Письмо 1. Похороны

Меня больше нет. Один взмах волшебной опасной бритвы - и всё возвращается туда, откуда началось двадцать с лишним лет назад. Назад.

Вокруг меня теже пасмурные небеса и лица, и я смотрю в них, как в первый раз, только теперь некуда спешить. Никто не может прийти в себя, пытаются быстро-быстро вытереть неожиданный пот на лбу и висках, бегут куда-то. Накрывают меня с головой и уносят с собою в морг. Люди, мимо которых меня несут - ещё не остывшее тело, сочащаеся кровью, с нелепо раскинутыми руками, неестественно запрокинутой головой - навсегда забывают, куда они шли. Два стареющих на глазах санитара быстро бегут изо всех сил и, поминутно, простыня слетает и я осторожно выглядываю из кучи окровавленного белья и смотрю широко раскрытыми глазами. Невидящими глазами. Безумными своими глазами.
Земля вся в крови, и небо в крови, и трава тоже в крови, и люди вокруг бегут, зажимая ладонями рты.

. . .

Боже, как ваши руки нестерпимо горячи! Не мучьте меня - заверните в простыни, чтобы я не видел ваши лица! Оставьте меня одного хотя бы в гробу!

Незаметные с первого раза люди с невыразительными взглядами делают свое дело, похоже они - единственно живые в этом доме, все остальные напоминают марионеток, более или менее часто прикладывающих руки - сначала к сердцу, затем протягивающих их ко мне, достающих до смешного огромные траурные носовые платки и вытирающих ими сухие глаза и мокрые красные носы. Запах нафталина щекочет мне ноздри. Только бы не чихнуть.
В доме, заполненном знакомыми и незнакомыми, пусто, зеркала занавешены, дверь открыта. Незнакомцы проходят в коридор, бесконечно змеящийся по квартире, затекая во все комнаты; знакомые сидят, разглядывая скромную обстановку, переводя настороженный взор с дивана на буфет и скорбно прислушиваясь к происходящему вокруг; лица их принимают постепенно всё более и более выжидательное выражение. До меня доносятся только шорох настенных часов и негромкие вздохи, перерастающие в бесшумный разговор часа на два-три. Я остаюсь один. Холодно.

. . .

Седовласые мужчины из похоронного бюро с испитыми лицами в чуть помятых чёрных сюртуках снова выходят на авансцену: встают по углам моего гроба, поднимают с табуретов, с трудом, нелепо и суетливо, проходят узкие двери комнат, затем входную, поворачивают налево и, наконец, с достоинством берут на плечи и торжественно несут меня вниз.
Вперёд ногами.

На лестничной площадке стоит крышка и два зелёных металлических венка, ленты черные с золотыми буквами, их забирают и потом, в машине, ставят в изголовье.

Те, кому не хватило места три часа назад, холодно смотрят из окон, цветы не бросают. Морёного дерева тёмный дорогой гроб быстро ставят на катафалк, под простой, но со вкусом отделанный оборками и кистями балдахин и он скрывает меня от внимательных нелюбопытных взглядов сверху. Толпа, вытекающая из подъезда, делится на две неравные части: большая садится в старый облупленный автобус, меньшая расходится по домам неподалёку.
Оркестра не будет.
Похоже, будет дождь.

Отец и мать: подсели поближе друг к другу, подальше от меня, на скамеечке с одной стороны подиума, брат - на такой же - с другой, посередине - мой дорогой гроб и мы долго-долго едем на кладбище...

. . .

Не скоро ещё во второй раз появится на улицах города мой элегантный экипаж и люди останавливаются, дети показывают на нас пальцами, а старушки крестятся.

Это действительно красиво. Мои провожатые жалобно смотрят сквозь витрины автобусных стёкол пустыми пьяными глазами, будто прощаясь, потом отворачиваются, беззвучно шевелят губами, стараясь сосредоточиться на покойном. Как только процессия выезжает из города, они засыпают глубоким сном.
Не будите их своими разговорами, поговорите лучше со мной!

Если бы вы меня сейчас видели, мои друзья, обитатели дешёвых гробов! Видели всю суету вокруг несчастного трупа - клянусь, вы бы завидовали мне до слёз!
Модный серый костюм в ёлочку от Рико Понти сидит как влитой, белоснежная сорочка с накрахмаленным тугим воротничком свежа и опрятна, чёрные лакированные туфли, остроносые, на каблуке в два пальца, в серую светлую полоску галстук от Армани, бумажный ослепительно-белый флёр обрамляет чуть осунувшееся лицо моё - Да ! Это я - прекрасен, как покойник!

