Хотел я в детство заглянуть

 Памяти брата Александра, посвящается.

 
  «Стоит ли ворошить прошлое? Можно ли вновь вернуться в детство?» – эти вопросы не давали мне покоя. Мысли снова и снова уносили меня туда, где всё начиналось, где я впервые ступил на эту землю.
   Прошло более сорока лет с тех пор, как я покинул отчий дом, оставил совхоз, где прошли моё детство и юность. Тогда были живы мать, отец, сестра.
   Родители приехали сюда молодыми, поднимать целину, а уезжали уже пожилыми, такими, каким стал я сейчас. Когда они покидали совхоз, мы, дети, уже выросли. Мне же оставалось два года до окончания школы. Родители возвращались на свою родину. Вероятно, их, как и меня сейчас, потянуло в детство, в родные края. Теперь и я возвращался в дорогой сердцу совхоз после долгой разлуки.
   В этом году, как никогда раньше, меня охватило непреодолимое желание вернуться туда, где когда-то собиралась вся наша семья: отец, мать, братья и сестры. Теперь нас становилось всё меньше. Не стало отца, матери, старшего брата и средней сестры. Мне отчаянно захотелось вновь окунуться в детство. Я понимал, что это невозможно, но воспоминания, которые не давали покоя, заставили меня приехать сюда. Приехать и увидеть своими глазами то, что так часто мучило меня по ночам, то, что всплывало в памяти.
   В мое родовое гнездо меня вез сын. Он уже подполковник Российской армии, и я гордился им. Когда-то я сам мечтал стать военным. Мне удалось надеть офицерскую форму, но это случилось уже после окончания медицинского института. Лишь получив диплом врача, я стал военным и дослужился до майора медицинской службы. Жизнь бросала меня из стороны в сторону, по своим безбрежным дорогам.
   Сейчас я уже не работал врачом. После распада Союза моя жизнь пошла кувырком. Зарплату платили нерегулярно, а если и платили, то гроши. Я пытался торговать, но и там фортуна отвернулась от меня.
   Из окон машины я вновь видел те же удивительные просторы полей, которые не видел уже сорок четыре года. Они простирались по обе стороны дороги. Всё здесь казалось древним, как мир, но в то же время – совершенно новым для меня.
   В моей памяти возникала совсем другая картина. Я видел поля, засеянные пшеницей, которая в это время уже колосилась, или по которым, один за другим, шли комбайны.
   Сейчас же поля заросли бурьяном. Такие поля я тоже помнил, но тогда их было немного. Их называли «отдыхающими» полями, давая им время на восстановление после десятилетнего засевания пшеницей. Весной на таких полях распускалась трава, создавая живописную зеленую картину, украшенную полевыми цветами. Пчелы порхали от цветка к цветку.
   «Откуда они сюда прилетали и куда носили свой мёд?!» – я всегда задавал этот вопрос. В жаркие летние месяцы, когда трава желтела от палящего солнца и горячего ветра, по полю неслись «перекати-поле». Эта трава, похожая на шар, свободно катилась по бескрайним просторам. Поля были настолько огромны, что, глядя на них, можно было увидеть мираж. Он напоминал мне море, бурлящее и волнующееся. Высоко в небе звучала песнь жаворонка. Вокруг царило умиротворение. Поля, засеянные пшеницей, были окружены лесополосами. Зимой они задерживали снег, которого здесь было в избытке, а весной этот снег давал полям необходимую влагу. Сибирь всегда манила своими просторами.
   «Шурик! – словно вновь услышал я голос матери. – Ну что ты, сынок, разболелся. Не волнуйся, милый, всё пройдет».
   …Мне было тогда шесть лет. Я лежал в постели и истекал кровью. Наверное, это был грипп, а может, какая-то другая болезнь, но кровь из носа и рта, которую я уже успел наглотаться, не переставала течь. Зима обволакивала меня снегом. Старший брат, Виктор, сносил его с улицы ведро за ведром. Снег укладывали на лоб, переносицу, виски и почти на всю голову. Он таял, и я лежал, совершенно мокрый. Возможно, именно эта болезнь впоследствии и подтолкнула меня к поступлению в медицинский институт.
   Я вспомнил и здешнюю зиму: огромные сугробы, покрывавшие всю территорию совхоза, и жгучий мороз. Мороз был такой силы, что мгновенно хватал за открытые участки кожи, и приходилось оттирать их снегом.
   Валенки у меня были старенькие, отец штопал их. Конечно, меня дразнили из-за этих залатанных валенок, и я ревел от обиды и стыда. Семья наша была бедной. Отец болел, мама не работала. Нас было шестеро детей, потом один брат умер, осталось пятеро. Но все было бы иначе, если бы отец был здоров. Увы, он уже был инвалидом. Соседи, те, кто жил побогаче, приносили нам свою одежду, одежду от своих детей. Я всегда стеснялся этого, мне было неловко, но мама, несмотря на свою гордость, не отказывалась, ведь ситуация была критической. Нас всех могли забрать в детский дом.
