Ветераны и их потомки

В приемном покое Панкрату ответили, что гражданин такой-то уже неделю как выписался.
- Вот те раз,- дед нахмурился.- Когда выписали, а он не объявляется.

- Гражданин, вам что, адрес нужен? - пожилая привратница участливо заглянула в глаза.
Панкрат, махнув рукой, отправился домой к Сильвестру.

Никто не ответил на стук. В глубине двора рвался с цепи матерый Катуй. С моря налетел ветер и рванул пожохлую ржавчину кленовых листьев. В глаза брызнули струи песка. Дед тяжело опустился на скамейку и предался воспоминаниям.

Давнее в памяти всплывало гораздо отчетливее вчерашних событий... Досталось им тогда на Изюм-Барвинском направлении. Замполит кричал, что не надо, мол, из орудий по селу: там, мол, наши - советские люди. А немцы –гады такой плотный огонь поддерживали, что народу полегло видимо-невидимо: и люди , и солдаты и звери. И замполит полег.

Потом они окопались на самой окраине села и отбивали контратаки фрицев. Из ближайшего дома возникла, невесть как, древняя старуха и стала отчаянно гнать их клюкою из ствола старой вишни. Из ее слов можно было разобрать, что малые дети ховаются у не в погребе. Взводный, еще мальчик совсем, успокоил старуху: «Не бойсь, мы отойдем, мать!»

По приказу взводного отошли бойцы от дома бабки метров на сто, а тут танки с крестами. Прямо на них. Не успели окопаться и орудия развернуть. Что тут началось! Где ноги, а где руки. Колбасил их немец почем зря и накручивал на траки своих панцырьмашин.
От всего взвода осталось их всего ничего. Летеху-взводного, отавшего приказ, - судили трибуалом и в штрафбат направили, а тяжело раненного Панкрата - в госпиталь. Чудом в живых остался.

Было это в самом начале войны. Воевать на своей крови учились. Вот вся тебе диспозиция и дислокация...

- Спишь, старый? - Панкрата тронули за плечо.
- Сильвеструшка! - дед не верил своим глазам. Перед ним стоял вовсе не похожий на больного человека Сильвестр. Они обнялись.
Внешне это был тот самый Сильвестр, но что-то в нем казалось странным. Сквозь кожу знакомого лба словно просвечивал третий глаз.
- Не узнаешь, что ли?

- Узнаю, узнаю, - старик опустился на скамью. Прошлое снова встало перед его глазами...
Под Паприхой бросались они в атаку, увязая в раскисшей глине. Дым покрывал небо, пахло гарью и гибелью. Хотелось зарыться в матушку-землю и ничего не видеть. Своя жизнь совсем утратила значение. Потеря чужих жизней волновала все меньше и меньше. Жаль было терять знакомые лица. Но на их место мобилизационная машина страны поставляла других бойцов. Бывалые быстро привыкали к новичкам.

Иногда Панкрату казалось, что на фронте меняются только имена, а люди с самого первого дня войны воюют одни и те же. С первого дня войны. От города Львова...
- Да что с тобой, старик? - Сильвестр трясет Панкрата.
Дед приходит в себя и ошалело глядит по сторонам.
Вокруг в самом разгаре осень. Поспевает виноград. Клены рассыпают верткие пропеллеры семян. Едко пахнет кострами и морем.
Сынок Сильвестра ест полосатый арбуз и швыряется плохо объеденными корками в черного кота с опаленными усами.
- Хорошо-то как, Стеша! - сладко тянется Сильвестр.
- А я не Стеша! – продолжает дед Панкрат.
- Все равно - хорошо! - заканчивает шутку Сильвестр. Друзья улыбаются, посмаливая свои дешевые сигаретки и греясь на солнышке.

В этот момент из-за угла выскакивает дог Маркиз. Чемпион в своей подгруппе, он был символом кобелиной красоты всего околотка. Ростом почти с азиатского ишака, Маркиз частенько впрягался хозяином в тележку и возил толстого Боцмана к продмагу и обратно. Маркиз не любил видеть хозяина пьяным, но всегда исправно доставлял домой. Поджидавшая супруга колотила Боцмана по широкой, как айсберг, спине своими маленькими кулачками.
Боцман - знаменитость всего квартала. Прославился он непомерным почитанием Бахуса, широтой натуры и диссидентскими выходками. Работая грузчиком на мясокомбинате, он сорвал со стены Красного уголка портрет бровастого вождя Леонида и потоптал яловыми сапогами. После того случая тираноборец попался на растрате и благополучно сел в кичман.

