Гадалка

   Слух о знаменитой гадалке, живущей по соседству, дошел до сестер благодаря одной из их соседок. Девушки, переглянувшись, тут же наперебой стали расспрашивать, где она живет и как выглядит. Все им было интересно, особенно учитывая, что они как раз собирались поступать в институт.
   Получив подробные ответы о местонахождении гадалки, ее методах приема посетителей и возможности попасть на сеанс утром, сестры, едва забрезжил рассвет, отправились в дорогу. Мать пыталась отговорить дочерей, но те были непреклонны: «Едем!»
   Автобус остановился в самом сердце большого, производственного села, известного своим сахарным заводом.
   Раннее утро. Солнце, поднимаясь над горизонтом, рисовало на небе красивую зарю. Его лучи, касаясь крон и листьев деревьев, создавали поистине волшебное зрелище. Сельские хозяйки выгоняли коров на пастбище, и воздух наполнялся их мычанием. Рядом с ними, с кнутом в руке, шел пастух, время от времени хлеща им по земле. Повсюду слышалось пение и кудахтанье кур.
   Расспросив проходящую мимо бабушку обо всем, что их интересовало, и, уточнив, где именно живет знаменитая гадалка, девушки направились прямо по указанному адресу.
   Подойдя к дому, крытому, что было редкостью в этих краях, железной кровлей, они увидели, что, несмотря на столь ранний час, у дома уже собралось немало народу. Оказалось, они далеко не первые.
   «Ну вот, теперь будем здесь торчать», – пробурчала одна из сестер, но тут же, оглядевшись, спросила: «Кто последний?»
   Заняв свое место в очереди у забора, они тихо переговаривались. Солнце уже стояло в зените и нещадно палило, а они все еще ждали. Внезапно налетел ветер, нагнал тучи, и хлынул ливень, да такой, что казалось, будто небо прорвалось. Все вскочили с места и прижались под навесом дома. В этот момент на пороге появилась женщина. Она была совершенно слепа, глаза ее были закрыты, вместо них – лишь впадины. Правой руки не было выше локтя. Чувствовалось, что в молодости она была очень красива, и даже сейчас эта красота проглядывала в ее лице и фигуре. Лицо, обезображенное слепотой, продолжало сиять. Из-под облегающего платья вырисовывалась красивая грудь. Женщина была уже немолода, но ее женская красота была очевидна. Мягким, завораживающим голосом, льющимся, как ручей, она пригласила всех в дом:
   «Люди добрые, прошу вас всех в хату», – говорила она на украинском, и ее голос успокаивал и завораживал.
   «Проходьте, будь ласка, проходьте, – продолжала она, – не треба мокнуть під дощем».
   После ее слов все быстро вошли в дом. Людей осталось немного, человек десять, но теперь сестры оказались вторыми в очереди.
   …Война застала ее девятнадцатилетней девушкой, еще ничего не видевшей в жизни. Она жила в родном селе, где остались ее старенькие родители и больной брат. Молодежь в те годы уезжала поднимать целину в Сибирь, но она не могла бросить своих престарелых родителей и больного брата.
   Немцы ворвались в село на рассвете. Раздались крики, выстрелы и плач. Полицаи, вместе с немецкими солдатами, шли по улице, выгоняя из домов всех молодых парней и девушек, не успевших уйти на фронт. Забирали скот и всю живность, что была в хозяйстве. Всех гнали к вокзалу, где стояли товарные вагоны. Туда загоняли и людей, и скот.
   В дверь их дома громко постучали, и тут же раздался крик: «Швидше, швидше»
   В хате повисла напряженная тишина. Все испуганно переглянулись. Отец, медленно шаркая ногами, побрел к двери.
   «Открываю, открываю, не шумите так звонко», – пробормотал он. Едва он успел отойти, как дверь распахнулась, и в дом ворвались трое полицейских, а за ними – немецкий офицер.
   Полицай, заметив Оксану, забившуюся в угол, ткнул в ее сторону пальцем:
   «Собирайся быстро на улицу». Оглядев комнату, он спросил: «Никого больше нет?» – и посмотрел на родителей. – «А где ваш хлопiц?»
   Младший брат Оксаны, Гришенька, был болезненным мальчиком. В детстве он упал с лежанки и сильно ударился головой. Этот удар сказался на его здоровье: шея была слегка повернута, и он заикался.
   «Да Гришенька где-то на улице», – вступила в разговор мать. – «Бегает где-то, а может, к бабке Дуньке пошел». Она продолжала перечислять возможные места, куда мог отправиться сын, но полицай прервал ее, ударив прикладом по спине.
