки двери. Там, на жестком пластике откидного стула, тряслась и шаркала каблуками по стыковочным сварным швам бесцветная девка из районной дежурки. Рядом бряцал «калашом» усатый напарник. На поворотах девица судорожно хваталась за его колено — усатый блаженствовал, тихо радуясь кривому маршруту «воронка». Марыч удивленно качнул головой:
           — Бабы-то зачем в конвой прутся? Еб*нашки...
           — Город посмотреть...
           Он приподнялся, крикнул через головы: «Начальница, тебя за что из колхоза-то выгнали?»
           Конвоирша подалась вперед, пытаясь разглядеть говоруна. Щурясь в разлитую по отсеку автозака темноту, она вдруг затрещала, досадливо торопясь и проглатывая слова: «Кто курить-то разрешал, а? В шлюзе через веник выпрыгивать будете...»
           Усатый рыцарь протянул руку к дубинке, черневшей на блоке аварийной связи. Ударил наотмашь по металлическим прутьям на двери. Зевнул, не прикрывая рта, и ударил еще раз.
           — Ну вот, — обрадовался Марыч, — я же говорил — еб*нашки... Бля, скорей бы допылить до тюряги...
           Централ встретил этап тяжелым скрежетом ворот. Всего несколько шагов от сборочного дворика до тюремного блока. Впереди несколько часов в заплеванном отстойнике, пока карточка из личного дела не ляжет на стол начальника смены. Тот же дежурный, те же пролеты с панцирной сеткой под лестницей. Ткач выдохнул, пересекая третье отделение: тридцать первая камера — «пресс-хата» — оттуда не выбираются.
           Контролер выбил ногой задвижки, утопающие в проеме восьмидесятой. Два звонких оборота ключа. Ткач вошел, удивившись странной пустоте. Вдруг, как в замедленной съемке, засек колыхание шторки на умывальнике. Тонкий жгут на шее. Мир вокруг стал липким и желтым...





           «ФСКН»

           Маллер свернул вправо, нырнув под синий прямоугольник с потертой надписью «ул. Ямская», и поехал по встречной вдоль покосившихся рядов ветхого фонда. Остановился у почерневшей от безделья коммунальщиков двухэтажки. Через минуту из подъезда вышел Кореец, всплескивая на ходу руками и корча гримасы на изрытом угрями лице. Кореец скользнул на сиденье рядом и затараторил:
           — Ткач был, стопудово... Его «мерин» засветился, когда Лилю гопили. Хочешь, наберу ей?
           — Набрали уже. Тебя-то как выставили, еблан?
           — Бля, да он работает в цвет, я сам в ах*е... Он же не меня одного! Десятерых отработал, все в кон... Сука, «чистый» отжал...
           Маллер сжимал пальцы, оставляя влажные следы на оплетке руля. Кто-то с точностью лазерной наводки третью неделю накрывал его барыг.
           — Сколько там было?
           — Двести. Я даже размыть не успел. Ща торчки взвоют, вон, глянь, вьются уже, — рассмеялся Кореец, — чайки соловецкие...
           — Весело тебе? — Маллер тронулся по обочине, развернулся, оставив за задним бампером свору «бегунков», только сейчас уяснивших, что Корейца реально гопнули и никакой движухи на Ямской не будет.
           — Куда едем-то, а?
           — В управу. Не трещи...

           Шестиэтажная сталинка на площади Свободы. Проемами дверей разбит бесконечный управский коридор. Маллер без стука заглянул к начальнику отдела, выложил на стол дело оперативого учета о неизвестном, промышлявшем разбоями в Советском районе. В тонкой папке — объяснение Корейца и номер Ткачевского телефона в рапорте, оформленном со слов осведомителя под цветущим псевдонимом «Лиля». Не заглядывая в папку, начальник молча расставил автографы в служебных бланках. Выйдя из управы, Маллер направился к зданию областного суда. Через пару часов копия решения о прослушке легла на стол спецов из технического отдела. Вакуум разбавился щелчками входящих-исходящих.
           День.
           Второй.
           Начался третий...
           Царьков позвонил ему в половине первого ночи:
           — Ткач нарисовался. Будет в восемь на Есенина у своего брата, квартиру пробили.
           — Ясно, заглянем...
           — Кто в группе-то?
           — Ты и Непогодьев.
           — Согласовывать будем?
           — Примем сначала, там разберемся...
           — Утром заеду, — зевнул Царьков, — готовь за сверхурочные...
           — Героям графики не пишут...
           Маллер повесил трубку. Перевел будильник на семь. Проснулся ровно за час до дыры в позвоночнике и черного хохота комы.





