Сто восемьдесят Сантиметров. Предисловие к роману

Чувствую приближение ночи. Мне как всегда хочется спать, но мы, куда то едем. Хлопок дверцей такси. Ей немного холодно, немного знобит. Я чувствую! Ничего мамочка, ты как всегда все преодолеешь, ты такая сильная!
Моя мама курит. Втягивая обветренными губами сладкий дым. Его я уже полюбил. Мамино красное, воспаленное лицо горит. Маленькие язвочки на ее щеках уже жаждут погрузиться в прохладу Лондонской ночи. Язвочки кричат от восторга, когда мама прикасается к ним прохладной, тыльной стороной ладони.
Моя прекрасная, моя кошмарная мамочка. Ее опять кто-то ласкает и гладит по пузу. Она постоянно ставит меня в такое положение, когда я должен изворачиваться и хмуриться на багровое небо.
Она извивается и дрожит в настойчивых и неловких ладонях, вздохах. Может она и права? Ей мерзко вожделенно скулить от потаенных ласк. Я вижу редкую, белесую россыпь перхоти на засаленных плечах его дорогого пиджака. Швы, ровной цепочкой исчезают в глубокой складке. Еще вижу обивку салона, потолок и мокрые стекла. Периптер из металла и хрусталя, нам хорошо внутри. Мы продолжаем путь и улыбаемся ослепительным вершинам фонарных столбов.
Моя добрая мама! Я живой онкосферный паразит, несущийся над Саусдэйл роуд, со скоростью восторженной мухи. Я в облаке серого наэлектризованного тумана и мало что вижу, но проволока, которой я прикручен, не даст мне потеряться и исчезнуть, нет. Смотрим, как он целует твою раздувшуюся грудь, покрасневшие плечи. Зачем ты опять их расчесала? Сосет кончик большого пальца, улыбаясь нам своей собачьей пастью. Он - необратимое видение, от которого не убежать и не скрыться. Неуклюжее и уродливое. Он такой неловкий и топорный, словно поделка оригами. Мокрый, как только что вылупившийся птенец из яйца. Я знаю мама, он раздвигает твои ноги, бережно погружает во влагалище два своих онихозных отростка-пальца. Но даже в этом есть, что-то сказочно-безысходное. Я чувствую мерзкое наслаждение. По нам ползает жалкий, разбитый старик. Мои глаза закрыты...
...Длинный, темный коридор. По обеим сторонам двери. Деревянный пол окрашен бардовой эмалью. Доски ровные, между ними почти нет глубоких щелей. В конце коридора, на стене, два прямоугольника желто-золотого цвета. Сегодня солнечно, свет падает на стену из окна на лестничной клетке. Я медленно иду, касаясь ладонью стены. Краска облупилась и осыпается, оказавшись под моими пальцами. Крохотные пластинки, вращаясь, плавно оседают на сандалиях. Шаг за шагом я приближаюсь к прямоугольникам. В коридоре как обычно сильно смердит. Это пластиковые пакеты у дверей некоторых комнат, пакеты с мусором. Ничего. Я и мама почти привыкли.
Мы живем в небольшой комнате, окна которой выходят на пустырь. Крыша дома протекает. От этого обои на стенах пошли пузырями. Мама постоянно приходит и уходит. Поэтому я почти все время нахожусь здесь, либо на заднем дворе. Я и Роберт носимся по коридору, пиная пакеты с рыбьими потрохами, засовываем спички в замочные скважины машин на стоянке, болтаем сидя на чердаке. Роберт мой первый друг. Первый, и поэтому лучший. Он живет на третьем этаже.
Сегодня я один. Мне нельзя домой, не знаю почему, но мама не открывает мне дверь. Я сижу на лестничной клетке, свесив ноги вниз просунув их между вертикальными перекрытиями перил. Звуки этого дома приелись через неделю. Теперь я их совсем не различаю, но все же если прислушаться, то можно разобрать, как работает стиральная машина в комнате 312. Как жирный Ральф из 305 орет в экран своего телевизора. Как в 307 старуха с блестящей тростью кряхтит, что - то в телефонную трубку.