По жизни и профессии Боцман был художник. К чему бы он ни прикасался - от кафеля в туалете до эротической живописи - все выходило одинаково красиво. И дети получались красивыми, а от них и внуки, обожавшие деда за готовность нянчиться с ними день и ночь, делать разные глупости, не получая ни в чем отказа.

Боцман был немного моложе деда Панкрата и у них всегда находились общие темы для разговоров. Оба были не прочь приврать. Сладкая болтовня уносила их в молодые годы.
Сильвестр, зная об этом увлечении друзей, решил преподнести им сюрприз. После аварии в нем пробудились необыкновенные способности. Теперь Сильвестр мог перемещаться во времени и пространстве по желанию, стоило только подумать и...

Сначала Сильвестр забавлялся по мелочи. Например, ночью оказывался в постели у Нинки-гречанки. Нинка, очухавшись от любви, всегда давала шалунишке на починку пару-другую туфлей или требовала вскопать огород под картошку. Один раз, зимою, затребовала соленый арбуз. Но Сильвестр знал о ее бесплодии и отверг пустые притязания.

Как-то Сильвестр очутился в детстве. В женской бане тер спину буфетчице Клавдии. Красивая и дебелая была буфетчица Клавдия. Аж в зобу спирало!

От сексуальных тем можно было перейти к вещам более суровым. На денек-другой поуправлять каким-нибудь марионеточным государством и с удовольствием произносить певучие испанские фразы, прихлебывая картахенское из высоких хрустальных бокалов. Неудобство заключалось в том, что многое- от привычек и до самой внешности - в себе – надо было кардинально менять. А еще очень утомляла сложность и чужая, дурно пахнущая шкура-оболочка.

Перевоплощаясь, Сильвестр пребывал в двух лицах: своем и заданном. Прежнее "Я", как при детской болезни, следило за вторым «Я» со стороны и время от времени вмешивалось: - Не так целуешься. На скакуне не так держишься. Не то говоришь королевской особе. Не тот костюм выбрал на венценосный прием...Тьфу ты, одним словом, морока!

А однажды! Подумать и то апофеоз ума и сердца: Сильвестр оказался в каменном веке, едва не став добычей какой-то мохнатой твари. Ночью он дрожал от холода и страха в скальной пещере, прижимаясь к шерстяным спинам храпящих сородичей и почесываясь от блох. За звериным "эго" следила его вторая натура, отчего родня рычала и оскабливалась во сне. Ноздри Сильвестра ловили запахи самок и трепетали от свободы нравов.

После того случая Сильвестр долго мылся в корыте и сутками не отпускал жену от себя, вынуждая маленького Алика наблюдать чудовище о двух головах, четырех руках-ногах, сопящее, стонущее и катающееся от плинтуса к плинтусу по замазанному пластилином паласу.
Придя в чувство, жена взяла бюллетень и попросила путевку в санаторий по женским недугам. Там определили внематочную беременность и при помощи кесарева сечения сделали аборт.

Как –то случилось, что неожиданно для самого себя и окружающих Сильвестр стал народным целителем, способным гомеопатией лечить женщин от бесплодия и карбункулов, а мужчин - от облысения и хандры.

Сильвестр, повинуясь внутреннему голосу, насушил и развесил в кладовке пучки трав. Натолок в старенькой ступке бобыльих и крысиных косточек. Нацедил отваров из печени девственных петухов и сердец одичавших собак. Отоварился пеплом таежных минералов, заговоренным под джазовые синкопы негритянских оркестров. Тщательно рассортировал жгуты волос новобрачных, знатных покойников и лидеров политических партий. Записал на четырехдорожечный магнитофон траурный вой рыжих вдов при ущербном месяце, тщательно ориентируясь на сторону вечного непокоя.

Ранним утром на берегу моря, зеленого от цветущих водорослей, в самом уединенном месте можно было наткнуться на сиротскую фигуру Сильвестра, стоящего в позе парящего лотоса.
Сильвестр медитировал между последним светом луны и первыми лучами солнца, впитывая из астрального абсолюта энергию сияющего духа.

До болезни Сильвестр был ленивец из ленивцев, любивший долго поспать под накаты волн близкого моря. Он даже в бане мыться перестал и целыми месяцами не менял белье. В трудные годы на работе его сократили одним из первых. Соседи опасливо обходили стороной, а семья констатировала деградацию отца семейства – мечтателя и болельщика местной футбольной команды третьей лиги.