           «УБОП»

           Дюжина острых крыш на берегу зеленого водохранилища. Грунтовые площадки с забором из елей за меловой разметкой и незамолкающая груша репродуктора возле столовой — очередные сборы подающих надежды.
           Они познакомились под упругий стук волейбольных мячей на базе олимпийского резерва. Юность и двести верст до родителей вскружили голову, взогнав сердечные ритмы: просыпаясь, они нетерпеливо ждали вечера и горячих минут в ракушке заколоченной летней эстрады. Сборы аукнулись романом на пару лет да Мендельсоном в привокзальной забегаловке. И появлением орущего младенца.
           Младенец крепнул, хлопот не доставлял.
           Вооружившись дипломами, молодые устремились навстречу статистическому счастью: отец пустил корни в тренерском штабе поволжских юниоров, мать в том же духе взялась за девок в спортивном интернате. Тесть-ветеран одним звонком состряпал новоселье в комнатушке из торпедовского фонда. Вторым звонком оформил зятю место в заводской команде, на что автогигант раскланялся льготной очередью за «Волгой».
           Дом, ребенок и завод — сплелось еще одно звено советской арлекинады...
           К десятому классу сын превратился во что-то странное и безобразное: его пренелепо низкий рост и лошадиная голова на короткой шее давно стали поводом для злого смеха дворовой детворы. Мать расплакалась, узнав школьное прозвище сына. Одноклассники забавлялись, держа пари, натянется ли на его башку противогаз, болтавшийся на щите гражданской обороны. Сын и впрямь походил на лепрекона. Мать обнимала его, твердя, что люди могут расти до двадцати, а то и больше. Отец лишь пожимал плечами, натягивал кофту с литерой «Т» на груди и, обнулив щелчком шкалы секундомера, отправлялся в сторону здания с торпедовской растяжкой на щербатом фасаде.
           Семейный штиль закончился на осмотре в диагностическом центре, когда врач отвел мать в сторону и пристрелил с двух слов: патология и щитовидка.
           Вслед за диагнозом накрыло вестью о списании заводом любых непрофильных активов — новый менеджмент оставил на плаву конвейер да шлагбаум перед отделом сбыта, спилив больницы, детсады и стадион в придачу. Вдруг оказалось, что физруки-волейболисты не самая почетная профессия на свете, а отец способен заливать не хуже, чем подавал когда-то с задней линии на сборах. Точку на любых надеждах поставил синдром Рейтера, обернувшийся для сына чесом гениталий и адским скрежетом в коленях — расплата за убогие игрища со шлюхой из рубрики «Досуг» на предпоследней странице местной газетенки.
           Слева седая мать на карвалоле, справа бухой папаша в собственной блевотине, по центру — полтора метра на негнущихся ногах. Курилов Макс. Единственный сын несостоявшихся кудесников мяча...
           Через год не осталось лекарств, способных убавить скрип внутри запущеных суставов. Курилов шаркал по дому, выбрасывая по-крабьи ноги. Мечтал вырвать чашки на коленках и всерьез подумывал об ампутации. Сегодня, в разгаре наркомарафона, он и не вспомнит, кто предложил ему разломиться «белым», что, впрочем, не так важно, в отличие от состояния покоя, наполнившего его клешни сквозь иглу «инсулинки».
           Доза росла. Курилов не мог бегать, красть, врать, подставлять и вообще не умел делать ничего, что кормит любого торчка со стажем. Была только дедовская «двушка» на Есенина, цепкая память приказчика и судьба, исключающая любые альтернативы.
           Макс попробовал банчить — на третий день его прикрутили мусора из розыскного бюро. Волоком занесли через главный вход темно-серого здания на Сенной. Швырнули на пол пустого кабинета с выступающим из стены радиатором и низким сейфом у двери. Макс разглядел бурые пятна на острых ребрах чугунной батареи. Кто-то подошел сзади и прицепил его руку к тонкой трубе над плинтусом. Еще шаги...
           Его начали лупить как бешеную собаку, даже не закрыв дверь кабинета, не задавая вопросов. Молча, будто в немом кино. Огромная голова стала похожа на разбухшую черную тыкву. Пятен на радиаторе заметно прибавилось. Макс захрипел, когда ему принялись выворачивать ноги...
           Очнулся. Вздогнул, увидев сквозь щели заплывших глаз мужика, присевшего на корточки подле. Мужик поднялся, почудившись Максу великаном, просто колоссом, заслонившим углы и стены кабинета: «Леонидович, говоришь? Отец за молодежку не играл?»
           Когда чувак, лет триста тому назад друживший с твоим отцом и прошедший с ним все прелести спортшколы, вдруг оказывается замом розыскного бюро, задушевно треплющимся возле твоего изломанного тела, начинаешь верить, что бог сегодня вспомнил о тебе и понес на руках подальше от двадцать пятой главы из книги для прокаженных, подальше от стиха, оканчивающегося немилосердным «...лишением свободы от восьми до двадцати».
           Стоп.
           Бога нет.
           Есть ошалевший от наживы полковник да разогнавший дозу инвалид с лошадиной мордой...
           Максу вталдычили правила игры. Бюро исповедовало принцип «не можешь одолеть зло — стань злом».
           Курилов влез в тему и стал очередным звеном между легавыми из бюро, запустившими наркотрафик под свет проблесковых маячков, и покупателями-оптовиками, притормаживающими у панельной девятиэтажки на улице Есенина. Макс исправно принимал-фасовал-отдавал, никуда не лез, тихо травился да изредка делал круг по ночному городу со своим двоюродным братом на его черном злющем мерседесе.

