Прасковья

1
Она смотрела на него, своего мужа, который медленно катился по двору от дома вглубь сада, где стояли пчелиные ульи. Именно катился, а не шел и не бежал. Николай был инвалидом и передвигался только на низкой деревянной тележке, к которой привязывал себя жестким ремнем. Отталкиваясь от земли деревянными колодками, он всё дальше отъезжал от нее. Его еще сильные руки толкали тележку, на которой не было ног, — ритмично, одновременно обеими руками сразу.
А Прасковья смотрела ему вслед, сидя на пороге дома, и думала о том, как быстро пролетело время с той их первой встречи у колодца. Как давно это было...
Тогда под вечер молодая кареглазая Паша — так ее ласково называли родные — прихватила два ведра с коромыслом и бойко спешила за водой на колодец, что располагался в небольшом яру. Неожиданно из-за деревьев навстречу ей вышел парень. Перегородив тропинку, он улыбнулся и спросил:
— А как зовут эту красивую смуглянку?
— Прасковья.
— А меня — Николай. Давай помогу воды набрать!
Взяв из рук девушки ведра, он пошел впереди нее к колодцу. Пока он зачерпывал воду, Паша внимательно его рассматривала. Высокий, широкоплечий, ловкий и сноровистый. Белокурые волосы лежали мягкой волной. Когда он поворачивал голову и смотрел ей прямо в глаза, у нее сладко и больно заходилось сердце. От смущения Паша прятала взгляд и отворачивалась.
— Я тебя раньше что-то не видел. Это не вы поселились на краю села?
— Да, мы только на прошлой неделе переехали.
— Выходи вечером, я буду ждать у реки.
Вот так и было назначено первое в ее жизни свидание. Старшая дочь в семье, Прасковья была главной опорой и подмогой матери, которая, родив еще четверых, часто болела. Любая работа ладно спорилась в Пашиных руках: и в огороде, и в хате всё делалось быстро и споро. К ней давно засылали сватов, но отец Кузьма не спешил отдавать дочь: при больной жене Прасковья была незаменима как нянька. С любовью и нежностью она возилась с младшей сестренкой и двумя братьями. Отец был очень строг с Пашей и никаких вольностей не допускал.
А тут впервые ее позвал на свидание такой парень, от одного взгляда которого кружилась голова! Ну кто устоит? Когда стемнело и все легли спать, Паша потихоньку выскользнула из дома и побежала к реке, в водах которой серебром отсвечивал месяц.
С тех пор так и повелось: едва наступала ночь, Прасковья бежала к реке, где ее ждал Николай. Через пару недель решили пожениться, и Николай пошел к Кузьме просить руки дочери. Пришел с добром, а получил взашей! Кузьма встретил известие в штыки: набычился, раскраснелся от гнева, что дочь посмела встречаться с кем-то против отцовской воли. Николаю указали на дверь, а Прасковью заперли в хате, завалив работой. И мать, и отец корили дочь, увещевая, что жених ей не пара — найдется и богаче, и красивее.
Но как ни стереги, а сердцу не прикажешь — оно рвется к любимому. С утра пошла Паша в сарай корову доить — и попала прямо в объятия Николая! Он целует ее, обнимает, прижимает к себе и тихонько на ухо шепчет:
 — Выходи за меня, Пашенька, дорогая моя красавица! Сегодня ночью приходи к реке, уйдем в район, там и распишемся. И никто нам не будет указ! А тебя, красавица моя, я на руках буду носить до конца дней моих.
На том и сговорились. Паша втайне от родителей собрала узелок с вещами и спрятала в лопухах за хатой. Вечером первой легла спать, но не смыкала глаз, дожидаясь, пока все уснут. Потом тихо встала, оделась, вышла за порог и растворилась в ночи.
Наутро кинулись — а Прасковьи и след простыл! Забеспокоились, когда и к ночи она не вернулась. На другой день Кузьма с раннего утра бросился к родным Николая, который жил со старшим братом на другом берегу реки. Прибежал и стал отчаянно тарабанить в дверь. Яков вышел на крыльцо, сел на порог и, закуривая трубку, спокойно сказал:
— Не пыли, Кузьма, не кричи с утра. Увел Николай твою Прасковью в район.