Из 315 выходит человек. Я никогда его здесь не видел, никогда. Сунув руки в карманы, он проходит за моей спиной, и я чувствую, как он смотрит. Спускается вниз по лестнице. Поля его шляпы такие большие, что лица совсем не видно. Исчезает за очередным спиральным переходом лестницы. Я продолжаю сидеть на холодном и грязном полу. Как странно, я не слышал, как человек запер дверь. Поворачиваю голову. Дверь не заперта, приоткрыта. Из комнаты в темный коридор бьет тусклый конус света. Медленно встаю, чтобы в очередной раз пройтись взад-вперед мимо темно-зеленых дверей и пластиковых мешков. Дверь с номером 315. За ней кто-то есть, я чувствую. Мои крохотные ножки делают шаг за шагом. Навалившись на стену, медленно и осторожно заглядываю внутрь. Вижу протертый палас серого цвета на полу в прихожей. Повсюду разбросаны вещи. У стены стоит кресло, на котором перевернутая клетка, в клетке редко вскрикивает маленькая птица. Прохожу внутрь. Останавливаюсь у кресла и смотрю на право. Там кухня. На столе грязная посуда, на полу крошки. Краем глаза я замечаю какое-то движение с лева. Вдоль стены катится кожаный бейсбольный мяч. Вхожу в комнату.
Я сижу на краешке чьей-то кровати, и никак не могу продышаться. Смотрю перед собой в пол. У меня в руках мяч. Ему сильно досталось. Швы расползлись в разные стороны. Он явно покусан огромной псиной. Птица кричит в перевернутой клетке. Он лежит на полу, такой огромный. Похожий на корягу. Его руки сплетаются где-то за спиной подобно мощным ветвям. Лицо выразительное. Морщинки-плиссе рассекают его. Бисер маленьких, крохотных капель затаился в них. Огромные очки, как жирный знак бесконечность обхватили длинные, узкие прорези глаз. Под головой, на паласе расползлось пятно, бурого цвета. Огромная кисть правой руки. Рядом пустая бутылка из темного стекла. Птица кричит в перевернутой клетке. Никак не могу продышаться.
Кошмарная рука хватает бутылку и начинает колотить ею об пол, как сумасшедшая игрушка на батарейках. Бутылка разлетается  вдребезги. Нелепая лапа продолжает с силой хлопать и бить по ковру. По острым стеклам, сжимая отколотое горлышко. Ни единого звука не вылетает из его рта-рефрактора. Осколки режут кисть. Кожа лоскутами кровоточит. Внезапно звонит телефон. Он пугает меня еще больше. И я пою. Тихо. Себе под нос. И смотрю в пол, где мои сандалии неспешно исполняют танец отчаяния. Телефон звонит. Стараюсь не отвлекаться, и не смотреть, но не выходит. Надоедливая пятерня сверкает алмазами бутылочного стекла и выводит на стене буквы.
ПОЕЗД
Пишет кровавая кисть. Меня скручивает спиралью, ложусь на кровать. Часто и громко дышу. Смотрю на него. Внутри меня все колышется. Страх гладит мои колени. Рисует на листе бумаги небо и маленький домик. Проводит тонкими пальцами по голове, шепча на ухо нежные словосочетания. Целует ладони,но вдруг начинает орать до головной боли. Бьет ботинками в живот, рвет грудь и сморкает в волосы. Я не могу встать на ноги, продолжаю лежать.
Рука пишет снова.
В ТУННЕЛЕ
Телефон замолкает.
Его глаза открыты...

...Мама снова курит. Тонкая, длинная сигарета проникает в рот, как оральный зонд. Дым уносится глубоко внутрь нее. Шофер ни разу не обернулся, но это неважно, мы едем дальше. Я вижу его. Он сидит рядом, смотрит в окно и стучит своими деревянными башмаками.
Вскоре мамочка поднимет высокий ворот, и выйдет на улицу хлопнув дверцей. Белый пар снова защекочет ее ноздри и мама засмеется. Будет хохотать, пялясь на свое отражение в зеркале. Кабинки открываются и закрываются вновь. Добро пожаловать! Я вижу твое лицо мама, ты улыбаешься сама себе, вцепившись побелевшими пальцами в раковину-плевательницу. Под твоими глазами - тени. Добро пожаловать в сказочную страну! Пол будет мокрым. Твои ноги разъезжаются в разные стороны. Одурманенная голова трясется. Твоя прическа, ногти черного цвета, высокие каблуки и слезинка катящаяся по щеке. Все в числе приглашенных. Здравствуйте и веселитесь прямо здесь. Здесь в этом сраном сортире. Здесь в этом шумном зале. Прямо здесь до самой смерти. Мама я вижу все это, - потому что видишь ты!

