Любовница

«Коханка»

Жила она рядом с городским рынком, домик упирался прямо в забор площадки, отведённой под городскую торговлю. Небольшой огородик позади дома, а прямо напротив дороги – крыльцо. Ни забора, ни ворот, ни пространства, отделяющего крыльцо от дороги. Выходишь из её дома – и ты прямо на дороге. Один шаг. Иди, куда хочешь… По праздникам и воскресеньям на площадке был рынок. Местные мастера продавали свои изделия: гончары «гляки» да «макитры», игрушки-свистульки да фигурные сосуды для украшения дома; шаповалы – новые войлочные изделия, бондари – бочки всевозможных размеров. Были тут и плетёные из лозы кресла, «этажерки», подставки для цветов; соломенные шляпы, деревянные ларцы, кованные изделия и много чего ещё… Из ближайших деревень привозили молочных поросят, яйца, масло, лесную ягоду, картофель, сыр, творог. И прочее, прочее, прочее… Каждый торговец к себе подзывает, шутят. Гончары свистульки на яйца обменивают: одно яйцо – на одну свистульку. Детям городским – удача. Свистят себе! Шумно, весло! Случались и свары. Как без этого-то… Тут можно было купить всё, о чём мечтал житель небольшого городка: и продукты, и ремесленные изделия, и свежие веники в баню. Но, веники покупали только особо ленивые. Уж чего-чего, а берёз и в городе хватало…
Знакомые деревенские, приехавшие на рынок рано, до открытия ворот заходили в её дом посидеть, отдохнуть, погреться. Коль привозили деревенского гостинца (творожка, маслица, молочка), тогда уж она их угощала. Ровно в шесть утра открывала она рыночные ворота и впускала туда подводы с визжащими поросятами и курами. Она была – и сторож и уборщица на городском рынке. Не молодая, но ещё довольно привлекательная по местным меркам женщина. Про такую у нас говорят: «Сорок пять – бабка ягодка опять». Брови выщипывала на корню и рисовала на их месте тоненькие чёрные полоски. Поредевшие светлые волосы заплетала в косу, которую заматывала на затылке в «кукешку» (своеобразный узелок). Щёки с пробивающимися мелкими капиллярами густо мазала свёклой, от этого они сразу бросались в глаза. В завершение посыпала лицо пудрой. Местные кумушки над этим «макияжем» нередко подшучивали, но – промеж собой. Лаяться с ней никто из кумушек не хотел, потому как у каждой из них были свои грехи, которые она могла поведать всему базару. Баба она была вёрткая, поговорить и выпить «не дура».
Как это уж получилось, никто толком не знает, но прибился к ней один мужик. Стал захаживать и захаживать. Мужик справный: кому поросёнка заколоть, или сруб срубить – его звали. Плотничал неплохо. Ну, «чарку поднять» любил. А где ж вы видели мужика, что б выпить не любил? Только вот портила историю одна деталь – была у мужика жёнка. И сын. А значит она, разлучница, стало быть… Женщина она свободная, счастья своего решила не упускать. Пока, и на это была согласна.
Вскоре, все в городке уже знали это обстоятельство. И, что удивительно, как-то сразу свыклись с мыслью, что жёнка-женкой, а она – «коханка». У нас так любовниц кличут. Но это как-то мягче, с отзвуком иронии и теплоты… Так и стали её звать. Да и мужик тот её звал «моя коханка» в разговоре с соседями. Так и повелось. «Коханка», да «коханка»… Уже и имени её никто не знал. Так и звали.
Вы спросите: «Как же жена?» А что жена… Жена ругала, конечно, мужика своего. Но, болела очень. И куда ж ей деваться? Вскорости и умерла. Сын остался. Говорили, как тело матери привезли из больницы, убежал из дома. Сидел до темноты в кустах, плакал. Лет четырнадцать было ему тогда. Слёз, видишь, стеснялся.
После похорон Каханка к «своему» не переехала. «Что мне, - говорит, - детей уже не плодить!» Так и осталась жить у рынка. Он сына сам растил. Соседи видят, как с работы вечером идёт к себе, мальца накормит, кое-что в доме сделает, а как стемнеет – он к Коханке подаётся. Утром, опять же, только рассветёт: бежит мужик с мисочкой, завёрнутой в тряпку к себе домой. Сынку поесть несёт. Каханка приготовила. Потом – на работу, а вечером – опять всё повторяется. Так и жил он до пенсии: утром дома, а вечером – у Коханки. На пенсию вышел – чаще к ней стал ходить. Сын женился. Привёл в дом невестку. Батька жизни своей не изменил, всё так же ходил от одного дома к другому. Придёт к невестке, что подсобит (тут и внучки родились), покормит его невестка, а вечерком – к Коханке идёт. Шло время. Старились люди.
Коханка умерла первой. Он пережил её на долго. Переселился в её дом, но продолжал ходить к сыну и невестке. Всё так же утром идёт к ним, покормят его там, а вечером – опять в её дом. Помер он в её доме. Утром нашли: приехали в воскресенье люди на базар, а открыть-то некому. В хату зашли. А он – уже холодный. Видать, с вечера помер. Так и прошла жизнь двух людей… Может, любовь была, а может – так, кто знает?..
А рынок на прежнем месте. Не слышно только уже давно заливистого клёкота глиняных свистулек местных мастеров, не мыкают бычки, не визжат поросята… Приезжают торгаши из ближайшего крупного города, это у них «ударим по колхозам» называется… Трясут там своими китайскими тряпками, да дешёвой колбасой, омытой в растворе стирального порошка от плесени. Не шумит рынок, а тихо переговаривается. Но, колорит местный сохраняет. Стоит только вслушаться в разговоры: «Ай, моя невестка – дурная! Селёдку не любит! А я ж – люблю!» «А, …и мая такая ж! Клёцки ей поставила – не ест!»