   Был такой случай: однажды к нам пришли представители попечительского совета и предложили забрать детей в детский дом. Тогда мать сказала:
   «Лучше я сама с ними умру, но я их в приют не отдам».
   Ох, как мы были ей благодарны за это! Наверное, мы бы не стали теми, кем стали сейчас, если бы не ее самоотверженность.
   Проезжая по улицам совхоза, я вспоминал, как водовоз привозил питьевую воду. Ее не хватало, потому что колодцы высыхали от знойной жары. Когда машина привозила воду, я старался наполнить все имеющиеся в доме сосуды, вплоть до рюмочки, без устали бегая от машины к дому и обратно.
   Как-то, учась уже в четвертом классе, стояла суровая зима. Но сквозь злой мороз проглядывало солнышко, и снег искрился, словно усыпанный бриллиантами.
   Мы играли с ребятами в снежки. На таком морозе снежки не лепились. Мы брали верхний, плотный слой снега из сугроба и бросали его друг в друга. Вдруг одноклассник, Юрка Исаев, завернул кусок льда в снег и бросил в меня. Кусок льда попал мне в висок. Я упал, и меня начала бить судорога. Каким-то чудом я вскочил и побежал домой. Голова страшно болела. Мама прикладывала холод к образовавшейся шишке, но ничего другого придумать не смогли. Все обошлось, я "оклемался", как говорили вокруг, но в снежки больше не играл.
   Эпизод за эпизодом всплывали сейчас в памяти.
   Вспомнил я и то, как мой старший брат со своими друзьями вырыли в земле длинный туннель. Туда они забирались и там "кайфовали".
   Однажды мать велела брату присмотреть за мной, но я ему быстро надоел. Мне тогда было лет пять-шесть, а ему – двенадцать. Он неохотно взял меня с собой, а потом затащил в этот туннель.
   Я уселся в самом дальнем углу, сидел и трясся от страха, потому что там было очень темно. Вдруг они разожгли костер, чтобы было тепло и светло. Но костер не хотел разгораться, лишь дымил. В итоге столько дыма наполнилось, что стало нечем дышать. Они тут же выскочили из этой норы, а я забился в угол и начал задыхаться. Но до брата, видимо, дошло, что я остался там и могу погибнуть. Он вернулся и вытащил меня, уже еле живого. Ох, как мама ругала его за это!!! После этого случая меня с ним больше никогда не отпускала.
   Второй раз меня засыпало сеном. Случай тот произошел, когда отец, корову нашу, кормилицу Зорьку, привез. Бодливая была, чертяка, мать только и могла совладать с ней.
   Мы с сестренкой, да с другими ребятишками, резвились, прыгая с крыши сарая в свежую копну, что едва достигла его высоты. Я прыгнул и, не рассчитав, покатился между копной и сараем, падая с пятиметровой высоты, ударившись о землю и моментально оказавшись под толщей душистого сена. Тьма и теснота едва не погубили меня. Спасла сестренка, откопав и притащив домой, где мама меня привела в чувство. С тех пор меня преследует клаустрофобия.
   Шел 1959 год. Страна, измотанная войной, медленно поднималась. Продуктов не хватало, хлеб, хоть Сибирь и была житницей, выдавали по карточкам. Отец, вернувшись с фронта, день и ночь работал, страну кормил. Получил Орден Ленина за битву урожая, но подорвал здоровье. Мы, дети, видели его изможденным, несчастным. Сибирские поля, распаханные и засеянные, требовали неустанного труда.
   Мать, родив одного за другим детей, ушла с работы, посвятив себя нам. Лишь когда мы выросли и разъехались, оставив меня с сестрой, она снова пошла трудиться. Жить стало легче, но, помню, я всегда хотел есть. Помню, как мы с сестренкой, оставшись вдвоем, варили тесто, чтобы хоть как-то утолить голод. Этот разрез теста, разделенный пополам, до сих пор стоит перед глазами, вызывая слезы.
   Воспоминания, словно кадры кинохроники, проносились перед глазами, не давая покоя. Сидя в машине, я, то плакал, то улыбался, погруженный в детство.
   Машина въехала на территорию совхоза, и сердце мое сжалось. Все изменилось. Величавые тополя спилили, улицы опустели, словно мир замер. Ни лая собак, ни молодого смеха – ничего. Совхоз, где прошли мои детские годы, я не узнавал. Запущенное, разваленное село. Двухэтажки, которыми мы гордились, теперь стояли с заколоченными окнами, маленькие и убогие. На месте бараков, где жила наша семья, теперь возвышались больница и жилые дома.