...Мне уже семь. Сегодня вечером в метро одной женщине стало плохо. Она лежала на полу, тряся головой. Ее черная сумочка лежала рядом. Все различный мелкий хлам разлетелся под ноги наблюдающей толпы. Один...Два...Три... Полицейский давит ладонями на грудную клетку. Маленькая фигурка льва лежит у меня в кармане. Я подобрал ее. Частичка от  кучи разноцветного мусора валяющегося на полу.
Один...Два...Три...Она приходит в себя. Громко кашляет. Тогда я увидел его во второй раз. Женщина начинает плакать, а полицейский прижимает к груди ее голову. Он говорит:
- Пожалуйста, расходитесь, все в порядке.
Кто-то протягивает спасенной бутылку с водой. Она пьет и кашляет. Человек в шляпе стоит позади толпы у колонны. Поля закрывают его лицо на половину. Люди не торопясь, расходятся, мечтательно улыбаются. Кто-то остается рядом с рожденной заново. Вытирает ее мокрый рот платком. Мама берет меня за руку, и мы направляемся к выходу. Бегущие вверх ступени эскалатора подхватывают нас. Окружающая толпа уже в курсе инцидента и восхищается молодым блюстителем закона. Наконец я оборачиваюсь. Тот самый человек. Он смотрит на меня. Стоит внизу и смотрит. Я не могу разглядеть черт его лица. Слишком большое расстояние. Я смотрю в мамины глаза, и она улыбается мне в ответ, сжимая ладонь крепче.
Когда мне будет десять, я увижу его снова. И снова в метро. К тому времени мы с мамой переедем в Берлин. Он проедет в одном вагоне со мной десять станций, затем выйдет и, остановившись у эскалатора, вновь будет смотреть мне в спину...

 ...Маме вновь будет мало. Ей нужны воспоминания. Воспоминания счастья и синтетического солнца. Она прикалывает их словно понравившиеся картинки пейзажей, пронзая насквозь тонкую материю обоев ледяной булавкой. Она уже так слаба, истощена, растоптана. Огромная толпа людей сотрясает головами под дьявольский рев мониторов. Но мамочка вновь глуха. Смотрит на свои пальцы, расплываясь в безумной улыбке. Сгустки огня ее глаз меркнут. Я пилот в кресле ожившего самолето-робота. Пристегнут ста восьмидесяти сантиметровым ремнем мира, покоя, уюта. Я теряю контроль. Мама падает на колени. Индикатор мощности гаснет. Мамины руки-ремни по инерции взмывают к звездам. Я бью ногами в ее живот. Внимание самолето-робот терпит катастрофу, приготовиться покинуть кабину. Пульсирующий океан людей ревет от кайфа, расплескивая сладкий пот моросящим дождем. Катапультирование невозможно. Ремень длиной сто восемьдесят сантиметров держит мертво. Объемный звук колышет механические суставы лежащей на земле моей мамочки. Ее тонкие пальцы и ноготки, покрытые черным лаком, бешено трясутся. Я бы хотел схватить эти ладони и прижать к своим губам. Хотел бы плакать, глядя в это ****ское лицо. Хотел бы обнять свою пузо-кабину, но не могу. Липкая слюна прозрачной леской тянется от маминой нижней губы. Мои руки не имеют силы, потому что самого меня еще не было. А стало быть, и не будет.  Не будет всего остального. Чьи - то грязные ботинки, много ботинок, обступают маму. А я смотрю. Белоснежные уебки.  Маму трясут за плечи и бьют по лицу. Надевают маску. Куда-то везут. Может статься, что я сумею ее спасти, и она вновь полюбит меня. Меня беззащитного. Меня параноидального. Меня жуткого. Бесцельного меня. Меня призрачного. Меня, как ****ое чудовище, которое не желает умирать. Засыпать, слушая ускользающую арию оловянных солдатиков. Нет, тебе придется. Придется полюбить меня. Мама! Моя прекрасная, моя кошмарная мамочка...