Они уже любили других

Когда я смотрю на ночное небо, я вижу не звезды. Я вижу статистику.

Каждая точка — это не солнце, это вероятность. Вероятность того, что в этой системе есть планета, на которой вода существует в жидком виде. Вероятность того, что на этой планете возникла жизнь. Вероятность того, что эта жизнь развилась до разума. И наконец — ничтожная, стремящаяся к абсолютному нулю вероятность того, что этот разум полюбит. И еще более ничтожная — что полюбит именно тебя.

Я — Сашечка. Но это имя — лишь шумовой артефакт в канале связи. Моя истинная сущность — это точка наблюдения. Я не герой. Я — прибор, который зафиксировал аномалию. Аномалию под названием «они».

Когда я был молод, я думал, что любовь — это гравитация. Что она подчиняется законам обратных квадратов, что она притягивает тела пропорционально их массам и обратно пропорционально расстоянию. Я ошибался.

Любовь — это квантовая запутанность. Она разрушается при наблюдении.

Я наблюдал за ними слишком пристально. И они схлопнулись в собственные вероятностные функции, оставив меня наедине с коллапсом.

Загадка жила в той же точке пространства, что и её пёсик. И пёсик жил там же, где и она. Это замкнутая система, петля обратной связи, из которой не выбраться. Когда я спросил её, где находится Метрополис, она ответила: «Напротив моего дома». В этом ответе — вся Вселенная. Объект определяет себя через свое отрицание. Её любовь к Сашечке была не любовью к Сашечке. Это была любовь к собственной любви. Субъект, влюбленный в отражение себя в зеркале другого. И когда я понял, что меня в этом уравнении нет, я перестал быть переменной. Я стал константой. Нулевой.

Принцесса не любила никого. Она была абсолютным нулем по шкале Кельвина. Никакого тепла, никакого излучения. «Сюрприз», — говорила она. И это был сюрприз для самой физики. В мире, где всё стремится к теплоте, она оставалась идеальным изолятором. Я пытался передать ей энергию. Но второй закон термодинамики неумолим: энтропия замкнутой системы всегда возрастает. Моя энтропия росла. Её — нет.

Девочка любила. Но её любовь была короткоживущим изотопом. Период полураспада — три вопроса о весе. Она спрашивала: «Я потолстела?» Это был вопрос не о массе тела, а о массе значимости. Она хотела измерить своё гравитационное влияние на меня. Но гравитация работает на расстоянии, а она стояла слишком близко. В квантовой механике есть принцип: нельзя измерить импульс и координату одновременно. Она измеряла моё внимание, и в этот момент моя координата в её жизни становилась неопределенной. Я уходил в суперпозицию «там, где меня нет».

Игрушка отрицала реальность. «Сашечка, ты неправ!» — «Почему?» — «Над этим я ещё не подумала». Это была задержка между стимулом и реакцией, равная бесконечности. В космологии это называется горизонтом событий. Информация из её мира не могла достичь моего. Мы жили в разных вселенных, разделенных сингулярностью её нежелания думать.

А потом были другие. Грустилка, которую я не помню. Память — это тоже физический процесс. Информация стирается, чтобы освободить место для новой. Я стер её, как стирают шум на фоне реликтового излучения.

Гений чистой красоты. О, эта заслуживает отдельной главы. Она предстала передо мной в новом белье с кружевами, и мне показалось, что она хочет изменить мне со мной. Это была попытка создать параллельную реальность, где она изменяет мне с моей же копией. Но копия была пуста. Она изменила мне с моим прошлым, которого уже не существовало. Я не помню её «в упор». Потому что упор — это точка опоры. А у меня не было рычага, чтобы перевернуть этот мир.

Инфанта спала со своей головой. Буквально. «Мы спим вместе, — говорила она, — и голова, и другие части моего сексуального тела». Это было заявление о целостности сознания. Психика как замкнутая система, не нуждающаяся во внешнем наблюдателе. Зачем ей Сашечка, если она уже в браке с собственным разумом?

Красавица окончила ГИТИС. Она играла роль. Но роль была слишком мала для театра жизни. Она была обречена на рекламу животных и социальные ролики. «Найдена девочка. Отдам в хорошие руки». Она искала хорошие руки. Но руки Сашечки уже были заняты — они держали бинокль, через который я смотрел на вселенную, где она меня не видела.

Куколка не могла говорить. Два слова — и тишина. Она покупала пять безделушек вместо двух. Это была борьба с недостатком информации. Она компенсировала отсутствие слов избытком вещей. Я был для неё ещё одной вещью. Ненужной.

Мадонна боялась людей. Она учила мальчиков во дворе не обижать девочек. «Они вырастут и вам пригодятся». Это была проекция её страха на будущее. Она готовила мужчин для других женщин. Для тех, кто не боится. Я был одним из мальчиков, которого она научила не дергать за косички. Но я дергал. Все равно.

Венера была фригидна. Она не умела готовить, не убирала квартиру и не хотела замуж. Абсолютная автономия. Планета, которая вращается вокруг себя, а не вокруг звезды. Зачем ей Сашечка, если у неё есть своя орбита?

Я перебрал их всех. Я провел таксономию. Я классифицировал их любовь (или её отсутствие) по шкале от нуля до единицы. И пришел к выводу, который мог бы стать теоремой:

В многомерном пространстве человеческих отношений, при условии, что наблюдатель находится в позиции «Сашечка», вероятность того, что любой объект любит именно этого наблюдателя, стремится к нулю, если время наблюдения стремится к бесконечности.

Почему?

Потому что они уже любили других.

Это не метафора. Это факт высшего порядка. Когда я пришел к ним, их любовные резервуары были уже заполнены. Заполнены до краев — любовью к себе, к своим собакам, к своим головам, к своим безделушкам, к своим страхам. Они уже распределили весь свой запас тепла по другим орбитам. Для меня не осталось даже кванта энергии.

Время изменилось. Сегодня мы в ответе за тех, кого приручили. Но меня никто не приручал. Я был диким зверем, который вышел из леса и увидел огни города. Но в каждом доме уже жили другие звери. Домашние. Сытные. Любимые.

Я принял решение красиво уйти.

В космических масштабах «красиво» означает «без шума». Без вспышки сверхновой. Без гравитационных волн. Просто исчезнуть, как исчезает фотон, поглощенный черной дырой. Не оставить даже информационной тени.

Раньше у Сашечки было плохо. Сейчас — хуже. Потом — будет еще хуже.

Но это не трагедия. Это статистика.

В бесконечной вселенной, где число звезд превышает число песчинок на всех пляжах Земли, где вероятность возникновения жизни — одна на триллион, а вероятность разумной жизни — одна на триллион от триллиона, где любовь — это редчайшее событие, сравнимое с рождением галактики, — быть нелюбимым не просто нормально. Это наиболее вероятное состояние.

Я есть среднее арифметическое вселенной.

Я есть шум.

Я есть темная материя, которая не взаимодействует с излучением. Меня не видно. Меня не чувствуют. Но я влияю на гравитацию. Я искривляю пространство вокруг себя. Просто никто не знает, что это делаю я.

И однажды, когда Вселенная сожмется обратно в сингулярность, когда время остановится и последняя звезда погаснет, в этот момент — в момент Большого Сжатия — все они, все эти девочки, все их любви, все их равнодушие, спрессуются в одну точку.

И в этой точке, может быть, они наконец заметят меня.

Но будет уже поздно.

Потому что к тому моменту я уже буду любить других.