Крещение

   Мы жили в глуши, вдали от цивилизации. В нашем посёлке не было ни церквей, ни храмов. Даже если бы они и существовали, нас, вряд ли, бы там окрестили. Отец, будучи убежденным коммунистом и, следовательно, атеистом, категорически отвергал любые религиозные вероисповидания.
   Под давлением отца мать тоже перестала верить, хотя на Рождество неизменно готовила нам, шестерым детям, традиционную кутью. Это блюдо она варила из пшеницы, смешивая ее с маком, растертым с сахаром. На Пасху мы также красили яйца и пекли куличи. Отец всегда возмущался, но мать была непреклонна.
   «Уймись, Васыль, – говорила она, – пусть дети хоть в этот день порадуются и чего-нибудь вкусного поедят».
   Отец негодовал, словно опасаясь доноса соседей. Но и соседи, как оказалось, украдкой пекли куличи и красили яйца на Пасху.
   Когда отец по болезни вышел на пенсию, семья покинула эти места. Дети выросли и разъехались. Встречались все вместе лишь по праздникам, и то не всегда удавалось собраться всем. Отпуска редко совпадали, но мы старались ежегодно приезжать к родителям.
   Отец вернулся в родное село, где каждый житель верил в Бога. Однако и там он продолжал отстаивать и пропагандировать свой атеизм.
   В той же области, в небольшом городке, жила сестра матери – тетушка Огнесия. Она была набожной. Когда мы с сестрой, ее племянницы, приехали в гости, тетушка пригласила священника на дом, чтобы окрестить нас.
   «Как же так! – возмущалась она. – Уже взрослые девахи, а вас так и не окрестили! Ох, антихрист ваш отец!» Её причитаниям не было конца.
   Мы с сестрой были комсомолками. Мне исполнилось восемнадцать, сестре – двадцать восемь, к тому же она была беременна вторым ребенком. Тем не менее, мы согласились на крещение, тем более что тетушка обещала провести обряд у себя дома.
   …В тот день мы волновались как никогда. Купили новые ночные сорочки и ждали священника. Мы не верили в Бога и даже не знали, что это такое, ведь в семье это не поощрялось. Но нам было все интересно, да и мода на крещение, казалось, набирала обороты.
   Именно потому, что мы были комсомолками, тетушка пригласила священника к себе.
   «Не дай Бог, узнает ваш отец, он с меня три шкуры спустит», – сокрушалась она, но спешила завершить задуманное.
   Сама тетушка Огнесия была католичкой, в отличие от нашей мамы. В детстве ее крестили в католической церкви. Наш дед был католиком, а бабушка – православной. Детей они крестили по очереди: каждый ребенок получал веру в зависимости от того, чья очередь подошла – дедушки-католика или бабушки-православной. Мать у нас была православной, вероятно, очередь бабушки настала, когда родилась мама.
   Позже, выйдя замуж за коммуниста, мама перестала верить. Отец постепенно заглушил в ней эту веру, а вдобавок сжег все иконы, подаренные бабушкой при прощании.
   Священник был приглашен из православной церкви, так как католической в этом городке не было.
   «Какая разница, Бог все равно один!» – говорила тетушка. Сама она в церковь не ходила, лишь читала молитвы дома.
   Священник пришел вовремя. Мы обе успели переодеться и, босые, с распущенными волосами, ждали его в комнате. Священник вошел вместе с тетушкой, согнувшись в поклоне, сказал: «Доброго вам здоровьица, барышни» – и приступил к обряду.
   Он подошел к столу, разложил Библию, свечи и кадило. Накинув на себя рясу, надел на шею большой крест, поправил бороду, взял кадило со стола, зажег, в другую руку же взял Библию.
   «Ну, приступим! – а вы выйдите, пожалуйста, вам здесь присутствовать нежелательно», – сказал он тетушке. Та неохотно вышла из комнаты.
   Священник, окутанный облаком ладана, прошелся по помещению, читая молитву. Затем он приблизился к нам. Мы с сестрой, по какой-то причине, не могли перестать улыбаться.
   Продолжая нараспев молиться, он обвел нас кадилом. Его голос, монотонный и убаюкивающий, звучал неотрывно: «Отче наш, иже еси на небеси…»
   Старшая сестра покачивалась в такт его словам, а моя улыбка становилась все более неестественной, словно натянутой силой. Это была та самая нервная улыбка, которая появлялась у меня всякий раз, когда я начинала волноваться.
   Священник поставил кадило на стол, взял увесистую свечу и, не прерывая чтения, приоткрыл дверь. «Воды мне принесите, пожалуйста, ковш!» – крикнул он тетушке.
   Закрыв дверь, он вернулся к столу, продолжая тихое чтение. Вскоре тетушка внесла
   графин с водой и поставила его на стол. «Благодарствую, раба Божья», – произнес священник.
   Закончив молитву, он трижды перекрестился, затем трижды перекрестил и нас. Взяв графин, он подошел к нам.
   «Крещаются рабы Божия, – произнес он, назвав наши имена поочередно.
   – Во имя Отца…» – и тут часть воды из графина полилась мне на голову. Я тихонько взвизгнула и захихикала.
   «И Сына, – продолжил священник, и вновь вылил воду, теперь уже на голову сестры.
   – И Святого Духа, – он в третий раз вылил оставшуюся воду на нас обеих. – Аминь!»
   Мы стояли, словно мокрые цыплята, вода стекала по лицу, груди, животу, уже покрывая пол. Теперь мы обе улыбались, казалось, искренне довольные всей этой процедурой.
   Священник в очередной раз перекрестил нас и сказал: «Ну, с Богом!»
   Мы выскочили из комнаты и тут же, не сдерживая себя, разразились громким смехом, который прокатился по всему двору.
   «Ох, и молодежь же нынче, не набожна пошла!» – сказал священник тетушке Огнесии, когда та вошла в комнату, чтобы с ним рассчитаться.

   «Да, простит им Господь!» – ответила ему тетя Огнесия.

05.04.2012г. г. Москва