третий сбоку

         Третий сбоку.

Прохлада окутала Москву.
Надев плащи и куртки, москвичи в кепках и с зонтами, шли ёжась от ранней осени.
Дискомфорт был больше психологический, так коротко было лето, практически не было весны, осень тоже не обрадовала.
Среди спешащих людей, мужчина в не по возрасту молодёжной, дешёвой курточке с нелепым капюшоном опущенным на плечи, бросался в глаза, даже среди хмурых, сосредоточенных прохожих.

Яков шёл, смешно маша руками и опустив свою лысую голову, быстрым шагом к станции метро.
В свои 63 года, не толстый, среднего роста, он выглядел бы 50 летним мужичком, со своим розовым лицом, если бы не побритая голова с редкими седыми пробившимися на затылке волосками, коричневые пятна на лице и голове, изъеденные зубы и какая-то не уловимая печать изношенности.
На лице застыла маска, из страха, раздражения и неудовольствия всем окружающим.

А ведь ещё не давно он был молодым!
Когда-то он поступил и окончил архитектурный, москвич, не имеющий внешне не каких проблем.
По крайней мере материальных.
Хотя проблемы морального характера были, его отец был евреем, с неопределённой фамилией, а мать украинкой.
Сам Яков, не был ни тем ни другим.

По отцовской линии родственных связей не поддерживалось, а по материнской были минимальные.
Эти раз в три, а то и пять лет, появляющиеся на пол дня, говорящие на странном диалекте то ли украинского то ли русского языка, названого потом «суржиком», какие-то двоюродные или их дети, практически не оставили следа в жизни Якова.
Он был москвичом, ему очень хотелось считать себя москвичом и не более того, но тема его еврейства всплывала периодически.

Он пытался говорить себе, что он русский, убедив себя, что как носитель языка и москвич имеет такое право. Но всегда находился кто-то, расставляющий свои точки над «и».
Имя и часто используемая у евреев и у русских фамилия, не оставляли сомнений в догадке, что он еврей.
А догадка вспыхивала мгновенно, как только человек видел его лицо и череп, странную мосластую фигуру и фирменный нос.
В общем было, что-то типично еврейское в Якове.

Он комплексовал и страдал из-за этого всю жизнь.
Часто внутренне полемизировал с обществом и доказывал, что не имея мать-еврейку, не считается евреем, тем более, что и отец ни как не был втянут в еврейскую культуру.
Он старался быть таким же как все, но что-то, в его натуре мешало ему.
Это были не только комплексы, но какая-то генетика что ли.

В школе он пытался, драться как другие мальчишки, но когда его несколько раз побили, стал угождать заводилам и активно присоединился к травле изгоев.
Как флюгер меняя своё мнение в пользу сильных и опасных.

Студентом он пытался пить как все, но пьянел сильнее и безобразнее других, к тому же ему было очень плохо и в конце концов, пить он стал мало и редко.
Но охотно выдавал часто реплики, типа:
— эх сейчас бы выжрать бутылку водки!
При том, что и от стакана ему нужно было отходить дня три.
Даже пьяный, не осознано он в спорах менял точку зрения практически мгновенно, подстраиваясь к сильному или опасному, тем более так он поступал трезвым.

Девушки его сторонились, а когда нашлась та, что разглядела в нём, поддавшись своим же иллюзиям, человека достойного любви и отдалась ему, после его не уверенных и смешных для окружающих ухаживаний, он посчитал, что она ничего из себя не представляет и стал её призирать.

Он совершенно точно, принадлежал к парням, считающим, что те девушки, которые делили с ними ложе, ничтожны и достойны презрения, глубоко подсознательно, понимая свою ущербность и ставя самому себе клеймо.

Неосознанно Яков опустил Ирину, до ничтожества из-за того, что она не побрезговала им.
Ирина была вполне достойной во всех отношениях девушкой, которая просто ошиблась в нём.
Их связь длилась почти год.
Будучи серьёзной она искренне строила отношения с Яковом, прощая многое, пока не поняла, что он просто придурок и не бросила его.

Вскоре она родила дочь.

Больше достойных девушек в его жизни не было.
Те, что попадались в не трезвых компаниях и не разглядев кто перед ними, отдавались, были как правило не разборчивы и не надёжны в связях и как только не много лучше его узнавали, бросали его, как правило оскорбив и «плюнув в душу».
Яков где-то работал, всё так же унижаясь и готовый пресмыкаться перед начальством.
Но карьера не удалась, даже его сверх лояльность не могла компенсировать полное отсутствие позиции во всех вопросах.

Так пролетели года.
Родители пытались с кем-то знакомить его, называя «наш мальчик».
Но безрезультатно.
Жизнь быстро перевалила через полтинник.
Сменилась эпоха.
Он застал и развал СССР и времена бандитизма, когда его кидали при сдаче дач и коттеджей, которые он брался строить всем кто мог заплатить, в качестве распорядителя работ.

Он отрывался на рабочих, зачастую бесправных в силу своей, мало грамотности и того, что были приезжими с бывших регионов СССР.
Бывали рабочие, которые придя в ярость сразу будили в нём ощущение угрозы и он мгновенно в очередной многотысячный раз, перевернувшись, выплачивал всё, что был должен.
Хозяева домов, были и русскими и евреями и кавказцами и прочими, но все почему то не испытывали ни малейшего к нему уважения.
Часто он не дотягивал до обговоренных мелочей, не настояв на своём и поддавшись доводам исполнителей. Потом он передавал свои доводы хозяевам.
Даже собственный проект он не мог отстоять ни перед хозяевами ни перед исполнителями.

