Маколет

 Маколет в нашем квартале — это не просто продуктовая лавка. Это микрокосмос, суверенная территория со своей конституцией и геополитикой. Наш ближневосточный ответ тбилисскому гастроному восьмидесятых, прямо перед самым моим отъездом из страны «победившего социализма». Тогда она ещё не развалилась, но уже вовсю тренировалась. В советских гастрономах того времени полки были голыми, как после библейского урагана, но плотность сплетен на квадратный метр превосходила все мыслимые нормы. Продуктов не было, но память об их существовании ещё не была стерта пропагандой о строительстве коммунизма на территории одной восьмой земного мира.

Здесь, на израильской почве, эти ностальгические стихии встретились и дали буйные всходы.

В нашем маколете есть всё. Если завтра наступит апокалипсис, наш квартал выживет, потому что в этих тесных проходах между стеллажами можно найти любую вещь: от свежайшей питы и кошерной тушёнки до китайских кастрюль, батареек и кухонных прибамбасов. Нет только обуви и одежды. Но если вам очень нужно, старший брат Юваль подмигнет и скажет: «Нили, ани ивтиах лах (я обещаю тебе), в следующий вторник привезут шлепанцы»...

Маколет всё видит. Маколет всё помнит. Если ты наивно полагаешь, что в два часа ночи прошмыгнула к мусорному баку в застиранном халате и бигуди, и этого никто не заметил — о, ты глубоко заблуждаешься. Чековая лента местного кассового аппарата хранит информацию надежнее, чем серверы Моссада.

Здесь знают всё: кто родил, кто развелся, у кого завелся тайный обожатель в Рамат-Гане, кто заболел, а кому уже пора заказывать место на кладбище «Ар а-Менухот» в Гиват-Шауль. А если чего-то не знают — додумают. И обязательно обсудят. Причем вслух. Причем в твоем присутствии, деликатно двигая в твою сторону баночку хумуса с тхиной, якобы приготовленной по спецрецепту их родственницы из Марракеша..

Покупатели здесь делятся на две категории: «свои» (весь район) и «подозрительные элементы» (пришлые). Появление чужака вызывает мгновенную  повышенную  активность. Разговоры затихают, начинается глубокая аналитика в лицах.

В прошлый четверг у витрины с сырами материализовалась дама в леопардовых лосинах. Местное политбюро в лице двух марокканских матриархов тут же включило радары:

— Рути, ты видела эту в леопардовом? — громким шепотом, перекрывающим гул холодильника, спросила одна.
— С новыми зубами, цвета унитаза? Конечно, — отозвалась вторая, придирчиво ощупывая авокадо. — Говорят, приехала из Петах-Тиквы. Но странно это всё, ой странно… У неё ногти, как у Иланы. Ну, той самой, которая три года назад увела мужа-адвоката из четвертого дома. Думаешь, это её подружка?
— Сто процентов. Глаза такие же... хищные. И берет маслины без косточек. Точно, замышляет что-то.
— Иштагат?! (С ума сошла?) Гам ани охелет зейтим бли гариним. Аль тидабери штуёт... (Я тоже ем маслины без косточек. Не говори глупостей...)

Особая гордость нашего маколета — это кредитная система. Здесь можно брать в долг. Без паспорта, без подписей, без залога. Исключительно на честном слове, которое заносится в толстую, засаленную тетрадь формата А4.

— Эээ, Хаим! — кричит из-за кассы средний брат Ронен. — Ты уже на тысячу шекелей нагреб за две недели! Может, халас? Хватит?
— Слушай, капара шели, — Хаим прижимает к груди две упаковки салатов и связку бананов. — Ты же не хочешь, чтобы я и мои дети голодали? Впереди ведь Рош ха-Шана, праздники! Бога побойся!
— Ладно, — вздыхает Ронен, листая тетрадь. — Записываю. Только без деликатесов, Хаим. Икру не трогай, это для доктора Левина. Спецзаказ.

Долги тянутся за жителями квартала, как хвосты за бездомными тель-авивскими кошками. Иногда годами. Редко — до самых похорон. Когда человек уходит в мир иной, его долг торжественно вычеркивается жирным черным маркером. Списывается. Аминь.

Основатель этого государства в государстве — старый Авраам. Настоящая легенда Французской горы. В конце шестидесятых — начале семидесятых, когда сама шхуна (квартал) Гиват Царфатит только-только начинала своё существование, а строительный магнат Нойман закладывал здесь первые фундаменты, Авраам вместе со своим кузеном Шломо решили открыть на улице Эцель первый маколет. Они отхватили по тем временам приличную площадь, и бизнес расцвел на дрожжах строящегося Иерусалима.

Но через несколько лет, как это часто бывает у горячих марокканских парней, начались споры по поводу прибыли и расходов. Кузены решили разойтись мирно и... просто разделили помещение. Так на одной улице, дверь в дверь, образовалось два маколета. Этот случай феноменально успешного разделения бизнеса до сих пор изучают в израильских университетах на кафедрах экономики. Наш маколет — первый, исторический. Мы его так и называем: «Маколет Аврама». А к бедному Шломо за стенку мы ходим исключительно за посылками с AliExpress, которые наша доблестная государственная почта почему-то сгружает именно ему.

Наш марокканец Авраам — золото, а не человек. Добряк с глазами библейского ребенка и словарным запасом портового дальнобойщика. В те же семидесятые, когда «русская» алия из СССР только прибывала в Иерусалим — растерянная, испуганная, без гроша в кармане — именно Авраам, не зная ни слова по-русски, подписывал новым репатриантам банковские гарантии для покупки квартир в этих самых домах Ноймана. Не одному и не двум — десяткам. Рисковал страшно. Но «русские» Авраама не подвели: разбивались в лепешку, работали на трех работах, но машканту выплачивали в срок, копеечка в копеечку.

