О мышах, людях и моем отце

Лучшие планы мышей и людей
Часто идут вкривь и вкось       
Роберт Бернс

       Отец ставит чемоданы на перрон и говорит:
--У меня есть план!
Правильно: с места в каръер, неважно, что мы сутки в вагоне парились. Ух, не люблю его планов: зарождаются мгновенно и приводятся в исполнение несмотря ни на какие препятствия. Чего стоили одни куры в клетках на кухне...
--Мы поедем в путешествие по Абхазии!
Черт. Соблазнительно. Самой посмотреть, сыну показать. Отец, конечно, упертый как Чингиз-Хан, но и я уже не девочка. Может, если потратим пару дней, спланируем...
--Выезжаем завтра утром,--говорит отец.

На обед—плов. Отец рисует бараньей косточкой в воздухе маршрут: Сочи, Гагра, Новый Афон, озеро Ритц, Сухумский обезъянник. Природа! Шашлыки! Мачеха и Сашка невозмутимо жуют. Олежка сонно таращит глаза.
--Ну?—говорит отец.
--Ладно.
Он победно бросает кость на тарелку:
--Не пожалеешь!

                ***

До Сочи доползаем к вечеру. Отец недоволен: планировал стереокино, но нас с Олежкой мгновенно укачало на серпантине, и каждые полчаса мы просили остановиться. Удивительно, что его это до сих пор раздражает, забыл что ли, какой скандал нам устроили пассажиры по дороге в Донбай? Правда, теперь нас таких двое...
--Что маменька что сынок,--подтверждает он мои мысли.
  Молчу.
Не заезжая в город, он находит лесок, а в нем круглую поляну, окруженную высокими деревьями. Самое то: и палатку и костерок, как на майских вылазках с ребятами. А, нельзя костерок, ну ладно. Отец лезет в багажник и протягивает детям по металлической палке. Я торопливо сооружаю бутерброды. Чаю бы...
---Пап, чаю бы.
Он вручает мне примус и бутылку с керосином, и его голова скрывается в багажнике окончательно. Кручу в руках примус.
--Пап?
--А?
--Что с ним делать?
--Налей керосина!
Морща нос, наливаю.
--Пап?
--Ну?
--А теперь?
--Зажигай!
  Нахожу коробку спичек и исследую примус в поисках отверстия.
--Пап?
--Ну что?
--Как зажигать?
--От уже несчастье!
Он выныривает, зажигает спичку и сует ее куда-то во внутренности примуса. Ничего не происходит. Он берет примус у меня из рук и осматривает его со всех сторон. Дети равнодушно стоят с палками в руках.
-- Давай потом,--говорю,--им надо спать.
--Минутку.
Сашка упирает палку в землю и кладет на нее подбородок.
--11 часов.
--Ничего,--говорит он рассеянно, --они мужики.
Через десять минут Олежка кладет палку, садится на землю и трет глаза.
--Ты как хочешь,--начинаю.
Отец раздраженно откладывает примус.
--Ну давай уже, давай!
Вдвоем с Сашкой они мгновенно ставят палатку. Сашка вползает туда и умолкает. Отец раскладывает сиденья в машине, и я укладываю Олежку. Он немедленно засыпает. Отец возвращается к примусу.
--Пока,--говорю я, устраиваясь рядом с сыном.
Звезды. Цикады. Ночь.

После завтрака всухомятку Сашка садится за руль. У отца невинный вид.
--Ему 11 лет!—говорю я.
--Не волнуйся.
--Но права!
Сашка заводит машину.
--Слушай,--говорю я.
Отец садится назад рядом с Олежкой. Сашка рвет с места, и к горлу мгновенно подступает тошнота:
--Эй!
Машина замедляет ход.
--Смотри на горы,--говорит отец.
Горы действительно прекрасны. Они стоят друг за другом пузатыми зелеными подушками, местами перерезанными серебряными нитями водопадов. Но меня больше интересует дорога: с одной стороны скала, с другой пропасть. Машину заносит на повороте.
--Ма!—ноет Олежка,--меня тошнит!
  Поворачиваюсь и выразительно смотрю на отца. Он вздыхает и хлопает Сашку по плечу. Машина успокаивается.
Да, горы прекрасны. Иногда на склоне появляется дюжина игрушечных домиков...
Тошнота возвращается вместе с Олежкиным голосом.
--Ма! Мне надо выйти!
--Останови,--шиплю я Сашке.
Пока Олежка рвет в придорожные колючки, отец меняется с Сашкой местами.
--Пацан!—ворчит он,--нюня а не пацан!
  Воды бы сейчас. Заснуть бы—и проснуться в Гагре.
--Когда Гагра?.
--Скоро.
  Закрываю глаза и стараюсь не двигать головой. Поворот. Поворот. Поворот.