Сильвестр получал пособие по безработице и сутками раскачивался в гамаке под старою вишней. Иногда он подрабатывал ремонтом обуви. Но это было так редко. Так долго длился ремонт, что клиенты за это время женились, выходили замуж и в люди, а Сильвестр прятался от них в пустом крольча-тнике. У него и кролики не выживали по причине хронического голода и тоски.

Сильвестр с каждым днем погружался в лень, как поплавок при хорошей поклевке. А тут еще пристрастился к выпивке. Сначала пил не со всеми и не все подряд. Потом, отрастив бороду, стал приводить в дом всяких бичей, которые распространяли дурной запах и плевались на пол.

Бичи научили Сильвестра как из политуры делать питье. В бутылку со столь важной в хозяйстве жидкостью бросалась соль по рецепту. Содержимое взбалтывалось, а потом палочкой вытаскивалась похожая на резиновые макароны масса. Зелье отрыгивалось химией, но эффект получался стопроцентный.

На семью Сильвестр перестал обращать внимание и влюбился в заезжую бизнесменку из Конотопа. Что привлекало друг в друге их- так и осталось загадкой. Но жена, забрав маленького Алика, ушла к матери.

- Баба с возу!- следом вопил нетрезвый Сильвестр.- Голому - рубашка!
- Во-во - смирительная!- неслось издалека и затихало в пыльных листьях акаций.
Безумство окаянной любви полыхало в нечастые наезды возлюбленной. Тогда Сильвестр пил не политуру, а шведскую водку, пахнущую лесной смородиной. Курил не дешевую "Приму", а дорогие американские сигареты. Ходил в чистом и мечтал о загадочном Конотопе.
Но любовь не выдержала испытаний разлукой. Сильвестр изменил даме беспокойного сердца с местной бичухой Василисой. Конотопчанка, застукав влюбленных, разбила о чайник литровую бутылку заморской чудо-водки:

- Не провожай меня, изменщик! – театрально кричала коммерц-дама, погружая свои пожилые и не раз целованные телеса в последнюю модель "БМВ".
- Храни тебя Господь и доллар! - Сильвестр в растерянности размазывал остатки капусты по жалкой бороде и крестил воздух.

- И тебя! – отвечали ему небеса.

Потом еще долго снился Сильвестру весь в цветении яблоневых садов город Конотоп.
Страсть убыла с бизнесменкой. Жена простила и вернулась в домашнее лоно. Как-то незаметно чертополохом подрос Алик. В нем угадывались беспокойные черты отца.
Бомжи и пьянки не самым лучшим образом отразились на организме Сильвестра. В больнице поставили диагноз: язвенная болезнь двенадцатиперстной кишки, осложненная гипофизарной кахексией.

Болезнь стали лечить в клинике имени Гумбольда. Не помогло. Обратились к модному корейцу. Десять сеансов иглотерапии расслабили, но не исцелили больного.
Корейца по пятам преследовали партийные функционеры, но своих жен и любимых женщин лечили у знахаря.

Хорошее было время! Вспомнить и то приятно! Цены были бросовые. На девяносто копеек - целый огнетушитель "Анапы". Билет на танцы-манцы - двадцать, а на балкон в цирке - тридцать пять копеек, вспоминал Сильвестр, светлея лицом.

Про инфляцию и террористов на Западе и Востоке слышали только по телевизору.

Проституцией советские люди занимались, но в статистику и научные диссертации не включали. На демонстрацию и в народные дружины ходили по разнарядке завкома, но получку и аванс исправно получали к шестому и двадцать третьему числу каждого месяца. Ругали прогнивший строй, ругали политбюро-герусию, но на утро под партийно-церковный гимн разговлялись колбаской за два десять и бежали на советскую благотворительную службу.

Работали за свои сто двадцать целковых, но без особой тревоги за будущее и без опасения быть изнасилованным в лифте или подорванным бородатым террористом. Про "Тайт" и не слышали. Жевали цитаты из "Целины", а не какую-то мятную дрянь. Ездили на "запорах", но на дешевом грозненском бензине. Вот она, где была - сказочная лафа и сладкая халява!..
Операцию Сильвестру сделали в родной районке, хоть чачу пей! Он и пил...

Сильвестр прикинул: куда же отправить Панкрата с Боцманом. Других людей он мог перемещать не далее промежутка их собственной жизни. Так было запрограммированно еще Гопцацаром Первым.

Сильвестр перебрал все известные ему годы и решил дать им возможность вернуться в пятидесятые прошлого века- пусть вспомнят молодость.