Голый

Все его только так и зовут в округе: «Голый». Это прилагательное стало его именем. Откуда он приехал, не знает никто. Вряд ли издалека. Приехал и устроился работать в кочегарку на самое «хлебное» предприятие в округе – нефтеперекачивающее. Там тоже нужна низко квалифицированная рабочая сила. Тем более, эта самая «низко квалифицированная сила» безбожно квасила на кровно заработанные. Поэтому, в кочегарке и была текучка «кадров».

Проблему с жильём одинокому мужику решить также удалось легко. В городке была огромная масса старушек, желающих найти мало пьющего жильца. Баба Маня (или Маня-коротенькая из-за маленького роста) прописала его сразу. Она была стара и одинока. Убогая её хата утопала в зарослях сирени и кашки. Баба Маня умудрялась, горбясь и охая, отвоёвывать у зарослей сирени небольшой огородик. Садила там лук, укроп, петрушку, морковь, картофель. Всё вручную, «под лопату», как говорится. Надеялась на помощь нового «квартиранта». Но, не того напала. Здоровый мужик пятидесяти-шестидесяти лет не желал окунаться в сельское хозяйство. Он желал вести здоровый образ жизни. Одежду снимал ранней весной и до поздней осени ходил в одних трусах. Местные жители в округе сразу окрестили его «Голым». Для них в диковинку был мужичонка, разгуливающий по снегу босиком и с оголенным торсом. По телевизору видали, конечно, моржей-спортсменов всяких. Но что б удивительное было рядом, к этому сознание сельских тружеников было не готово. Мужики местные обрадовались ему как родному, стали приглашать на всевозможные сельхоз. работы, однако же, наш «морж» упорно отнекивался. И с радостью соглашался поучаствовать в праздновании окончания любых работ. Впрочем, пригласив его пару раз, мужики перестали звать «нахлебника». Так ни с кем из местных Голый общего языка и не нашёл. А ему никто и нужен не был.

Заработок был отличный по местным меркам, позволял неплохо кушать и вмеру выпивать. А тут баба Маня упала с печи (кто знает, сама ли?), сломала ногу в бедре и, пролежав полгода, умерла. Дом (хотя, какой дом, так, хибарка) достался квартиранту. Наследников у бабы не было. Так и остался навеки вечные Голый жить в хате. Огородик запустил. Из расходов на хозяйство были у него две статьи: дрова (желательно, колотые) и еда-питьё. Соседки стали упрашивать помочь по хозяйству. Одна пришла, посулила пол пенсии за то, что поколет дрова. Пришёл, вероятно, покусившись на деньги, разбил два полена и ушёл, потирая тренированную, загорелую спину. «Нет, - сказал, - коли сама!» Больше в работники не нанимался. Зато удивлял местных своим голым торсом по дороге через всю улицу на речку. Бабы как-то сделали ему замечание: «Что ж ты, нас вдов, дескать, смущаешь?» А ему хоть кол на голове чеши. Плевать хотел Голый на ваше вдовье смущение. Утречком летом можно было видеть его гуляющим по островкам чабреца босиком, собирающим пчёлок для оздоровления их укусами. С хозяевами пчелиных ульев заводил долгий разговор о пользе мёда, близости его химической формулы к формуле крови и тому подобное. Хозяева поначалу угощали такого «просветлённого» соседа, а потом, увидели, что покупать мёд он не собирается и, завидев Голого, исчезали. Да, здоровое питание Голый любил. Поэтому, наверное, с огородов близлежащих усадеб стали пропадать летом кабачки и тыквы. Где ягодку сорвёт, где яблок натрясёт в заброшенных садах (а в округе таких много по причине смертности людей). Бог вольную птицу кормит. Запасов на зиму Голый не делал. Жил одним днём. С удивлением однажды увидели соседи, что приехал к Голому сын. В замешательстве пожимали плечами. Однако, наследник Голого побыл до вечера, осмотрел окрестности, несколько раз совершил с папашей «променад» на речку и уехал. Видать, и не покормил-то сынка толком, вот он и рванул к мамке на ужин. Но на этом чудные события не прекратились. Через некоторое время стала к Голому ездить какая-то женщина на автомобиле. Поставит свой "москвич" на пустыре перед хаткой с сиренью и в хатке с Голым отсиживается. Понятно, что не молитвы там читали. Иногда разом выходили в нижнем белье на ясное солнышко посмотреть. Это Голый её к здоровому образу жизни приучал. Но, прошло всего одно лето и "москвич" в окрестностях никто уже не видел. В знак протеста против её предательства «здорового образа жизни», Голый стал писать демонстративно. Туалет-то возле хаты бабы Мани давно сгнил, сама бабка в ведёрко справляла нужду и в яму сливала. А вот Голый придумал нечто более увлекательное. Увидит, что соседи, например, жарят шашлык, повернётся непременно в их сторону и пописает. Как говорится, и мне приятно и вам…

Чтобы как-то реализовать свои нерастраченные мужские способности, Голый привадил выпивкой неподалёку живущую косноязычную алкоголичку. Она была годков на двадцать старше и понять «прононс» этой бабки можно было с большим трудом. Но у неё было неоспоримое достоинство: жила одна и оказывала интимные услуги как только хотела выпить. А выпить, как понимаете, она хотела всегда. Со своим новым любовным тренажёром Голый не церемонился: мог прогнать, коли не было желания, а мог и ногами отдубасить, если приходила уж  сильно пьяная. Омерзительную эту картину не раз видели. Но бабка была не в обиде, всякий раз приходила вновь. За выпивкой. Голый много ей не наливал, но много ей и не надо. Сам-то он любил алкоголь, настоенный на травах, с цабрецом там, мятой. Гуляет по полям и собирает себе на настойку. Натуралист!

На осину, что на меже возле хатки бабы Мани повесил шину от легковушки. Ежедневно лупит кулаками в эту импровизированную грушу. Турник сделал: металлическую палку пристроил между сучьями двух деревьев. Висит на нём, трясёт голым брюхом. Спортсмен! А с недавнего времени стали замечать за ним ещё один «спортивный» интерес. Заметит, что молодуха (или девчушка) какая-нибудь мимо идёт, подкараулит и выйдет внезапно из кустов сирени с оголенным мужским достоинством. Вероятно, хочет показать всем своё единственное, что дорогого осталось…