Пропажа яиц

     Наступила весна, и вместе с ней дороги превратились в непролазную грязь. Ручьи, наполнившись талой водой, устремились к могучему Днепру. Весной река всегда выходила из берегов, разливаясь во всю свою ширь, порой затапливая прибрежные села. Глядя на водную гладь, казалось, будто перед тобой раскинулось бескрайнее море. По Днепру оживленно скользили катера, паромы и длинные, груженые баржи, растягивавшиеся на десятки метров. Река наполнялась гулом: гудели паромы и катера, вторя им, издавали свой писклявый звук и неуклюжие баржи. Днепр вновь становился судоходным.
   На берегу царило оживление. Дети с криками и маханием рук провожали проплывающие суда. Здесь же собирались односельчане с корзинами, полными домашних заготовок: ароматной выпечки, яиц, сала, лука, птицы и свежей зелени. Рынок был для них настоящим праздником.
   К поездке на рынок готовились основательно: доставали из сундуков самые красивые наряды, а некоторые женщины даже подкрашивали губы. Берег наполнялся гулом и суетой в ожидании парома, который должен был переправить всех на другой берег, в соседнее село, где и располагался рынок.
   Сколько раз сельчане обращались к своему председателю с просьбой открыть рынок в их селе, но все было тщетно. «А воз и ныне там», – говорили они.
   «Вон, сколько нас ездит на базар, почти все село, кроме немощных», – возмущались на сельских сходах. Но председатель лишь разводил руками, изображая беспомощность.
   «Понимаете, – убеждал он, – у нас в казне нет средств, чтобы построить рынок, сделать столы. На все нужны деньги, а их у меня нет...» И снова он разводил руками. Так заканчивались все собрания.
   …Баба Марфа суетилась с раннего утра, не присев ни на минуту. Готовя завтрак деду, она тут же бралась за десять других дел. Деда нужно было будить, чтобы он не проспал.
   Этой ночью она не сомкнула глаз, сидя у печи, где варилось мясо для холодца. Рядом в чугунке кипели картофельные очистки для свиней. У нее было трое хрюшек: две свиноматки и хряк – гордость всего села, которого соседи часто брали для осеменения. Своего хряка она особенно лелеяла и кормила лучше всех остальных животных, ведь он приносил им с дедом хороший доход.
   Она собирала корзину деду в дорогу. На этот раз он должен был везти не только куриные, но и десяток гусиных и индюшачьих яиц.
   Баба Марфа хлопотала, хотя на дворе еще было темно. Время подходило к утренней дойке. Она быстро разлила холодец, разобрав и порезав мясо. Затем нужно было заставить деда отнести в погреб, или, как она его называла, "лёх", приготовленные ею смалец и сало, засоленное в бочке, которую дед сам смастерил.Там же стояли красивые стеклянные банки с компотами и вареньями из разных ягод и фруктов. Рядом – тушенка в банках, ее гордость, которую она готовила после забоя каждой свиньи. Лежали и домашние колбасы. Полки погреба напоминали полки большого гастрономического магазина: все аккуратно расставлено рядами, банки подписаны, с указанием года и месяца изготовления. Дед постарался, соорудив для нее до самого потолка вместительные полки, до которых можно было добраться только по лестнице.
   Муж часто ездил на базар, иногда и она выбиралась, оставляя деда хозяйничать. Ей тоже хотелось нарядиться и покрасоваться перед односельчанами своими новыми вещами. Ее закрутки всегда раскупались мгновенно. Деньги баба Марфа складывала в старенькую связанную ею рукавичку и прятала под матрас, на котором сама спала. Городские дети, дочь и их младший сын, хоть и жили в городе, часто навещали родителей. Летом они привозили своих малышей, которые оставались у бабушки с дедушкой до самого начала учебного года. Во дворе стоял шум и детский смех, но пожилая пара, суетясь вокруг внуков, словно молодела.
   Баба Марфа, разливая по мискам холодец, взяла очищенный чеснок. Мелко нарезая его в каждую тарелку, она взглянула на часы – было около пяти утра. Отложив нож, она взяла три головки чеснока в рот и принялась разжевывать их беззубыми деснами. Пожевав, она наклонилась, огляделась, чтобы убедиться, что ее никто не видит, особенно муж, который был очень брезглив. Затем она быстро выплюнула чеснок в тарелки. Перемешав его с желе, она отставила холодец в сторону. Удовлетворенная результатом, баба Марфа отправилась к корзине с яйцами, приготовленной для базара. Добавив туда еще десяток бережно хранимых коричневых яиц, она прикрыла корзинку полотенцем и пошла будить деда.