— Украл! Украл девку! — не унимался Кузьма, ругаясь и маша кулаками. А потом бессильно опустился рядом с Яковом, обхватил голову руками и закручинился.
— Да не переживай ты так! Вернутся — свадьбу сыграем, магарыч выпьем, сватами станем, — улыбнувшись и пыхнув дымом, ответил Яков.
Через день, когда Паша и Николай вернулись в село уже мужем и женой, сыграли шумную свадьбу.
2
Прасковья сидела на скамейке у крыльца дома, который они построили вместе с Николаем. Хата получилась славная: с большой печью на полкомнаты и грубой на всю стену, которая в холодные ветреные дни дышала теплом и уютом. Одно просторное помещение да кухня. Маленькие оконца, толстые стены из самана, который Паша сама вымешивала босыми ногами из навоза, глины и соломы.
В любви родились две дочки.
В субботу накануне войны был банный день. В большой лохани Паша сначала вымыла детей и уложила их спать, а потом мылись они с Николаем — с поцелуями, смехом и ласками. Чистые и уставшие, они легли спать абсолютно счастливыми.
А в воскресенье началась война. Мужчины уходили на фронт, а женщины, рыдая, провожали их, прижимая к себе малолетних детей. Куда уйдешь из родной хаты? Как прокормить малышей? В городе еще тяжелее и голоднее...
Село стояло в стороне от трассы, поэтому немцев увидели не сразу. А когда они пришли — село сковал ужас. Всех согнали к сельсовету и зачитали новые порядки. Для устрашения тут же расстреляли двоих старых коммунистов и семью еврея-сапожника.
Как ни тяжело было Прасковье, она выживала сама и тянула детей. От голода выручал огород да голуби. Сизари поселились на чердаке их хаты вскоре после постройки. Николай тогда сказал: — Пусть живут. У нас есть дом, и им надо где-то укрываться от морозов. Видишь, как они воркуют, любят друг друга — совсем как мы с тобой, Пашенька. Не гони их.
Если кур, гусей и индюков оккупанты быстро переловили, то голуби были птицами вольными. Вот эти милые птицы и спасли семью от лютой голодной смерти.
Просыпаясь утром, Паша становилась перед иконой Богоматери с младенцем и молилась: чтобы хватило сил вынести всё, что Бог пошлет на ее долю; чтобы Николай вернулся с войны живым; чтобы дети выдержали все лишения этой войны, и чтобы скорее закончился этот кошмар.  В середине сентября 1943 года в село вошла новая немецкая часть. Солдаты стали на постой в школе и сельсовете, ходили по дворам, ловили живность, рвали фрукты в садах. Паша только уложила девочек спать и вышла во двор развесить белье, как увидела, что к ней заходят несколько немцев. От страха она метнулась за сарай и притаилась там, надеясь, что ее не заметили. Стояла, прижавшись к саманной стене, чуть дыша.
Не прошло и минуты, как ей зажали рот и сбили с ног. Двое держали, а один рвал на ней платье и белье. Задыхаясь от боли и удушья, содрогаясь от ужаса, Паша отчаянно вырывалась. После первого она перестала сопротивляться, лишь терпеливо сносила удары судьбы. Все ее мысли сосредоточились на одном: только бы не убили, только бы дети не остались сиротами — ведь без нее они пропадут!
Немцы сменяли друг друга, а она лежала безучастная, измотанная и истерзанная, с искусанным телом и израненной душой. Насытившись, враги ушли, бросив возле нее на землю пакет галет, консервы и плитку шоколада.
Она долго лежала с закрытыми глазами, и по ее щекам струились слезы. Потом медленно села, обхватила голову руками и зарычала, зарыдала, как раненый зверь. Постепенно рыдания стихли. Собрав оставленные продукты, Паша пошла в хату, где ее ждали дочки.
По ночам она вздрагивала во сне, вновь и вновь переживая пережитый ужас. А через две недели поняла: понесла... Понесла от врагов.
