Полёт Флетчера. Часть 1

Очерчен ровный, полный круг,
 Опять встает история моя,
 Приятным будет мой испуг,
 И вновь вдруг сладко вздрогну я.

 От боли новых ощущений край,
 Грань меж реальностью и тем,
 Что говорит мне: "Умирай",
 Прорвет плотину нужных тем.

 И ляжет строчка букв отважных,
 За ней вторая побредёт,
 Но никогда страниц бумажных,
 Их краткий путь всё ж не найдет.

 И я хочу, чтоб то творение,
 Которым я всех награжу,
 Открыло это стих'творенье,
 А остальное...
                ...позже расскажу.

Ничего. В жизни нет ничего красивее матери с ребенком. И линии крови, стекающей по её ногам. Смерть и жизнь. Падение для ребенка - непонятная концепция, в ходе исследования которой он умирает. Так или иначе он получает награду. Хаос за выживание и удачу, но покой и темноту в случае провала.
Раннее утро, начинающее конец суток, неуклюже и зеваючи садится на трон с песочными часами у изголовья. Таким же образом садится на кровать молодая мать, урон по душе которой настолько велик, что боль плотская никогда не ввергнет её в страх. Она больна, она забита, она боится себя. Не боль, не плен, не смерть, а себя. Она встает, аккуратно держась за стены. Её лишенные ногтей подушечки пальцев нежны и мягки. Стены радуются её пробуждению. Никто не ласкает их кроме неё. Она радуется им. Никто кроме их глаз не смотрит на неё, когда она переодевается, готовясь ко сну. Молодая Елена идет, вслушиваясь в шорохи. Она слышит, как кряхтит её дитя за ближней дверью, закрытой для предотвращения ночных исследований. Из-под двери пахнет.
- Я опять упала.
- Так я пропущу всё.
- Нет, ничего не пропущу.
Грязные, спутанные волосы одинокой самоизгнанницы показались в дверном проёме быстрее, чем её лицо. Они тоже жили сами по себе, каждый раз занимая всё новые картинные позы на её голове. Интересно, какие позы занимали её волосы, что поселились ниже пояса?..
- Иди ко мне, забытое моё солнышко.
- О, нет.
- Нет, не может быть.
- Да, может.
- Я ведь опять падала.
Она с отвращением взяла на руки непеленованное дитя, измазанное собственными фекалиями. С мокрой от мочи спиной. Оно пролежало там, наверное, целые сутки. Целые двое суток. Или трое? Оно было исхудавшим и просило есть, вытягивая свои узкие, посиневшие губки. Оно сделало бы всё, лишь бы прикоснуться ими к материнской груди и вкусить молока. Но... первое, что оно получило - струю теплой воды, нагретой вчерашним солнцем. Теплым, приветливым для всех. Всех, кроме этой семьи. Они шли к нему через коридор, стены которого были побиты и давно обвалились, оставив глубокие ниши в себе. В нишах виднелся решеточный каркас стен, обеспечивающий дополнительную крепость. В нишах жили паучки, иногда мертвые мотыльки в паутине. Вся в пятнах, сухая стена сейчас выглядела лучше того непорочного ребенка, которого несли к солнцу. Из пыли, духоты и вонючей грязи его собственного тела.
- Вот, смотри. Водичка.
- Сейчас я тебя отмою.
- Отмою и будем кушать.
- Не кашляй, милый, не кашляй.
- Всё будет хорошо.
- Но ты должен помолиться.
- Молись, чтобы мать не упала.
Возвращаясь домой, мать считала убытки. Кто-то сломал забор, несолько кур были съедены дикими животными. Пару свиней кто-то зарезал прямо во дворе. Неизменным осталось лишь одно. Это грязь, которая прибавлялась даже тогда, когда её источник умирал. Земля, на которой стояла ферма будто сама источала её. Её и тот гул. Неприятный, заставляющий задуматься и упасть.