   …Деда в доме не оказалось – он уже хлопотал в сарае, кормя живность.
   «Лукаш!» – крикнула она, выйдя на порог в предрассветную тьму. – «Ты где там, старый?! Быстрее собирайся, пора уже, а то опоздаешь на паром!»
   Вернувшись на кухню, она поставила тарелки с холодцом поближе к выходу, на скамейку у двери. Суетясь, она нервно думала: «Вот ведь, старый, опоздает!»
   Дед вошел тихо, так что она его даже не услышала и продолжала вслух бранить.
   «Ну, чего ты, Марфуша, с утра расшумелась? Успею, не волнуйся», – сказал дед, чем немало напугал жену. Он направился к столу, но баба Марфа тут же остановила его криком: «Ты что, старый, сбрендил? Куда это ты такой идешь?!» От деда разило навозом. «Умылся бы и переоделся сначала, а то вонь стоит на весь дом!»
   Дед тут же парировал: «А от тебя чесноком несет на весь дом! Ты чего это с раннего утра его уже наелась?»
   Дед никогда не видел, чтобы его жена жевала чеснок своими зубами, а тем более выплевывала его в тарелку. Будучи брезгливым, он ни за что бы не стал есть такую пищу. А так, он с удовольствием уплетал все, что готовила его Марфуша, считая, что никто не готовит лучше нее.
   «Лука, снеси-ка быстренько холодец в погреб, а то я сама не справлюсь», – сказала она мужу, протягивая ему миску. – «Приедешь с рынка, как раз будет готов, остынет. И быстрее собирайся на базар, а то опоздаешь на паром», – повторила она. Дед тут же засуетился и отнес холодец в погреб. Умывшись и переодевшись в свою праздничную цветную косоворотку, он надел хромовые сапоги, купленные на том же базаре – «мечта всей жизни», как он их называл. Затем он спросил бабу Марфу: «Ну, где корзина?» Баба Марфа ревниво взглянула на мужа. Он был хорош собой, и в груди у нее взыграла ревность: «Ишь, как вырядился, будто на свадьбу едет!»
   Каждый раз, отправляясь на базар, дед одевался так, и каждый раз бабка, глядя на него, произносила одни и те же слова: «Кобель ты, Лукаш, кобель!»
   Дед, не переча жене, любил строить глазки женщинам. Особенно, когда, играя на гармошке, подмигивал им, и те роем слетались вокруг. После слов бабки он фыркнул, словно мартовский кот, и лишь сказал: «Ну, хват, хват тебе, старая! Сама же говоришь, что могу опоздать на паром. Давай быстренько корзину, я побежал».
   Бабка тут же засуетилась. Вручив ему корзину с яйцами, она перекрестила её, а потом и деда, сказав: «Ну, с Богом! И с выручкой тебя, Лукаш».
   …На берегу собралось много народу. Стоял гул голосов, словно сонное бормотание, но всё равно создавал шум. Вдруг кто-то крикнул: «Паром…!» – и толпа ринулась к воде.
   Паром едва успел причалить, как в него уже хлынули молодые, более проворные, а следом и старики.
   Дед Лука, расталкивая всех локтями, кричал: «Ветеранов надо пропускать без очереди!» На него тут же зашикали бабы: «Это ты, старый хрен, будешь в другом месте лезть без очереди, а здесь все равны!»
   Толпа напирала. Деда почти внесли на палубу на руках. Он лишь цепко держал свою корзину перед собой, боясь, что яйца из неё вылетят. «Ну, Слава Богу!» – выдохнул он, когда оказался на пароме. Найдя место в углу, возле каюты капитана, он расположился на полу. Молодежь же, наоборот, стремилась остаться в хвосте парома, чтобы первыми выбежать на базар.
   Устроившись, дед привязал корзину веревкой к себе за ногу и, вздохнув облегченно, закрыл глаза. Было ещё темно, солнце не показалось на горизонте. Базар начинал работу с шести утра, так что у всех было время ещё подремать. Обычно, когда они подплывали к базару, солнце уже поднималось над горизонтом, и они успевали к самому открытию рынка. Паром трижды прогудел и отчалил, плавно покачиваясь по волнам Днепра в сторону противоположного берега, где находился рынок.