           Полночь. Зажали кнопку и трезвонили, пока Макс не доковылял до двери. Он прильнул к «глазку» и щелкнул замком, увидев знакомые лица. Легавые ввалились в тамбур и рассыпались по углам квартиры:
           — Ткач где? Ткач где, бл*дь?!
           — Я ебу что ли, — крикнул Макс из прихожей.
Кто-то из них пробежал обратно, на весь подъезд лязгнув захлопнувшейся дверью.
           — Че ты лечишь, х*йвол, его «мерин» внизу стоит...
           — Да какой, бл*дь, «мерин»?! Я два дня на улице не был! У меня даже окна на другую сторону!
           Курилов едва не блеванул от пинка в живот и заголосил, когда приложились в голову. Сплевывая под себя тягучие красные нити, слушал вопли мусоров о том, что брат загопил крупного оптовика...
           Брат наследил по всему городу, накрывая барыг — тех барыг, что закупались у него на Есенина.
           Брат зарвался и его уже ищут управские...
           Опера сунули под ухо мобильник, усевшись на диване по обе стороны. Макс дозвонился до Ткача, пересохшими губами выдумал повод для встречи. Договорился на восемь утра.
           Мусора молча сидели рядом. Корячилась ночь в режиме ожидания.
           — У тебя дивиди-то хоть есть?
           — Есть, — кивнул Макс, — может в маркет сгонять? Ждать-то еще п*здец сколько...
           Дверной звонок задребезжал в семь сорок пять. Курилов тяжело поднялся из кресла и пошел открывать, опираясь на стену, балансируя на своих негнущихся культях. Легавые заученной схемой расставились за его спиной, перекрывая кухню и коридор прихожей. Курилов оторвался от «глазка», сделал два шага назад, прошептав: «Там вообще х*й пойми кто ...»
           Мусор подтолкнул его обратно к двери. Макс пожал плечами и потянул влево сдвоенный штырь реечного замка. Дверь распахнулась так, словно была на сцепке с буксировочной петлей грузовика. Макс вывалился на площадку. Услышал: «На пол! На пол, бл*ди!»
           Чей-то крик захлебнулся в беспорядочной перекрестной пальбе ...