«Грёбаный горе архитектор» а это было пожалуй суммарное мнение о нём, потом или терял в оплате или лишался её вовсе или редко попадал на гуманиста, который платил и обругав его гнал с глаз.
Пару первых раз он пытался спорить, но встречи с «бандюками» и с «ментами» быстро оставили в нём след, выразившийся в том, что больше он не спорил, повинуясь своей судьбе.

Время бежало, Яков стал замотанным, перебивавшимся мелкими заказами на ремонты загородных коттеджей, мастером, которому доверяли только контролировать рабочих и подгонять их и который сам ни на что большее не претендовал.
Родители умерли один за другим.
Он остался один, в их квартире.

Пытался поговорить с Ириной, не его ли дочь растёт у неё, что он готов помогать и у него есть, что оставить ей в наследство, имея ввиду квартиру и дачку, но она мгновенно взорвалась, грубо высмеяла его, назвав идиотом и сказав, что от такого ничтожества никогда не родила бы ребёнка.
Он смирился, не выдержав такой агрессии и не посмел попросить Ирину дать повидаться с девочкой.
Тут же убедив себя, что она не его дочь, рассчитав, что иначе от наследства ни одна женщина бы не отказалась.

Пролетел ещё десяток лет и он вышел на пенсию.

Вот как раз к родителям он и ехал на «Николо-архангельское» кладбище.
Сев в метро он доехал до «Выхино», потом маршруткой до кладбища.
Потом дошёл до могилы.
Мать и отец лежали рядом, умерли в один год, десять лет назад.
Он сделал им очень хорошие памятники, пожалуй то немногое что ему удалось как архитектору в жизни.
Молча он стоял перед портретами родителей, когда он выбирал их фотографии, нашёл по удачней где они были моложе и такие видные.
Потом его взгляд скользнул в бок.

На него смотрел он сам!

Ему пришлось повозится, но он смог рядом с родителями зарезервировать себе место, он даже поставил себе памятник, что бы все три надгробия были в едином стиле, там был год рождения и всё остальное, только год смерти нужно было добавить.
Его лицо смотрело на него.
Он долго искал фотку с которой смог бы сделать портрет, но всё, что находил, было не то.
Везде был человечек с затравленным взглядом и неприятным лицом.
Наконец он нашёл одну, где он вышел более менее пристойно.
На этой фотке ему было больше лет, чем на фотках его родителей.
Сейчас он и смотрел этим портретом, старше соседних родительских, на самого себя.
Мысль пронзила его.

Он вдруг отчётливо понял, что ни к нему ни к его родителям, никто не придёт!

Бросив взгляд на маму, которая даже с портрета любила его, он вдруг всхлипнул.
Судорожные рыдания прорвались сквозь его совершенно приспособленный ко всему внешнему, тренированный облик.
Очень редкое его настоящее лицо, пробилось сквозь маску.
Яков так не рыдал даже в год смерти родителей.
Он был как никогда искренен, ему было очень жалко себя, родителей,
а потом он почувствовал, такую сильную к ним любовь, которую не чувствовал возможно никогда, хотя в этом был вполне благодарным сыном.
Это острое ощущение любви к ним и их потери, практически порвало его и он полусогнувшись и скрючившись, рыдал всей своей жалкой несуразной фигурой.
Рыдал совершенно не думая как выглядит, не думая о опасности, о которой всегда сколько он себя помнил, думала каждая его клетка.
Редкие проходящие, видели совершенно убитого горем пожилого мужчину и стараясь отвернуть взгляд, шли дальше.

Яков поймал себя на мысли, что он стоит заплаканный у могил, а кругом быстро наступали сумерки.

Попрощавшись, он шёл к выходу, ссутулившись и еле таща ноги.

«Жизнь не удалась!»

Вновь и вновь крутилась в голове мысль.
Впервые за почти всю свою жизнь, он не думал, о том как выглядеть, как сохранится, как не пропасть.
Он был свободен от всего этого.
И только одна мысль, наполняла его всего.

«Жизнь не удалась!»

Всю дорогу до Москвы, он почти не видел окружающий мир.
Доехав в метро до своей станции автоматически, так же вышел и побрёл в сторону своей квартиры.
Недалеко от дома, был один из супермаркетов сети.
Зайдя машинально в «Пятёрочку» он слонялся между полками.
Пока голос в голове не напомнил, что нужно взять ряженку.
Взгляд его упёрся в ряд где стояли молочные продукты и вдруг осмысленность озарила его лицо.
«Акция» было написано на полке где стояла его обычно покупаемая ряженка.
Цена от трёх упаковок была практически вдвое меньше обычной.
Посмотрев на срок годности, он понял, что может взять её больше чем на неделю.
Не веря такой удачи, он схватив 9 упаковок, положив их в всегда носимый с собой пакет, пошёл к кассам.
Там подтвердили, что цена соответствует его ожиданиям.
Торопливо достав деньги, он с радостью увидел, что как раз 23,5 рублей мелочью, скопившейся в кошельке, то же можно добавить к выплачиваемой сумме.

С «Пятёрочки» бодрым шагом вышел счастливо улыбающийся, розоволицый, лысый мужчина.
Ему можно было бы дать и пятьдесят лет, если бы не тёмные пятна на лысине и лице и совершенно седые волосики на затылке.