   Я помнил, как в одном из бараков жила шикарная девушка Регина, с огненно-рыжими волосами и фигурой муравья, одетая в парчу. Все мужики на нее заглядывались. А в соседнем бараке обитала Эммочка, умственно отсталая, но с прекрасным лицом и фигурой, пасла коров.
   Мужики часто "ныряли" к ней через окно. Однажды она, плача, жаловалась моей маме:
   «Тетя Нюра, я месяц работала без выходных, а мне заплатили всего двадцать копеек». Я, мальчишка, тоже ревел от сочувствия.
   Мы подъехали к дому культуры. Когда-то здесь гремели танцы, звучали песни, крутили кино. Теперь он был закрыт на замок. Сын сфотографировал меня на фоне клуба, и мы двинулись дальше, на поиски моего дома.
   Дорога к родному дому, который я любил и носил в мыслях всю жизнь, привела меня к маленькому, неухоженному строению. А ведь когда-то он был одним из красивейших в совхозе. Мать всегда высаживала множество цветов, вдоль дороги торжественно зеленела подстриженная акация. В палисаднике росли смородина, крыжовник и, как всегда, цветы.
   У калитки я встретил женщину, одноклассницу моей старшей сестры. Она провела меня к дому. Жильцы с любопытством разглядывали меня, пока я бродил по комнатам, каждая из которых пробуждала воспоминания. Никто не предложил мне даже чаю. Я был удивлен такой негостеприимностью, ведь мать никогда не отпускала гостя, не угостив.
   В детской комнате я увидел отметины на косяке.
   «Неужели это мы с сестренкой рост измеряли?» – спросил я хозяйку.
   «Да-да, мы здесь ничего не меняли, только покрасили», – ответила она.
   Все было покрыто мрачной морилкой, некрасиво и неуютно.
   В моей памяти комнаты сияли белизной. Мать, аккуратистка, поддерживала в доме чистоту и порядок.
   Вот комната, где мы с сестрой спали в одной постели, я грел ее после танцев. Рядом стояла кровать тети. А вот и спальня родителей. Помню две кровати вдоль стен, тумбочку между ними. Отец и мать любили читать по выходным. Мама – детские книги, отец – исторические.
   Выйдя из спальни, я прошелся по гостиной. Здесь стоял старый кожаный диван, данный отцу из конторы. Пружины торчали, но не вылезали. Отец, орденоносец, заболел, и правление совхоза старалось помочь семье.
   Извинившись перед хозяевами, я вышел из дома, сердце сжалось от боли и тоски. «Поехали, сынок, к школе», – сказал я сыну.
   Школа встретила меня такой же, как прежде, тишиной. Летние каникулы, пустовали классы и коридоры. Сторож провел меня по пустынным помещениям. Спортзал, где мы с друзьями гоняли мяч, все было прежним, но уже старым и убогим.
   «Вот такими становимся и мы», – подумал я.
   Выходя из школы, я вспомнил случай. На уроке английского языка учительница спросила, что такое иностранные языки. Сосед по парте, Вовка Верхоламов, ответил: «Это язык иной страны!»
   Все засмеялись, а учительница поправила: «Это язык другого народа, разных народов».
   Однажды, после фильма, мы с другом шли по темному парку, ругая нашу англичанку. Вдруг она возникла перед нами, словно из воздуха. Мы заикались, не зная, что сказать. Я улыбался, вспоминая это.
   Постояв минуту, я отправился искать дом моей первой учительницы. Быстро нашел дорогу. Сердце забилось сильней, когда я подошел к двери.
   «Сколько же ей лет? Под девяносто?» – подумал я и постучал. Дверь открыла маленькая женщина, в которой я сразу узнал свою первую учительницу.
   «Я ваш бывший ученик», – сказал я, улыбаясь.
   Она долго смотрела на меня, не узнавая, а потом пригласила войти.
   «В каком же году это было? Я помню всех своих учеников», – спросила она.
   «А вы достаньте альбом, может быть, по фотографии узнаете», – предложил я.
   Она достала альбом. Движения ее рук были уверенными.
   «Ну вот, 1960 год», – просматривая старую школьную фотографию, Галина Александровна, моя первая учительница, принялась называть каждого по фамилии и имени.
   Страх сковал меня: она помнила каждого, я же не узнавал, ни лиц, ни тем более имён.
   «Феноменальная память!» – пронеслось в голове, и я, осмелев, подтолкнул её к собственной фигуре на снимке: «А этого вы помните?»
   «Конечно, Александр, Шурик», – последовал ответ. И тут взгляд она бросила на меня, не подозревая, что перед ней тот самый мальчишка.
   «Неужели я так изменился?» – вырвалось у меня. И тут осенило её: «Шурик, это ты?! Прости, не узнала, почти пятьдесят лет прошло! Ты неузнаваем!»