   «Сама пойдешь вместо него», – процедил он и начал выгонять мать и дочь из хаты.
   Немец, стоявший у двери, загородил им дорогу, буркнув: «Найн!» – и оттолкнул мать в сторону.
   «Что, старая, совсем плоха?» – пролепетал полицай, криво улыбнувшись. Снова толкнув мать и ударив ее прикладом по спине, он рявкнул: «Пошла вон!»
   Оксану вывели на улицу. Там уже стояло около тридцати молодых людей, таких же, как она. Все они были из ее села.
   В это время из сараев выгоняли всю живность. Людей и скот гнали на вокзал, загоняя в товарные вагоны.
   Вагоны, до отказа набитые молодежью, продержали там до темноты.
   Возле вагонов толпились родители, плача и умоляя разрешить передать детям хоть еду и теплую одежду. Некоторым, в основном мальчишкам лет восьми-десяти, удавалось незаметно пробраться к вагонам.
   «Оксана Кромаренко», – вдруг она услышала тихий голос. – «Возьми передачку, маты передала».
   Оксана соскочила с места и пробилась к щели двери. Чумазый мальчишка стоял с противоположной стороны, там, где не было ни полицейских, ни немцев. Он просунул ей узелок: бутылка молока, полбуханки хлеба, несколько картофелин и два яблока.
   «Спасибо, хлопче!» – прошептала она и с трудом вернулась на свое место.
   Она присела на корточки и развязала узелок. С утра она ничего не ела, и желудок сводило от голода. Рядом оказалась худенькая девушка-подросток из другого села.
   «Сколько тебе лет?» – спросила Оксана. – «Неужели и подростков в свою Германию на работу гонят?!» Она отломила кусок хлеба, дала девушке и протянула картошину.
   – «На, ешь, только не торопись. Слышу, твой желудок просит есть».
   Девушка схватила хлеб и картошку и с жадностью стала жевать, давясь.
   «Да не хватай так, не торопись, а то подавишься. На – глотни молока», – и Оксана протянула ей бутылку.
   Стемнело. Возле вагонов по-прежнему толпился народ: родители, старики, дети. Они уже не плакали – устали от криков и выстрелов.
   Поезд неожиданно издал звук и дернулся с места. Провожающие вновь начали кричать, плакать, некоторые бежали за поездом.
   …В Германию поезд прибыл к вечеру следующего дня. Всех выгнали из вагонов и выстроили в шеренгу на площади. Там уже стояли какие-то гражданские люди с листками в руках.
   Когда люди поочередно подходили к главному офицеру, показывая свои бумаги, он, заглядывая в них, говорил: «Гут! Гут!» После этого каждый из них подходил к прибывшим и выбирал столько человек, сколько было указано в бумаге. Взяв нужное количество людей, которых теперь называли рабами, их тут же увозили: кого на фабрику, кого на заводы, а кто брал к себе домой для работы по хозяйству.
   Оксана оказалась в группе из десяти девушек и двух парней. Их определили к пожилым немцам, державшим скот. В их обязанности входило: уборка коровника и конюшни, уход за скотиной, какая находилась в хозяйстве, плюс уборка территории.
   Хозяйство у старых немцев было большим, и пленные удивлялись: «Зачем им двоим, старым людям столько живности?»
   …Три года пролетели в однообразной, ничем не примечательной череде дней. Постепенно они начали понимать обрывки немецкой речи, а Оксана, благодаря школьным знаниям, могла даже говорить по-немецки. Чувствовалось, что война близится к концу, и немцы становились всё более нервными.
   Старый немец стал уделять Оксане повышенное внимание, что не ускользнуло от взгляда его жены. Немка ревновала, но старалась не показывать этого мужу.
   Оксана была красива: её густая коса, заплетенная и уложенная вокруг головы, обрамляла лицо, а под черными бровями сияли удивительные голубые глаза. Проходя мимо, немец не раз одобрительно бормотал: «Гут, гут, матка!»
   Ребята, такие же, как и она, каким-то образом узнали, что советские войска уже в Германии и вот-вот появятся на территории их хозяйства.
   Каждое утро немец первым выходил и открывал все ворота, и лишь после этого появлялись остальные, те, кто ухаживал за скотом. Но однажды, ничем не примечательное утро, хозяйка-немка велела Оксане самой идти открывать двери коровника и конюшни. Оксана удивилась:
   «Неужели стала доверять мне?» Она не знала, что парни где-то раздобыли взрывчатку и заложили её под одну из дверей сарая. В надежде, что утром, как всегда, пойдёт открывать старый немец.
