Тюльпаны

Шлёп! Шлёп! Шлёп! Падали капли на промокшую землю. Частил дождик. Отличный весенний дождик, после которого земля становится умытой и нарядной. Пахло мокрой древесиной, лужи отражали небо. На придорожных деревцах умывались первые листочки. Нежные и крохотные, как младенцы. Скворец в парке свистел, подражал весенним котам, щёлкал на все лады. Дождь его не пугал, только бодрил.
Я шёл по парку окрылённый весной, надеждой и любовью. Шёл не торопясь, вдыхая свежий запах тополей, мокрого дерева и земли. Нёс букет тюльпанов. Я всегда приносил на её день рождения тюльпаны. Она родилась семнадцатого мая. Я дарю ей семнадцать цветков. В её семнадцать лет их было семнадцать, мы поженились – в семнадцатом. Я оставил её в своём доме и уехал. Так было нужно. Она ждала ребёнка, нашего с ней птенчика.
Из всех цветов только тюльпаны так изящны, так разнообразны. Жёлтые – её любимые. А я люблю рябенькие, розово-красные, с мелкими головками. Они кажутся такими беззащитными, трогательными. Сегодня у меня в руках целый ворох рябеньких. Они хрустят, срезанные утром. На листьях и лепестках – капли дождя и росы.
Знакомый с детства парк. Некоторые деревья в нём посажены более столетия назад. Липы, тополя, черёмуха. Три сосны у южного входа выросли случайно на свежем песке её могилы, до этого их не было. Там у входа – её могила. Неприметный холмик песка. Без креста и иных знаков. За могилой никто не ухаживает, только высокие сосны стерегут её покой. Если пройти ещё немного по дорожке, увидишь нашу усадьбу. Наш с ней дом. От него остались зияющие пустотой голые проёмы окон, крепкие кирпичные стены. Крыша провалилась, а может, ей помогли рухнуть местные жители, разворовавшие, из бедности, всё, что можно было унести. Да и парк уже не тот, редкие деревья, привезённые ещё моим отцом погублены, аллеи одичали, деревья, в большинстве своём, вырублены. Но в моей памяти всё по-прежнему. Я помню, как мы бродили весенним утром по дорожкам парка, и она заплакала, увидев выброшенных из гнёзд голых птенцов грачей. Грачи выбрасывают слабых птенцов, если предчувствуют, что год будет голодный. «Закон природы. Лишние. Ничего не поделать», - утешал я свою жену. Сегодня – семнадцатое мая, я сыплю ворох тюльпанов на холмик её могилы.
***
 - Сегодня опять приходил, - прошамкала девяностодвухлетняя старушка своей невестке.
 - Кто? – недоумённо оглянулась на неё женщина, жарившая картошку.
 - Хозяин этой усадьбы. Он приходит всегда на могилу своей жены семнадцатого мая. Приходит и осыпает могилу тюльпанами. Уж больше девяноста лет.
 - Опять Вы за своё. Совсем свихнулась старуха. Да говорят же Вам, нет в парке никакой могилы, - невестка злобно загремела ведром и ушла кормить свиней.
Но старушке уже не нужен был слушатель. Она бормотала свое:
 - Каждый год он приходит весной… Расстреляли его жену в восемнадцатом, золото панское в доме искали… Не показала… Расстреляли. Его дома не было, в армии служил… Не вернулся к ней, за границей остался… Вот теперь приходит, навещает. Мне мама моя рассказывала, она ещё видела… И я видела… И много кто видел… А Валька –  дура не верит. Я ещё не выжила из ума. Каждый год он приходит перед рассветом. Идёт по дорожке и возле трёх сосёнок цветы кладёт. У нас в деревне все это знают. Мы ещё детьми бегали в парк на него смотреть. Только страшно. А ещё бегали орехи грецкие собирать. Старый пан, говорят, сажал. Были, были два грецких ореха в парке. Срубили позднее их, председатель приказал. А мы наберём, бывало, целый подол. Это ж редкость для нашей деревни! И как деревья не мёрзли? Видно, редкий сорт, богатый пан был. Я то его не видала, мамка рассказывала… А что я видала? Голодные ходили, босые… За палочки работали. А тогда пришла война. Опять после войны в колхозе работали, - старушка трясущейся правой рукой вытерла слёзы с глаз и приумолкла, углубившись в свою память.