Что делать? Как жить? Что скажут люди? Господи, когда же кончится эта проклятая война?! А ребенок внутри рос по своим законам, не спрашивая, кто посеял это семя. Дитя хотело жить, и матери оставалось только выносить его.
3
К ноябрю пришло долгожданное освобождение от оккупации. В село стали возвращаться беженцы и демобилизованные по ранению солдаты.
В один из дней возле хаты остановилась полуторка. Солдат на руках занес в дом Николая — живого, улыбающегося, но без обеих ног выше колен... Следом занесли его деревянную тележку с колодками.
Паша подбежала, обхватила мужа и громко зарыдала — одновременно от счастья, что он жив, и от горя, что остался калекой. Дочки стояли, прижавшись друг к другу, с испугом глядя, как мать обнимает чужого незнакомого мужчину, и тоже заплакали.
— Доченьки, это ваш папа! Папа вернулся с войны! — сквозь слезы выкрикнула Паша.
Радость пришла в дом вместе с Николаем и мирной жизнью. Где-то еще шли тяжелые бои и гибли люди, но здесь жить стало легче. Восстанавливали совхоз, требовались рабочие руки, и Паша устроилась на работу. Николай оставался дома с детьми.
Израненный муж нуждался и в уходе, и в поддержке. Простые бытовые вещи приходилось осваивать заново, преодолевая стеснение. Фантомные боли мучили Николая по ночам, не давая покоя ни ему, ни Прасковье, которая неотступно сидела рядом. А с утра ей снова нужно было идти в поле.
Со временем боли утихли. И вот однажды ночью, легла в кровать, Паша набралась сил и рассказала Николаю всё: и про тот сентябрьский ужас, и про то, что носит под сердцем ребенка от врага...
Долго молча лежал Николай, лишь тяжело вздыхал. Потом сел, достал мундштук, вставил папиросу и, затянувшись дымом, тихо произнес: — Вот что натворила эта проклятая война... Я пришел домой калекой, ты — истерзанная, ждешь ребенка. Может, тот самый немец, что оставил меня без ног, тебя изломал да еще и дитём наградил... Господи, душа горит и требует отмщения! Но кому мстить? Тебе, любимой моей жене Пашеньке? Или невинному младенцу, что в чреве твоем растет? Узнают власти, что ребенок от немца, — посадят тебя, невзирая на детей и мужа-инвалида. А мы без тебя пропадем: я сопьюсь, детей по детдомам разбросают...
Николай обнял Прасковью своей широкой, сильной рукой и прижал к груди. Повернул к себе ее лицо, заглянул в эти невероятно красивые, полные слез карие глаза, наклонился и с трепетной нежностью припал к ее губам.
— Давай будем считать этого ребенка нашим, — чуть слышно добавил он. — Твоим и моим. И никто никогда не узнает правды. Слышишь? Всё решено! А когда придет время рожать — придумаем что-нибудь, чтобы отвести любые подозрения. Ты главное не переживай, дорогая. Прорвемся!
Прасковья обняла мужа, а потом сползла с кровати на пол и, став перед Николаем на колени, принялась целовать его руки, его шершавые пальцы. Она целовала их и шептала: — Дорогой мой... Спасибо тебе за великодушие твое! За доброту, за любовь твою! Любимый мой, как же я тебя люблю... Как истосковалась по твоей ласке! Возьми всю мою любовь...
4
И вот сидит Прасковья на крыльце своего дома, словно у причала всего мира, щелкает семечки и смотрит, как ее муж возится с пчелами. Смотрит, улыбается и думает: какая же она счастливая женщина!
После войны она родила Николаю еще троих сыновей. Воспитали они с мужем прекрасных, трудолюбивых и добрых людей. Старший сын выучился на агронома и стал председателем колхоза, средний стал механиком, а младший ушел в море. Все дети выросли дружными, создали семьи и подарили им целую ораву внуков.
И пусть они с Николаем разменяли уже седьмой десяток, они по-прежнему живут в великой любви и согласии.