После обеда к тошноте добавляется изжога. Как я умоляла его поискать другой ресторан—но не-ет! В Грузии едят грузинскую еду. Но мы еще не в Грузии. Это неважно. В результате—закономерная цепочка: харчо—изжога.
Мой бедный ребенок нашел выход: как только машина трогается, тут же засыпает. Это выводит отца из себя. Периодически он протягивает руку назад и трясет Олежку за плечо.
--Проснись!
--Оставь ты его,--говорю, стараясь не двигать головой.
--Он не приехал сюда спать!
Спорить нет сил. Чтобы сократить время в машине,  прошу ехать прямо в парк, «где животные гуляют на свободе». Отец опять недоволен, но повинуется.
В парке, слава богу, тень. Деревья аккуратно подстрижены, по аллеям гуляют мамы с колясками. Где же обещанные животные?
--Как где? А это что?
Он указывает на двух павлинов, волочащих хвосты по траве.
--И все?
--Нет, не все!
Он таскает нас по дорожкам, пока мы не натыкаемся на барашка, мирно пасущегося на склоне. Отворачиваюсь чтобы не засмеяться.
--Смотрите,--говорю детям, --правда симпатичный?
Но дети смотрят на будочку с мороженым. Отец в своей стихии.
-- Два пломбира,--тараторит он, --два шоколадных, две трубочки, о! Фруктовое!
--Всего по одному,--вмешиваюсь я.
Все разочарованы. Сидим в тени, лижем мороженое. Если б не надо было возвращаться в машину...
Отец вытирает рот и встает.
--В Новый Афон!
               
***

Сумерки, но жара не спадает. Мечтаю о сырой прохладе сталактитовых пещер, но отец возвращается из кассы и молча заводит машину.
--Что случилось?—говорю я.
--Нет билетов.
--Как нет? А эти?—показываю  на людей садящихся в веселые желтые вагончики.
--Заказали заранее.
Расплавленные мозги медленно включаются.
--А мы почему не заказали заранее?
Молчание.
--А зачем тогда ехали?
Выруливает на дорогу. Сашка читает журнал, Олежка спит, а я проглатываю вязкую слюну.

Весь следующий день— непрерывный кошмар: тошнота, вонь бензина и четырех немытых тел. Глаза режет от пыли, летящей в открытые окна.
Не нахожу себе места. Когда едем—хочу остановиться, когда останавливаемся—хочу ехать дальше. Отец смотрит на меня в изумлении.
--Ты сама не знаешь чего хочешь!
Хочу домой, вот чего я хочу. Вылазка хороша сутки—а потом к цивилизации, к душу и книжкам, и чтоб дорога не крутилась перед глазами как сошедшая с ума карусель.
Днем останавливаемся в безымянном городишке. Делать там абсолютно нечего, и я фурией проношусь по магазинам, скупая все подряд. Отец испуганно платит за туфли в горошек и чесучее даже на вид одеяло с изображением котят.
Вот маленький базарчик. Персики, виноград—какое счастье! Фрукты—это единственное что мы с Олежкой хоть как-то можем есть. Но на отца нападает приступ жадности.
--Дорого. Пойдем в магазин.
--Мы не знаем где магазин!
--Найдем.
После получасового тошнотворного кружения по городку, во время которого я мысленно кляну себя что послушала его и не взяла собственных денег,  находим грязную хибару, в которой он триумфально покупает три килограмма зеленоватых слив. Жуем, кривясь от оскомины.
Но он понимает что допустил промашку.
--Смотри, какая гора,--заискивает он, --правда, красиво?
--Да.
Молчание.
--Здесь недалеко ботанический сад—хотите?
--Нет.
Молчание.
--А в Лунапарк?
  Поворачиваюсь к детям.
--Хотите в Лунапарк?
Отец подскакивает, и машина делает резкий бросок к обрыву.
--Чего ты их спрашиваешь? Я спрашиваю тебя!
--Они дети. Если они хотят—поедем.
--Мне плевать что они хотят! Я хочу знать что ТЫ хочешь!
От ярости забываю что нельзя двигать головой.
--Ты прекрасно знаешь чего я хочу! Сидеть дома и читать книжки!
--Ну, началось.
--Да, началось! Я цивилизованный человек! Я привыкла купаться каждый день! И носить чистые трусы! И не писать в кустах! И не есть из консервных банок, и что самое главное—ты это прекрасно знаешь!
Мой голос переходит в визг. Он обиженно смотрит в окно.
--Вылитая мать.
Никогда не понимала, зачем мама вообще вышла за него замуж. Да, он хороший человек. Снимет с себя последнюю рубашку и напялит ее на первого встречного, даже если первому встречному она не нужна. Только говорил всегда громковато, и никто не смеялся над его шутками—во всяком случае, никто из маминых друзей с их кофейными чашечками и литературными аллюзиями. Ему было куда уютнее со своим шумным кланом, где мужчины обсуждали строительство сарая, а женщины делились рецептами засолки огурцов. Его родители  всю жизнь они прожили в частном домишке с огородом и парой кур. Куры—и мама из архитекторской семьи с абонементом в филармонию!
А как он, бедняга, старался. Однажды слышу странные звуки из своей комнаты. Заглядываю: отец, размахивая рукой, вслух читает  Африканскую поэзию из купленной втридорога Библиотеки Всемирной Литературы.
--Ничего не понимаю,--жалуется он.
--Попробуй что-нибудь другое.
--Это первый том.
--Ну  и что? Начни с чего-нибудь знакомого.
--Нет, надо читать по порядку.
Он никогда не попробовал другой том, или даже другую страницу. Когда мама подала на развод, он из вредности забрал все двести томов с собой. Мачеха спокойная, терпеливая, доверяет ему растить Сашку. У них есть дачка с огородиком, гордятся собственной картошкой. И все-таки он несчастлив. Он был счастлив с мамой, счастлив даже в своем несчастье.
Как бы то ни было, он обижен, и виновата в этом я. Какая я все-таки свинья: не могу потерпеть четыре дня? Напяливаю бравую улыбку:
--Извини. Просто не выспалась.