. . .

На кладбище тихо и безлюдно. Похожие на тени редкие фигуры бредут, словно слепые, не замечая друг друга посреди железных оград, каменных плит и убогих крестов.
Ты бывал когда-нибудь здесь? Загляни как-нибудь на досуге, не пропусти это зрелище выживших из ума - они нашли здесь себе и еду, и питьё, и друзей, никогда не смотрят на небо, и не доверяют другим. Не обращая на тебя никакого внимания, они, незаметно, один за другим уходят. С приездом людей жизнь на кладбище замирает, ветер стихает, небо темнеет. Трезвеющие на глазах родные и близкие выходят из машин, отец и брат выводят мать, держа её под руки. Маленькие ажурные решетчатые ворота гостеприимно распахнуты настежь - не спрашивай дорогу, она здесь одна!

Начинается монотонное шествие узенькими тропинками, едва заметными среди причудливых могил. Распахнутые ворота остаются где-то далеко позади, мы постепенно теряемся в океане надгробий, отставшие пугливо озираются и берут друг друга под руку, в полнейшей тишине кто-то наступает кому-то на пятки и долго-долго извиняется.

Из-за очередного поворота открывается лужайка, свободная от крестов - ну вот мы и пришли. Здесь уже ждут двое, держат в руках лопаты и ни на шаг не отходят от развёрстой могилы; не сразу и нехотя уступают это место случайным людям, говорят негромко и грубо, вызывая трепет родственников усопшего. Все, даже четвёрка в сюртуках и шляпах, чувствуют себя неуютно на зелёной траве рядом с землекопами, их лопатами, кучей ореховатой влажной земли и моей могилой. Постепенно приходя в себя, из толпы выделяется человек, которого я не имел чести знать и, обращаясь к отцу, матери или брату, стоящим как бы в отдалении, говорит подолгу и сбивчиво, пока, наконец, не теряет мысль окончательно. На его место заступает другой, рассказывает что-то из жизни, нервно поправляя креп на рукаве. Раздаются сдавленные рыдания, похожие на кашель в чёрный кружевной платок, в толпе слышны тяжёлые вздохи и всхлипы. Внезапно налетает порыв ветра, деревья начинают шуршать, металлические зелёные ветки мои - дребезжать; оратор, принуждённый говорить всё громче и громче, кричит, но его почти неслышно. Ветер стихает и кладбище снова замирает. Почтенный в наступившей тишине выкрикивает ещё несколько фраз и ошеломлённо снимает шляпу. Вслед за ним шляпы быстро сдёргивают все присутствующие, а дамы склоняют убито головы и прикладывают платочки к глазам.

Приглашая пришедших сюда вслед за мной попрощаться решительно и бесповоротно, крышку переносят и кладут рядом с гробом. Один за одним, нескончаемой вереницей, знакомые и незнакомые подносят свои губы к моим белеющим среди флёра щекам и, уловив в резком запахе одеколона сладковатый привкус, быстро уступают место друг другу. Торопя последних, гроб закрывают и в крышку вбивают четыре длинных гвоздя по углам; удары молотка глухо отзываются у меня в ушах и с эхом разносятся по всему погосту. Несчастные бродяги, слыша эти звуки далеко в разных уголках кладбища, останавливают своё бесконечное движение вдоль оград, с трудом возвращаются к действительности и бредут ко мне.

Мою деревянную обитель бережно опускают на двух простынях в землю. Стоя на краю провала, мать, отец и брат бросают вниз горсти сырой глины и у них кружится голова. Комья, дробно стуча, рассыпаются по крышке с шумом дождя. Землекопы берутся за лопаты и начинают методично засыпать разделяющую их пропасть.
Десять минут спустя один выдавливает черенком на земляном холме крест и вытирает пот со лба. Все присутствовавшие со вздохами облегчения надевают шляпы и уходят, оставляя его допивать бутылку на свежей могиле и пересчитывать деньги.
Из глубины кладбища за ними следят несколько пар внимательных глаз.

- Пусть земля тебе будет пухом!