Глава 3. Зухра Ивановна

       Иван Семёнович Кравчук поставил машину в гараж  и уже мысленно потирал руки в раздумьях о рыбном пироге, который ожидает его дома. Он помнил времена, когда гаражи закрывались на ключ, а теперь были обязательны электронные замки. Если не устанавливаешь такой, теряешь право на гараж. И когда это в России все эти западные штучки перенять успели. Его ж замкнёт, так пока техника не дождёшься – не откроешь. Находчивые мужики, конечно, делали всякие боковые двери и прочее, но если машину угонят или иное что унесут, то страховая компания ни за что не отвечает. А электронный замок без знания кода зато вскрыть нереально. Тут лучше всего подходят замки фирмы «Urban-2020». Есть и другие неплохие, конечно, но эти предоставляют три года бесплатного ремонта на случай поломок и дополнительную сумму при страховании имущества. Главное взносы быстро платить. А их так быстро ещё и не оплатишь. Электронные терминалы от него были очень далеко – село, как ни как, а в местном офисе оплачивать было себе дороже. Очереди нынче – это что-то! Ещё и эти мусульмане понаехали! Впрочем, всегда есть дополнительная касса для сотрудников шахт и прочих горняков. Дальний Восток его этим и прельщал – даже в нынешнее время повальной безработицы горный бизнес оставался прибыльным и неподвластным эмигрантам с валютой. Они как-то так быстро заняли немалую часть руководящих постов на предприятиях, что в один из августовских дней 2016-ого почти все рабочие, водители, техники и даже некоторые учителя и врачи проснулись безработными. А на их местах заседали сватья двоюродных племянников новых «благоверных» работодателей. Да, надо будет заехать в город – оплатить замок, а то уже предупреждение показывает. К тому же, завтра и послезавтра дороги будут перекрыты, так как праздник у мусульман местных какой-то. И поселковая администрация в знак уважения их традициям на два дня решила ограничить мобильность в селе – ведь периодически эти дурни из национального движения приезжают и начинают тут то мечети палить, то на улице кого изловить да ножом порезать. Раньше надо было бороться, а теперь уж поздно совсем. Вот в администрации и решили обеспечить покой на пару дней. Да, что теперь администрация? Сидят там все друг другу родственники с Кавказа. И главное, нет чтоб как в прочих регионах: мусульмане есть, но не в таком числе, что не вздохнуть – у них же тут и арабы, и граждане бывших союзных республик, и даже чеченцы обосновались. И как только друг с другом-то уживаются?! Вот, на днях только два чеченца, а рангом они явно повыше бывших дворников, маршрутчиков и работяг, которыми были первые на его памяти российские мусульмане, побили человек десять каких-то киргизов… или таджиков… Даже закон у местных властей продвигают о межнациональной религиозной веротерпимости, хотя… о, Господи! Чем же у него забита голова! А ведь Иван Семёнович помнил ещё советские времена, когда он был ребёнком и помогал отцу в полуразвалившемся уже совхозе. Это сейчас ему пятьдесят, а тогда, в 88-ом году, он, четырнадцатилетний пионер, готовившийся в комсомол, даже и не предполагал, что вот так вот обернётся его жизнь на старости лет. Всегда он хотел работать в поле, хотел быть, что называется, былинным русским человеком. И в Бога по тогдашним меркам уверовал достаточно рано, а теперь вот оно всё как обернулось. Видать крепко они Господа прогневали, раз послал Он им такое тяжкое наказание. Какое уж теперь тут поле – всё ж эти поскупали… Одна лишь у него радость после смерти жены осталась – дочка, девятнадцатилетняя Анечка. Впрочем, чего это он у гаража торчит? Анечка, верно, уже и пирог приготовила, и ждёт уже! В скоромные дни пироги у неё мясные всегда, но и рыбный, был уверен Иван Семёнович, получится отменным.
       Дочки, однако, дома не оказалось. Хотя пирог и стоял на столе, на сердце у бывшего колхозника и моряка стало неспокойно. Вечера в посёлке теперь были самым дурным временем. Мусульмане хоть и не пили, по крайней мере днём, к русским девушкам относились как к падшим особам с вечерних улиц Москвы. Анечка же его была девочкой воспитанной, образцовой. И Ивану Семёновичу отнюдь не улыбалась перспектива конфликтов с чеченской диаспорой. Дай Бог, чтоб просто у подруги задерживалась. Её тогда братья той подруги провожают. Митька с Олегом хорошие ребята и надёжные. А если не у подруги? Тут ведь вьётся около неё какой-то бравый горец уже не первую неделю. Анька, главное, молчит же как партизанка! И ему, отцу, ничего не рассказывает! Ух, прижать бы его… И позвонить ведь нельзя! С тех пор, как эти дурни в чалмах установили тут вышку для приёма национального религиозно-исламского вещания, мобильная связь в лучшем случае работает пару часов в середине дня. А домашним телефоном всё как-то не обзаведутся! Кошмар какой-то! Как в осаде жить приходится.
       Пирог и правда оказался потрясающим. Обеспокоенный отец уже убеждал себя приняться за второй кусок и вообще переключиться на него, а не на дурные мысли, когда в дверь постучали. На пороге стояла Аня. Выглядела она очень усталой и какой-то непривычно озадаченной. Она обняла отца, виновато опустив глаза, и попросила прощения за то, что задержалась.