— Я верю этим русским, — любил повторять Авраам, прикладывая руку к сердцу. — Они отличные ребята. Только почему-то всегда молчат. Как будто секрет знают.

Один такой «молчаливый русский», интеллигентнейший инженер из Минска, в знак признательности дал Аврааму несколько уроков разговорного русского языка. Базой послужил лексикон его бывшего соседа по коммуналке, сантехника. Инженер, видимо, пошутил, а Авраам принял всё за чистую монету.

С тех пор старый марокканец, завидев почтенную учительницу музыки Беллу Абрамовну, расплывался в благостной, заискивающей улыбке и оглушительно орал на весь квартал:
— Бл*дь, сука послЭднАя! Шалом, Беллочка!

При этом на его лице светилось такое искреннее радушие, что Белла Абрамовна лишь благосклонно кивала. Авраам был уверен, что эта загадочная русская идиома означает: «Уважаемая, вы забыли свою сдачу, хорошей вам субботы».

Сейчас Авраам постарел. Дела он передал сыновьям — трем братьям, которые устроили здесь образцовый семейный подряд. Ронен сидит на кассе, Игаль мотается по базам за снабжением, а третий, Юваль, отвечает за «мишлохим» — доставку заказов на дом. Каждое редкое появление самого старого Авраама на пороге магазина до сих пор вызывает у старожилов восторг, сравнимый с явлением пророка Илии.

— Нили, ты слышала? — Юваль, пахнущий свежей кинзой и гуявой, перехватывает меня прямо у ящика с помидорами. — В шестом корпусе обнесли квартиру. Сейф вытащили!
— Юваль, откуда мне знать? — вздыхаю я. — Я вообще живу на другой улице, ты же сам мне продукты посылаешь.
— Ой, мазе мешане… Какая, к черту, разница, где ты живешь! — машет он рукой. — Главное — факт! Они такие скромные были, такие приличные. На «Субару» стареньком ездили. И вдруг — бац! Сейф! Полный золота и долларов!
— А что, богатые люди не могут быть приличными? — улыбаюсь я.
Юваль смотрит на меня с глубокой ближневосточной тоской и качает головой:
— Таамини ли… леитим рехокот. Поверь мне, Нили, очень редко. Сейф просто так не заводят.
— Юваль, мотек, но у нас тоже был сейф, когда нас обчистили. Значит, мы непорядочные?
— Нет... — Юваль ни на секунду не задумывается. — Вы каждую неделю рассчитываетесь вовремя. Хорошие люди. Но вас два раза чистили. Второй раз тоже было что унести?

Наш маколет — это еще и Tinder в миниатюре. Место романтических встреч и разбитых надежд. Пространство здесь сжатое, интимное, волей-неволей прижмешься к кому-то спиной у полки с макаронами.

— Видишь того длинного в очках? — Юваль заговорщицки толкает меня локтем в бок, указывая на мужчину, задумчиво изучающего баночки с тунцом.
— Ну, вижу. И что?
— Он ждет аргентинку из двенадцатого дома. У них роман. Страсть! Амос корта ла-лев! А ее законный муж, между прочим, сегодня утром прямо на этом месте покупал картошку.
— И? При чем тут картошка?
— Ну просто знай, — философски замечает Юваль. — Потом сравним, кто из них двоих выбрал картошку вкуснее.

Мне, если честно, абсолютно до лампочки, кто, с кем, когда и в каких позах. У меня своя жизнь, семья, заботы. Но, видимо, Творцы наделили меня тем типом лица, который все принимают за лицо профессионального психоаналитика. Поток информации не иссякает. Иногда мне кажется, что пора приходить сюда с журналистским блокнотом.

— Ой, Нили, ты ничего не видишь и не знаешь в своей профессуре! — ловит меня на выходе соседка Ципора, упаковывая в сумку питы. — Твоя подруга из третьего подъезда, ну та, которая «аристократка», — развелась! Муж у неё, оказывается, горький пьяница. Каждый божий день у Авраама берет пол-литра водки. Каждый день! А она-то нос воротила… Теперь я её не вижу. Переехала?
— Господи, Ципи, не имею представления, о ком ты говоришь... — вздыхаю я. — Развелись, ну и что? Читала статистику по Тель-Авиву? Там каждая вторая семья в разводе. За всеми не углядишь. Верность сегодня не в моде. Каждый живет как может и как хочет...
— Ну, да... Раньше такого в ишуве не было, — защебетала Ципка, горестно поджимая губы и явно не собираясь сдавать позиции.


Я выхожу из маколета на залитую солнцем улицу. В пакете шуршат свежие бурекасы, кола и баночка хумуса с тхиной.

В Орше, по рассказам родителей, тоже знали всё и про всех. Но там это было как-то сурово, с прищуром. Там подглядывали из-за занавесок, а в долг не давали — самим не хватало.
А здесь… Здесь израильские сплетни идут вприкуску с горячим хлебом. Они сладкие и колючие, как спелые сабры, и соленые, как Мертвое море. И всё это великолепие — под честное слово, в долг, до следующей зарплаты, до конца недели или до конца дней.

Потому что мы все здесь — в одной тетради у Всевышнего. И Авраам, и леопардовая дама из Петах-Тиквы, и я со своим блокнотом.