           «СЕРЖ»

           — Серег, вот здесь поверни.
           — Где?
           — На светофоре поверни, говорю.
           — Одностороннее, дебил.
           — Два шага всего. От перекрестка можно задом сдать.
           — Задом с Удмуртской сдашь, когда со штрафстоянки добираться будем.
           Ткач — мой друг. Беспокойный узник темперамента — ерзает справа от нетерпения и талдычит про новую забегаловку. Достал помятые листки рекламного буклета: судорожно водит пальцем по манящим снимкам и божится, что есть кальян, и девки, и прикормленный ди-джей.
           Я свернул под «кирпич». Утонувшая в красном неоне парковка возле клуба забита наглухо и было никак не подобраться. Издержки рекламных трюков — буклеты, видимо, пихали в каждую дыру.
           За матовыми стеклами — тьма-тьмущая: мрак, без сомнения, был пропорционален дефициту бюджета. Единственное яркое пятно разлито за спиной бармена. Сдается, всем должно видеть только разворот меню да фестиваль бутылок на стене. Официант покадрово мелькает во вспышках стробоскопа: туда-сюда, все ближе вытрезвитель.
           Ткач черт знает сколько копошится в уборной. Видимо, проверяет на прочность догму: «клозет — лицо любого кабака».
           — Зеркало клевое, — расхваливает, вернувшись, — От самого пола. И бумажные овалы, чтоб на стульчак класть. Я два положил.
           — До тебя их в пельменной напротив под жопу клали. Мы что тут делаем, а?
           — Да не бузи, на картинках-то красиво было. Давай хоть пожрем...
Сомкнули лбы над длинным списком заморских блюд. Подивились буйной фантазии шеф-повара. Официант, терпеливо переминавшийся в двух шагах от низкого резного столика, заспешил ручкой вслед заказу.
Раздались трели мобильника. Ткач ответил на звонок, наобещал кому-то, что заглянет в восемь. Я дождался, пока на салфетке не примостился гуляка Джонни, и сказал официанту, что буду чистый. Халдей подхватил пиалу с ледышками и растворился в зале.
           — Серег, останусь у тебя до завтра?
           — Когда таким деликатным-то стал?
           — Да понял, х*йли ты...
           — Что в этот раз?
           — Лера, помнишь ее? Танькина подружка. Ржали над ней, а она, оказывается, бумажки в «аналитике» перекладывает. Вчера вывалила Танюхе справку с моей биографией. Теперь опять квартиру искать.
Я рассмеялся. Ткач в три глотка осушил три шота, завелся с пол-оборота:
           — Прихожу домой, бл*дь. Она машет этой ебливой выпиской. Ничего себе — коммерческий директор. Хотелось бы подробностей...
           — Короче, выперли тебя...
           — Постой. Я говорю — каких тебе, бл*дь, подробностей? Ты точно хочешь подробностей или просто зудит, что интуиция лажанула?!
           — Да не ори ты, — я продолжал смеяться, — погасишь судимость, а там, гляди, и домой пустят.
           — Лера тварь... Разве нормальную девку Валерой назовут? Ладно, х*й с ними, пусть ищут себе стерильных...
           Официант жонглировал тарелками. Ди-джей разродился сетом, легким грувом напоминая выпивохам, что бывают ещё на свете лаундж-кафе. Ткач поднял руку и затряс пустой стопкой. Умница официант засеменил в ответ к барной стойке
           — Чуть не забыл, Серег — закинь меня утром на Есенина, а? Брат попросил заехать, канитель на пару минут. Как раз «мерина» своего заберу, он там с прошлого четверга залип.
           — Утром пробки будут, вилы... Где спускаться-то будем?
           — Давай по Зеленскому? Может, проскочим...
           — Может, проскочим.

           01:26 / 04.04.2006









     1) Томас Мьюдж — инженер, первым использовавший свободный анкерный ход в механических часах.
     2) Чистый — первая качественная смесь (или раствор) наркотического средства, полученная из чистого сырья (сленг нарк.)
     3) Барыга — человек, продающий наркотики (сленг нарк.)
     4) Бегунок — посредник между продавцом наркотиков и зависимым (сленг нарк.)
     5) Белый — очищенный героин или морфин в виде порошка (сленг нарк.)
     6) Разломиться — избавиться от наркотической ломки или другой боли при помощи минимальной дозы наркотика (сленг нарк.)
     7) Банчить — перепродавать наркотики в малых количествах (сленг нарк.)
     8) Лечить (в тексте «лечешь») — обманывать (сленг)
     9) Аналитика — отделы статистики и аналитики в структурных подразделениях МВД






.