   Рано утром Оксана направилась к коровнику. Все ещё спали, кроме хозяйки. Открыв замок и потянув на себя дверь коровника, она больше ничего не помнила.
   Очнулась она уже в поместье, когда там находились советские военные. Громкая русская речь звучала вокруг, но она не могла понять, где находится, так как было темно. Прикоснувшись к глазам, она ощутила повязку. Кто-то, сидевший рядом, быстро отнял её руку.
   «Найн! Найн!» – Оксана узнала голос немки. Она снова попыталась дотронуться до глаз левой рукой, но повязку снять не смогла.
   «Что же это?» Она хотела поднять правую руку, но обнаружила, что её нет – лишь перевязанный куль чуть выше локтя. Резко дернувшись, она села на кровати и начала быстро лепетать на непонятном немке языке.
   «Leg dir noch nicht aufstehen», – снова заговорила немка. Оксана понимала её, и вдруг услышала страшный для себя приговор: «Du wei;t...», – тихо и вкрадчиво произнесла немка, стараясь, чтобы её услышала только Оксана. – «Я могу восстановить тебе три процента зрения. Я помогу купить протез руки, но только если ты останешься здесь, в Германии, у нас. Я знаю народную медицину и могу дать тебе ещё кое-что. Ну, как, ты согласна?»
   Немка замолчала, продолжая сидеть рядом. Оксана с трудом воспринимала её слова, не столько из-за непонимания, сколько из-за осознания потери руки и зрения.
   «Нет, нет, я хочу к маме, я хочу домой!» – в истерике забилась Оксана.
   В комнате послышалась русская речь – вошёл офицер.
   «Так, мадам, или как там вас, – начал он. – Эй, переводчик! Ты где там запропастился? Переведи немке, что мы девушку забираем в госпиталь. И давай сюда санитаров и носилки».
   …Оксана провела в госпитале долгие месяцы. Шел 1945 год, время всеобщего ликования – праздновали Победу. Воздух звенел от музыки, смеха, песен и танцев. Но для Оксаны этот праздник обернулся трагедией: домой ее привезли совершенно слепой и без руки. Отца уже не было в живых. Старенькая мать, сама едва видящая, со слезами на глазах бросилась к дочери: «Доченька, что же они с тобой сделали?»
   … «Проходите, проходите, – вновь заговорила слепая гадалка, приглашая вошедших. – Присаживайтесь. Придется вам друг о друге многое услышать, но ничего, вы все из разных мест, хотя многие, признаться, и родственники».
   Она была права. Еще на улице было известно, кто и откуда сюда прибыл.
   Карты у нее были необычные, черного цвета. Словно прочитав мысли одной из сестер, гадалка пояснила: «Карты мне еще в Германии старая немка подарила. Она меня и гадать научила, да и остальному своему таланту, когда меня в госпиталь забирали. Она попросила оставить её со мной на часок наедине, якобы для перевязки специальными мазями. А на самом деле передала мне это искусство и сказала напоследок: «Это тебе будет кусок хлеба заработать. Жаль, что ты не согласилась у нас здесь остаться, ты бы у меня увидела свет».
   Слепая гадалка вздохнула. Взяв левой рукой руку сидящей рядом посетительницы, она начала говорить тихо, чтобы остальные не слышали. Но когда она что-то прошептала, та вскрикнула: «Ой! Люди добрые, это правда, это так и было…»
   Женщина была закутана в платок, лица ее никто не видел. Но тут она сняла головной убор, и все увидели ее избитое, покрытое ссадинами и синяками лицо.
   «Видите, – снова начала она, – видите, что он со мной сделал?» Говорила она по-украински, но понять ее было нетрудно.
   – Ну, рассказывай, в чем же я оказалась права? – перебила ее гадалка.
   Женщина вдруг заерзала на стуле и, заплакав навзрыд, начала свой рассказ:
   «Мы приехали сюда с другого места. Вернее, муж местный, а жили мы на Дальнем Востоке. Муж после армии там остался. Поженились мы, дети родились, все было хорошо, пока сюда не приехали. Решили мы старый дом его родителей разобрать, а новый чуть подальше построить. Уже стены возвели, крышу поставили, все сделали, осталась только побелка. Надумали переночевать в нем одну ночь. Ночью, часов в двенадцать, вдруг одна сторона стены полностью рухнула. Мы испугались, но ночью ничего не сделать, решили переждать до утра. Перешли в другую комнату и почти не спали. Наутро муж стал разбирать кирпичи и вдруг находит в одном углу дома, да и в противоположном, по куриному яйцу. А тут, откуда ни возьмись, старый дед идет и говорит мужу:
   «Не тронь, сынок, эти яйца, не тобой положено, не тебе их и брать».