   Она долго ещё восклицала, извинялась, а я тихо произнёс:
   «А вы остались прежней, Галина Александровна. Всё такой же. И память ваша, как прежде, прекрасна».
   Мы обнялись, слёзы утирали. Бутылка вина, коробка конфет – школьные годы ожили в воспоминаниях, в её рассказах, где она знала и помнила всё обо всех.
   «Знаешь, Шурик, – вдруг сказала она, – я о тебе ничего не знаю. С тех пор, как родители уехали из совхоза, след ваш простыл. Ни сестра, ни брат больше сюда не приезжали, а я ведь помню твою маму, тётю… Интересная была женщина!»
   Я тут же вспомнил свою «непутевую» тётушку, как звала её мама, сестра. «Интересная» – это мягко сказано. Скорее, ветреная, вечно в морщинах, но с кавалерами – не старше двадцати. Маме было стыдно, но забрать пришлось – старуха погибала от холода и нужды. Мы, дети, тогда не знали всех перипетий её жизни, но помнили, как она нас веселила, не давала хандрить.
   Галина Александровна, которой уже шёл девятый десяток, всё ещё держала корову. Удивляла её жизнестойкость. Приехала молодая, с четырьмя детьми, брошенная мужем. Четыре платья – коричневые, скромные, но всегда неизменно чистые и выглаженные. И вырастила всех детей, подняла, и все дети учились на отлично. Только недавно потеряла одного из близнецов-сыновей.
   Я вспомнил, как она ставила меня в тёмный угол за проделки. Напомнил ей, рассмеялся. А тогда, в углу, смешного не было.
   Прощание было горьким. Выйдя на улицу, я ощутил, как навалилась тоска. Детство, родина – всё осталось позади.
   Обратная дорога в мой город, в мой новый дом, где ждала жена, была молчаливой. Сюда я больше не вернусь.
   Сидя в машине, глядя на поля, в голове родились строки:
    Хотел я в детство вновь вернуться,
    Водой холодной окунуться,
    И по росе пройтись, босым,
    И с домом встретиться родным.
    Поля увидеть и простор,
    Хотел увидеть отчий дом,
    Который в памяти порой
    Напоминал о жизни той,
    Где счастлив был, где вся родня,
    Где близкие мои друзья.
    Пройтись хотел я по дворам,
    И повстречать знакомых там.
    Хотел увидеть всё, как в детстве,
    Я думал, будет всё, как прежде…
    Но я ошибся, очень жаль!
    Теперь в душе одна печаль…

    Не нужно в детство возвращаться,
    Не нужно с прошлым нам встречаться,
    Не нужно душу рвать – зачем?!
    Тот маленький, что в памяти пострел,
    Давно уж вырос, возмужал,
    Теперь он дедушкою стал.
    Ушла вся юность, – детство не вернуть.
    Туда, в него, забудь свой путь,
    Не вороши былого, душу не трави.
    Оставь всё в прошлом, и вперед иди…

    Пролог:
   После этой поездки не стало моего брата. Зов детства потянул его вернуться туда, где он родился, где делал первые шаги, где были живы родители, где была наша большая, счастливая семья.

    Ты всё шутил, братишка мой,
    И поднимал всем настроение.
    Но стал вдруг смерть ты приглашать,
    Испытывая наслажденье.
    Весёлый смех твоих друзей,
    Не отрезвлял твою душу.
    Теперь твой Дух в гостях у тех,
    Кто ждал тебя и часто слушал.
    Душа твоя была в рассказах,
    Ты ночью, часто их писал,
    И каждый вечер мне по Скайпу,
    Их с удовольствием читал.
    Но день за днём, ты всё страдал,
    Метался, нервничал, пугался.
    И часто детство вспоминал…
    Как будто с жизнью ты прощался.
    Замучил, может, давний грех?
    Иль кто тебя привёл к финалу?!
    Стал затухать твой славный смех,
    Склонялся чаще ты к бокалу.
    Куда же Ангел делся твой,
    Который должен быть бы рядом?
    Где он летал в час роковой?!
    Что ж не закрыл врата пред адом?
    Спи, милый братик, сладким сном.
    Тревоги, боль пусть не тревожат.
    Не думай больше о плохом.
    Другие на себя возложат.
    Спи, мой родной, ты не один.
    Там мать, отец, сестрица Люда.
    А старший брат одет, как джинн,
    Принарядился так, для вида.
    Я ж помнить буду вас всегда:
    Отца и маму, Люду, брата.
    А уж тебя забыть нельзя,
    Какая страшная утрата!!!
    Зажгу я в Храме для тебя свечу,
    «За тихий сон в постели».
    Пусть пухом будет та земля,
    Где ты почил… Вновь, ты в купели.

2010г.