Чернышевский и Крамской смерть Иванова как точка о

Чернышевский и Крамской: смерть Иванова как точка отсчёта

Герцен поставил политический диагноз. Чернышевский и Крамской сделали из него программу. Они не просто оплакали Иванова — они прочитали его судьбу как урок для будущего искусства.

Чернышевский: «человек будущего»

Николай Чернышевский познакомился с Ивановым в 1858 году, когда тот вернулся в Петербург. Разговоры с художником потрясли его. В письмах и дневниках он фиксирует то, что слышал: Иванов говорил об общем образовании художника, о том, что живописец должен понимать историю, философию, науку. Он говорил, что «западное искусство идёт не туда», что «дорафаэлевская манера невозможна», что «византийский стиль» — не путь.

Для Чернышевского это было открытием. Художник, который двадцать пять лет писал одну картину, оказывается мыслителем, который ставит вопросы о самом смысле искусства. Не «как писать», а «зачем».

После смерти Иванова Чернышевский написал в «Современнике»: «Иванов являлся человеком, по своим стремлениям, принадлежащим к небольшому числу избранных гениев, которые решительно становятся людьми будущего, жертвуют всеми своими прежними понятиями истине — и, приблизившись к ней уже в зрелых летах, не боятся начинать свою деятельность вновь с самоотверженностью юноши».

Это не комплимент. Это программа. Чернышевский говорит: вот образец художника. Не «служителя красоты», а человека, который ищет истину — и готов отказаться от всего, что было, чтобы идти дальше. Иванов умер — но его метод жив.

И ещё одно, сказанное Чернышевским: «Не знаю, сыщете ли вы формы вашим идеалам, но вы подаете не только великий пример художникам, но даете свидетельство о той непочатой, цельной натуре русской, которую мы знаем чутьем». Это — уже политика. Чернышевский, как и Герцен, читает Иванова как доказательство того, что Россия способна на свободу. Не «святая Русь», а Русь ищущая.

Крамской: «последний потомок Рафаэля» — и первый из новых

Иван Крамской был моложе Иванова на двадцать пять лет. В 1858 году ему двадцать один. Он только что приехал в Петербург из провинции — разночинец, без денег, без связей, без имени. И он записывает в дневнике то, что станет его символом веры.

«Мир праху твоему, святой, великий и последний потомок Рафаэля! С твоей смертью, благородный Иванов, окончилось существование исторической религиозной живописи в том смысле, как её понимал Рафаэль. Ты стоишь последним и запоздавшим представителем, и в этой-то запоздалости причина твоей смерти и судьба картины между твоими современниками. Но твоё позднее появление в мире не случайное, а составляющее рубеж и связь с будущими историческими художниками, которые будут трудиться на пути, тобою указанном».

Это — не некролог. Это присяга. Крамской говорит: Иванов — конец старого и начало нового. Его «запоздалость» — не недостаток, а судьба. Он закрыл одну эпоху — и открыл другую. И молодые художники пойдут по его пути.

Крамской пишет: «Другого Иванова не будет, потому что художник настоящий и художник будущий, верный своему идеалу, станет подслушивать биение пульса человеческой жизни теперь, для того чтобы уразуметь и определить, как доктору, род болезни… Живет ещё и род людской, а пока живут люди, живет и история! Разве ж, в самом деле, век теперешний не есть достояние истории?»

Это — манифест. Крамской не просто оплакивает Иванова. Он объявляет новую программу: искусство должно слушать жизнь, а не повторять канон. История — не прошлое, а настоящее. Художник — не служитель, а свидетель.

Что сделал Крамской

Через пять лет, в 1863 году, Крамской возглавил «Бунт четырнадцати» — выпускники Академии отказались писать дипломную картину на заданный сюжет и потребовали свободы выбора. Их не поняли, не простили, не поддержали. Они ушли из Академии — и создали Петербургскую артель художников, а позже — Товарищество передвижных выставок.

Это — прямое продолжение ивановского дела. Не по сюжетам, не по стилю, а по сути: художник не может быть слугой. Он должен искать. Он должен отвечать. Он должен быть свободным.

Иванов не дожил до этого. Но Крамской, читавший «Колокол» и знавший памфлет Герцена, сделал то, что Иванов не успел: превратил личный подвиг в движение.

Итог

Чернышевский и Крамской — два разных человека. Один — философ, публицист, вождь революционной демократии. Другой — художник, организатор, будущий глава передвижников. Но оба прочитали Иванова одинаково: как точку отсчёта.

Чернышевский дал теорию: художник как человек будущего, который жертвует всем ради истины.
Крамской дал практику: художник как свидетель жизни, который слушает пульс истории и говорит от имени поколения.

Иванов умер в 1858 году. Но его смерть стала рождением того искусства, которое определит русскую живопись на тридцать лет вперёд. Передвижники, Ге, Репин, Суриков — все они вышли из этого. Не из «Явления Христа народу», а из смерти Иванова — так, как её прочли Чернышевский и Крамской.