   Муж рассердился и отвечает:
   «Да брось ты, дед, ерундой заниматься, иди своей дорогой».
   Взял эти яйца да и разбил, выбросив в ведро. Стену мы вновь поставили за день, к вечеру поужинали и легли спать. Вдруг он в двенадцать часов просыпается, и давай головой биться об кровать. Потом меня избил, гонит из дома и говорит:
   «Теперь моя жена будет Варька, а ты уходи».
   Я побежала к его брату, тот еле его успокоил, пришлось даже связать. И так началось каждый день после двенадцати ночи. Через неделю он уже сам измотался, да и на мне не было живого места. Я с ним и в церковь ходила, но он только до ворот доходил и бежал оттуда назад.
   Ночь на Пасху. Ровно в полночь он снова сорвался. Разбудил всех детей, выстроил их перед собой и приказал:
   «Повторяйте за мной: «Варька – наша мама!»
   Дети плакали, перепуганные до смерти. Глаза у него горели безумным огнем, смотреть было страшно. Я попыталась вразумить его: «Ты что, с ума сошел?» Но он избил меня так, что лица не стало видно. Гадалка прервала ее рассказ:
   – Это не Варька его свела с ума, а другая женщина. Но все подстроила так, чтобы подозрение пало на Варьку. Вы и дом построили не там. Нужно было в другом конце огорода. А теперь ты пойдешь к одной бабушке. Перевяжи руку, будто она сломана, и иди к ней так, чтобы никто не видел. Она тебе поможет. Пойдем, я скажу ее адрес.Они перешли в соседнюю комнату.
   Вернувшись, гадалка обратилась к сестрам: – Ну, кто из вас пойдет первой?
   Младшая сестра сжалась, умоляюще посмотрела на старшую. Та вздохнула:
   – Давайте с меня начнем.
   – С тебя, так с тебя, – кивнула гадалка и продолжила: – Ты сейчас приехала к матери из Германии. Ты беременна, у тебя будет девочка. Вообще, на роду у тебя двое детей. Но есть дилемма: оставлять ли этого ребенка. Если потратишь три рубля на аборт, муж уйдет от тебя. – Да вы что! Я не беременна! – сестра нервно заерзала.
   – Ну, люди добрые, посмотрите на нее! Думает, раз я незрячая, то ничего не вижу, – гадалка снова перешла на украинский. – Может, ты сама еще не знаешь? Срок маленький, но знай: ты родишь еще одну дочь, и только она спасет твой брак.
   Скоро у вас будет гроб, – добавила она.– Ой! – вскрикнула младшая сестра.
   – Нет, не родители. Не пугайтесь так. Из ваших кровных кто-то, но престарелый. Сами скоро увидите. А вот отец ваш, хоть и болеет всю жизнь, но мать больнее его. А поступать ты пойдешь в институт иностранных языков. Остерегайся там одного мужчины, он нехороший, завалит тебя.
   – Ну что, младшенькая, надумала ко мне подойти? Давай теперь ты. А ты, – бросила она старшей сестре,– садись на ее место и подумай о ребенке, что я тебе сказала.
   Младшая сестра тут же вскочила, ее лицо пылало от волнения, но она быстро села на стул, где только что сидела старшая. Гадалка взяла ее горячую руку в запястье, попросила разложить карты, как она учила, и начала: — У тебя сейчас выбор, куда поступать: в медицинский или на иностранный факультет. Пойдешь в институт иностранных языков вместе с сестрой, но на разные факультеты. Но… там остерегайся одной белой женщины. Она может засыпать тебя ненужными вопросами и в итоге завалить на экзамене. И еще: ты сейчас переписываешься с парнем, да и не с одним… Все напрасно. У тебя будет муж в военной фуражке, но он укоротит тебе жизнь.
   Она говорила еще много, хоть и меньше, чем старшей сестре, но все было для младшей важно, интересно и загадочно.
   …Сестры вышли от гадалки задумчивые, охваченные двойственным чувством. Дождь прекратился, светило солнце. Через неделю они уезжали сдавать экзамены в институт иностранных языков в Киев. Старшая поступала на факультет немецко-испанского языка, младшая – на англо-испанский. Как и предсказала гадалка: старшую сестру на немецком завалил мужчина, а младшую – белая женщина. И все, что говорила гадалка, сбылось.