       – Отец, мне нужно поговорить с тобой очень серьёзно, – Аня встала около плиты, делая вид, что исключительно интересуется строением конфорок. – Я понимаю, что новость тебе не понравится, но скрывать я тоже не могу.
       Ивану Семёновичу очень не понравилось начало, но он приложил титанические усилия, создав наивнимательнейший и наиспокойнейший взгляд.
       – Фарид сделал мне предложение, и я планирую согласиться. Не притворяйся, отец, я знаю, что ты в курсе нашего общения. Его семье я очень нравлюсь, а они нравятся мне. И, главное, мне нравится он. Отец, я люблю его и отказывать ему не стану.
       Несколько секунд мысли Семёна Ивановича метались между кухонным ножом, валидолом и мобильником. В итоге он склонился ко второму варианту. Приняв таблетку, он опустился на табуретку и выдавил:
       – Чего?
       – Папа, я всё сказала… Я уважаю тебя, так как все великие учителя говорили о непременном уважении к родителям, а слово отца вообще – закон, но слово будущего мужа мне важнее.
       – Кто говорил? Учителя? Какие учителя? – он понимал, что вопрос не из самых уместных, но вышло пока только так.
       Аня тяжело вздохнула и пробормотала:
       – Женщине строго настрого запрещается учить, так что я только мельком скажу: так учили все великие учителя со времён самого Пророка!
       – Пророка?! Аня, ты чего? Ты ж с детства крещена! На клиросе кто с десяти лет поёт? Я что ли? Куда ж тебя понесло-то?
       – Папа, Бог у нас один… а с Фаридом я поняла, что всегда очень сильно заблуждалась…
       – А как же отец Серафим? Ты ж ему намекала, что венчаться с Митькой Коробковым будете!
       Аня чуть более смело подняла глаза на отца и продолжила:
       – Отец, православные священники очень заблуждаются. Нет никакого Причастия или Исповеди. Вы верите в Сына Божия, но если вдуматься, то нет нам на земле искупления грехов. Аллах на небесах…
       – Чего?! Какой Аллах? Я не понял, ты что уже? Ты это… мусульманка что ли?
       – Отец, я уже две недели, как одумалась… прости, что не сразу сказала… и ещё: кади Фарез сказал, что это хоть и не обязательно, но я Зухрой теперь в семье зваться буду…
       Зухрой… Только сейчас Иван Семёнович заметил, что Аня, впервые на его памяти, называет его «отец», а не «папочка», как всегда. Это как же так? Перед ним стояла его высокая светловолосая дочка, красавица из красавиц, умница из умниц, но смотрелась она теперь как-то иначе. Сразу стали вспоминаться все те сведения, которые он за всю жизнь урывками набрал об исламе. У них же, у женщин, души, вроде, нет… И будет она в этой… в парандже ходить… о, Господи! Как же так?!
       Потом его мысли переметнулись на Фарида. Он его помнил и знал: сын племянника какого-то местного старца. Держит салон мобильной связи в городе. Внешне похож на гадкого борова. Впрочем, теперь он вдвойне предвзято к нему относится. И что теперь толку идти разбираться? Ведь Аня, его Аня, сама хочет ввязаться во всю эту грязь…
       – Отец, я прошу, чтобы ты благословил меня вступить в брак… Фарид Должен получить твоё согласие… Он придёт завтра утром…
       – Нет, - неожиданно для себя сказал отец. – Ты взрослая, конечно, и можешь творить любое безумие, какое захочешь, но я такой грех на себя не возьму. Даже не проси.
       – Папа, но любовь не выбирает…
       – Пошла вон! Чтоб я тебя больше не видел! Вали к нему и можешь больше не появляться! Чтоб ноги твоей…
       Однако продолжать не пришлось. Аня, вернее Зухра, быстро выскочила в коридор и, одевшись в мгновение ока, выскочила на улицу. Иван Семёнович, конечно, пожалел о выкрикнутом уже через минуту, но возвращать было некого. Когда он выскочил со двора на дорогу, Ани уже и след простыл.
       Вернувшись домой, он сел за стол и тоскливо уставился на остатки пирога. Как же так могло получиться? Ну, как?! Хорошо, что Зина всего этого не видит. А, может, и видит всё с небес и ругает сейчас его старого, дурака. Ну, а что он мог поделать? Запирать её что ли? А, может, и запирать… Фарид этот, небось, ещё и не такое с ней делать будет… О, Господи…
       Иван Семёнович подошёл к иконе Спасителя, установленной на небольшой полочке в углу кухни. «Прости меня грешного, Господи! Прости дурака! Направь и укрепи… Помоги, Боже, правильно поступить…»
       Тем временем, через две улицы от него, Аня постучала в дверь белого двухэтажного коттеджа. Человек, живущий в нём, поднялся с небольшого прямоугольного коврика и направился ко входу. Открыв дверь, он впустил девушку и попросил подождать в соседней комнате. Аня села на край кресла и долго ещё слушала доносившееся из-за занавески, разделяющей комнаты, ритмичное повторение двух слов.