   Все очнулись от гудка – паром причаливал. Люди засуетились, стали подниматься и поправлять одежду. Дед проснулся сразу после первого гудка, почесал лоб, поправил фуражку и вдруг замер. Глаза его округлились. Он поднял руку, на которой висела веревка, и благим матом заорал: «Ой, людэньки, у мэнэ яйца видризалы!»
   Все затормозили, в ужасе уставившись туда, откуда доносились крики. Дед, подняв руку с болтающейся веревкой, конец которой был срезан у самой кромки корзины, продолжал истошно кричать: «Нэма яиц, нэма, шо мэни робыты…?»
   Только теперь люди поняли, о каких яйцах кричит дед, и покатились со смеху. А дед, глядя на них, повторял: «Яйца обризалы, бачитэ, нэма их», чем ещё больше подливал масла в огонь смеха. Дед метался по палубе в поисках корзины, но вор уже успел скрыться, пока люди сходили на берег.
   …Расстроенный, дед бродил по базару в надежде найти свою пропажу, но тщетно. «Шо же мэни робыть, як же мэни к баби возвращаться? Шо я кажу своей Марфуше?» – бормотал он. Находившись вдоволь, он сел на пенёк неподалёку.
   – Ну что, дед? – услышал он голос за спиной. – Не нашёл корзину?
   Дед повернул голову. Перед ним стоял молодой парень в военной форме. Он лишь отчаянно помотал головой, не в силах ответить.
   – Тогда пошли со мной, я кое-что придумал, – предложил парень.
   Но дед не сдвинулся с места.
   – Пошли, пошли, – повторил незнакомец. – Я уже со всеми договорился. Тебе сейчас каждый на рынке, кто торгует яйцом, даст по два, а кто может, и больше. Вот ты и возместишь свою потерю.
   Он помог деду подняться. Незнакомец больше не вызывал у него настороженности. Встав, старик вместе с парнем направился к шумному базару.
   «Ну что, дед, сначала заглянем сюда, корзину присмотрим», – вдруг сказал парень, указывая на ряд плетеных изделий, где бойкая женщина торговала своим товаром.
   «А какая у тебя, дедушка, была корзина?» – спросил незнакомец, обращаясь к старику.
   Дед, не задумываясь, ткнул пальцем в угол: «Вот такая».
   Парень тут же подошел к полной женщине-продавщице.
   «Тетушка, – обратился он, – сделайте нам сегодня скидочку на эту корзину?»
   Женщина, достав указанную дедом корзину, охотно согласилась уступить в цене.
   «Отлично! Корзина есть, теперь пойдем по рядам», – сказал парень и двинулся вдоль торговых лавок. Дед, перебирая ногами, засеменил следом.
   Вдруг раздался громкий голос незнакомца, обращенный к толпе: «Люди добрые! Прошу вас, кто сколько сможет, положите, пожалуйста, в эту корзину яиц для дедушки. Те, кто знает, что случилось на пароме с нашими журавкинцами, поймут, как важно сейчас помочь земляку!»
   Базарная суета на мгновение замерла, а затем люди засуетились, кивая и опуская в корзину яйца: кто два, кто три, а кто и по четыре.
   Когда они подошли к последнему ряду, корзина была уже почти полна.
   «Ну вот, дед, теперь становись здесь и торгуй. Успеешь все распродать до отправки парома. Хорошей тебе выручки! Прощай!» – с этими словами парень быстро зашагал прочь.
   Дед даже не успел его поблагодарить, спросить, кто он, как зовут такого доброго парня и чей он сын.
   «А чей ты будешь?" – крикнул старик, очнувшись, вдогонку. – «Я такого в нашем селе не припомню!»
   Парень на секунду остановился, обернулся боком и крикнул в ответ: «Я Степана сын, Григорий! В отпуске я здесь. Будь счастлив, дед!»*-
   И тут же растворился в толпе.
   Григорий спешил на другую сторону рынка, к маме, которую он привез на рынок, и которая торговала маслом, и сметаной.
   Продав все яйца, дед Лукаш возвращался домой довольный. Выручка оказалась больше чем он ожидал.
   «Ну. Марфушечка, будешь сегодня довольная ты мной». – мечтательно подумал дед и, прижав карман пиджака, где лежали деньки, лег на бок и задремал.

2012г.