Это для тебя. Липкий страх. Он не может освободить тебя, обзывает тебя ничтожеством. Болезнью пропитывает тебя снова и снова, даруя счастье быть убитым. Для тебя, для меня. Пожалуйста. Падающая мать закладывает в свои гены наследие полёта вниз. Болезнь падения, пропитывающую её наследие снова и снова, даруя счастье быть убитым. Ему, когда-то вымазанному в грязи, а теперь сидящему на привязи. Роняющая себя голова часто деформируется с той стороны, с которой её сложнее всего починить, исправить, исцелить. Стены всё чаще и чаще обваливались, оставляя от себя гибкий скелет решетчатой прослойки. Всё больше пятен крови от ударов, всё больше ногтей и пауков, угощающих мотыльков своим ядом, словно придворные гостей угощают отменным вином. Дитя росло без имени, ведь падая, в полёте, дух захватывает так, что нет времени думать о таких мелочах, как имя для ребенка, унаследовавшего липкую болезнь страха.
- Что будем кушать сегодня, малыш?
- Не свинок.
- Ты слишком привязался к ним.
Грязная кухня скрежетала от засилья ржавчины и насекомых. Наследник полёта сидел на полу, ковыряясь металлической лопаткой в лысом полу. Ещё одна ниша для пауков, которые обрывают полёт мотыльков своей паутиной. Ещё один склеп для пыльцы с крыльев, ещё одна кухня для тех, кто плетёт интригу. Он был привязан за ногу хитрым узлом. Падение всегда было внезапным, внезапно же оно и прекращалось. Но никогда, как и липкий страх, его нельзя было предсказать. Нельзя и теперь. И так, поддавшись воле случая, она взлетела, но полёт её не был заметен. Падение во тьму же было ощутимым недостатком сложившейся обстановки. Она упала, фартуком зацепив котелок с кипящей, жирной водой, в которой плавала грудка курицы. Всё это вылилось на неё после приземления. Ниша краем деформировала ткань, порвалось всё, что держало вино внутри хранилища идей. Наследник сидел рядом и хотел есть. Кипяток обварил кожу матери, пока сын ждал. Он ждал так, как ждет паук, впустив яд в плоть своей жертвы. На следующее утро он попробовал ошпаренный кусочек красной кожи, отбив его лопаткой. Она могла крушить каменный пол, легко же поддалась ей и плоть.
- Вкусно.
- Мама, ты вкусная.
- Можно в следующий раз?..
- Можно больше?
- Вкуснее свинок.
Острая металлическая лопатка продолжала делить плоть. Когда внутри все сжимается, нет сил держаться. Держаться. Груда мяса, обернутого в аккуратную упаковку кожи, словно подарок, мозолит глаза. Если открыть, то можно позже закрыть. Никто не увидит того, что пара конфет внутри исчезла. Никто не покажет пальцем в вора, ставшего свидетелем полета, ведь вор уже был пойман за ногу веревкой. На вечной каторге строительства ниш для важных господ с множеством лап, любящих лапать тела мертвых мотыльков-ночных-бабочек. Красные чулки на руках Елены расползлись, их стало много, они были воплощением той естественной красоты, которую можно лишь надеть, а не приобрести у какого-нибудь портного в лавке. Выпустить на волю красоту, как край сохранения мыслей и идей, разбитый о острый обрыв маленькой для наследника ниши, но огромной для кого-то другого. Того, кого нет. Того, кого не существует для всех, кроме, может быть, пауков.
- Прекрати, милый.
- Зачем ты сделал это?
- Прости, я хотел кушать.
- Нельзя есть людей.
- Поросят мы ведь кушаем.
- Они животные!
- Мы тоже.
Ничего. В жизни нет ничего красивее матери с ребенком. И линии крови, стекающей по её ногам. Смерть и жизнь. Падение для ребенка - плот удовлетворения. Теперь, когда он научился быть пауком. Он получил свою награду, он вкусил дыхание высших начал. Её липкий страх теперь распростронился и на наследника полёта. Словно болезнь, он окутал и его в её глазах.
Поздняя ночь, начало суток, ловко вертелась на голове, упертой в сидение трона с песочными часами у изголовья. Никто не виноват в том, что ночь была перевернута. Повернута вспять и названа не днём, а концом и оплотом страха, боли, угнетения. Таким же образом вертится сердитая мать, положившая на колени смрадное дитя животом, оголяя его ягодицы для усердного шлепка. Думает ли она о том, что когда-нибудь её сын вырастет? О том, что сможет помочь ей преодолеть одиночество? О том, что сможет стать муравьедом, сунувшим свой длинный нос в её внутренний мир муравейника?
Её красные подушечки пальцев, лишенные ногтей, нежны и мягки. Она идет наружу. Стены наблюдают за ней глазами рядов портретов. Портретов, чьи лица были вырезаны и перепутаны местами. На картинах они все одинаковые, а в жизни мы совсем иные. Зачем тогда этот порядок? Пусть лица ищут друг друга, гневно краснея от отсутствия собственного, придуманного и накрученного "Я" на плечах.

Когда что-то происходит не так, люди отказываются искать спасение в себе. В осознании своих проблем, в обвинении самих себя. Они готовы оболгать и оплевать всё, что видят вокруг, но не паучьи ямы, сотканные их же руками. Тогда они зовут мастеров лжи и обмана. Они чисты, весь их облик готов дать поверить в себя, довериться им и обмануться в будущем. Они приходят в белом, будто мнят себя ангелами-спасителями. Они не они. Они - отрицание отрицаний собственных обещаний, обсуловленных лечением и исцелением, за которое мы благодарим не наши эмоции и внушение, а их круглые билеты в здоровье.
Милая Елена сидела на полу с поджатыми коленями, красными пятнами на коже и отбитой плотью. Её наследник сидел рядом. Они ждали ангела, ждали приход спасения. И он пришел. Доктор Флетчер. Человек, чьи стены были чистыми. Ровными. В них не было места паукам и пыльце. В его покоях не было места полёту, кроме полёта, вызванного блаженством соития.