Окраина

Дом моего детства стоит на зелёной окраине маленького провинциального городка. Рядом с домами, на пустырях, на обочинах дорог летом пиршествует природа, густо покрывая каждый кусочек земли растительностью. Городок медленно умирает. Агония длится уже столетие. Как большой, неведомый зверь, лежащий меж двух рек, уткнувшись мордой в место их слияния, мой городок чувствует, как утекает его время. Сердце его, помнящее первых жителей-кривичей ещё бьётся, но конечности-окраины уже обескровлены. Запустение и упадок, непременные спутники бедности и старости, царят там. Умирают старики, молодые их наследники покидают дома. Опустевшие жилища людей дряхлеют и становятся пристанищем для всякой живности, начиная от муравьёв и заканчивая ёжиками и хорьками.
Жилых домов мало. Каждый второй – пустует. От некоторых остался только фундамент. Решение властей – разбирать бесхозные дома на дрова для городской бани. Если наследники есть – дом стоит, коли нет наследников – на месте дома остаётся фундамент и остатки печи. Всё, что можно использовать, разбирают местные жители. Даже срубы от колодцев. Старые колодцы забрасывают мусором (а колодец раньше был в каждом дворе). Опасные ямы зарастают травой и ждут своего часа, что бы отомстить людям. В некоторых заброшенных домах живут эти самые люди. Вроде – их нет, но они живут. Что-то едят, но, в основном, конечно, пьют.
Те же городские власти заставляют жителей окраин «благоустраивать», облагораживать дворы: косить траву, сгребать листву осенью. «Приличные» жители, пенсионеры это делают. С упорством Сизифа выгребают листву, обкашивают траву около прогнивших серых заборов. Всё равно, что подкрашивают помадой губы трупа. «Выпивохам» и этого не нужно. Им – некогда, да и здоровья нет. Их дворы поросли бурьяном.
На месте былых огородов занимается кустарник, россыпью вылазят самосейки-сосенки и берёзки. Обитателям окраин незачем ходить в лес. Осенью грибы растут прямо возле дома, хотя ближайший настоящий лес – за рекой. Никого здесь не удивляет заяц, выпрыгивающий из-под ног на краю дороги, и поющие по утрам лесные птицы. Песенка одной из них до сих пор стоит у меня в ушах. Её я слышала, когда в детстве с мамой ходила за черникой в лес: «Пи-пить-пить-пить-пить». И так с полудня и до заката. Мама говорила, что эта птичка просит дождя. Она пьёт только капли с листьев деревьев. Вот она и просит, что бы Бог послал ей дождь. Не знаю, правда это или нет, но песня начинается точно в жаркий полдень. И уж, будьте покойны, к вечеру обязательно соберётся дождь… А до полудня, чуть забрезжит рассвет, запевается другая песня-стон: «У-у-угу-у-у». Это возятся-воркуют голуби под крышей. Под их воркование хорошо просыпаться летом. Зимой же можно сойти с ума от тоски и этого воркования.
Зима для окраины – страшное время. Каждый день, каждый час природа здесь стремиться добраться до человечков и погубить. Морозом, заунывным, убивающим душу ветром. Люди топят печи. И это есть спасение. От мороза, ветров и безделья, которое страшнее морозов и ветров. Теперь – ещё телевизор. Тоже спасение с утра и до ночи. Обо всём: омега-три жирных кислотах, находящихся в невиданных жителями окраин рыбах, вкусной и здоровой пище, модно-правильной одежде, криминальных и экономических преступлениях, катаклизмах и стихийных бедствиях, выборах кого-то куда-то, новостях. Не важно, о чём.
В детстве мы летом играли, вместо песочницы, прямо на дороге. По узкой песчаной дороге автомобили проезжали редко. Заборы вплотную прижимались к дороге, обступая её кривизну со всех сторон. Песок горячий, мелкий, сыпучий. Наверное, такой засыпают в песочные часы. Одно из первых моих воспоминаний: я тонкой струйкой сыплю себе на голову песок, подняв ладошки.
Ещё трава. Таких трав нет нигде. Только на этой окраине моей памяти. Жёсткий ползучий, разветвляющийся стебель с мелкими нежными листочками. Она растёт здесь же, посередине дороги. Там, где проезжают автомобильные колёса – песок, посередине, где нет колеи – растения.
Эта же трава растёт в центре города, где под асфальтом советских времён похоронили великолепную брусчатку позапрошлого века. Асфальт истерся, и под ним угадываются камни вечности. Одна из таких дорог ведёт от центра к окраине, к местным кладбищам. Дорога из камня, ведущая в вечность.
Православное кладбище с церквушкой пристроилось рядом с больницей. Обсажено соснами в советские времена, что б кладбищенские пески не пылили на город. Католическое – по соседству, ближе к реке. Было ещё и еврейское. Было.
Река. Две реки обнимаются на глазах умирающего города. Глиняные крутые берега, множество островов, подводные камни. В засушливое лето по камням можно дойти до острова, где зародился город. До его колыбели-крепости. Крепости нет. Есть валы, по которым в задумчивости бродят коровы и овцы местных жителей, перевезённые на лодках и оставленные на всё лето.
Не помню, что бы реки были кормильцами для местных жителей, скорее, преградой, границей. Зимой граница скрывалась под лёд, ходили по ней тропами на другой берег. Летом – паром и мост. Жителям окраин они нужны. За рекой лес. А лес – грибы и ягоды. Если и кормились дарами реки, то украдкой, воровато. Если и брали, то – всё, что могли унести. Будь то сом в пятнадцать килограммов или килограмм плотвы.
Меньшая река зарастает болотной травой и камышом, мелеет. Ей, как и городу, тоже тяжело дышать. Большую реку ещё живят холодные криницы. Отдают ей силу подземной воды. И она живёт. Она переживёт город и его жителей, как переживала десятки, а может, сотни других городов.