***

На озере Ритц—душ! Веет прохладный ветерок.  В ресторане с видом на озеро, сказочно круглое и синее, едим горячий обед на чистой скатерти, с вилками, ложками, ножами и ледяной водой в запотевшем графине. Я в щедром настроении.
--Ну? Разве ты не довольна что поехала?
--Довольна.
Настроение доживает до следующего дня. В сухумский обезъянник прибываем рано: зверюшки еще не завтракали. Малыш-шимпанзе уморительно протягивает сморщенную ладошку сквозь прутья, и Олежка , прямо под надписью «Животных не кормить» вкладывает в  нее яблоко. В мгновение ока папа-шимпанзе, до того поедающий глазами самку в соседней клетке, подскакивает к сыну и отвешивает ему звонкую оплеуху. Малыш ретируется в угол, а папа подбирает брошенное яблоко и с хрустом его жует. Отец смотрит на самца с уважением  и некоторой завистью.
В целом, день удачен. Папа сияет: счастлив что я спокойна. Я сама счастлива что спокойна. Даже дети ведут себя как дети: бегают между клетками и дразнят обезъян. Считаю в уме: сутки на обратную дорогу. День в Сочи. А потом...

Мы опять в пути, и кошмар начинается сначала. Снова вонь, жара, тошнота и летящая в окна пыль. Правда,  Олежка немножко привык и болтает как обычно. Отца это раздражает.
--Замолчи! Никто тебя не спрашивает!
Я—в бешенстве:
-- Терроризируешь собственного внука!
--Шучу.
--Не смешно!
Ворчит под нос:
--Разбаловали...
--О! Лучше пусть молчит от страха, как Сашка!
--Не делай из меня чудовище!
--Я не делаю. Но они...
Долго едем молча.
Взаимное раздражение растет. Машина заводится через два раза на третий. Несколько часов ищем автомастерскую, потом ждем механика, потом детали. Пару часов стоим в очереди за бензином. На бензоколонке отец забывает кошелек—два часа едем обратно. Дорога занимает на день дольше. Я уже не хочу смотреть Сочи.  Хочу поужинать, выспаться, рано выехать, чтобы засветло добраться в Туапсе—и стереть этот кошмар из памяти. Но у отца, довольного найденным кошельком, опять есть план.
--Здесь есть такой монастырь, так там с террасы вид—умереть!
Вздыхаю.
-- Не хочу вида.  Боюсь высоты. И уже поздно, наверно закрыто.
Папа уже едет в гору—вернее, вокруг горы. Ох, эта дорога! Если когда-нибудь я решу покончить с собой, воспоминание о ней укрепит мою решимость. Она сжимает гору кольцами как гигантская анаконда, и каждое кольцо туже предыдущего. К моменту прибытия наверх мы с Олежкой валяемся в полубессознательном состоянии как две тряпичные куклы. Отец выходит и вскоре возвращается.
--Закрыто,--беспечно говорит он.
             Вниз по кольцам анаконды.
--Суп,-- слабо говорю внизу,-- спать.
--Тут за городом есть один ресторан. Далековато—но нам все равно в ту сторону.
Прибываем около десяти. Метрдотель во фраке изумленно смотрит на наши грязные футболки. Мимо проходят две красотки в коктейльных платьях.
--У меня есть кое-что в машине,--говорю я.
Он смотрит на масляное пятно на объемистом животе.
--Все грязное.
--Ты в своем репертуаре!--шиплю по дороге к машине,-- Ты же знал что это приличное место— на кой черт вез?!
Дети равнодушно тащатся следом.
--Ладно, ладно, --бурчит он, --найдем что-нибудь.
  Не находим. Все закрыто. Грызем остатки печенья. Отец останавливается в парке, на поляне, поросшей сочной высокой травой.  Открываю дверцу—и ступаю в воду.
--Нельзя здесь,--говорю,--матрасы промокнут— заболеете.
--Ты главное о нас не волнуйся!
Лезет за палаткой. Что ж, не нам на мокром спать.
--Двенадцать часов,--говорю,--разложи сиденья—я уложу Олежку.
--Потерпит. Пора быть мужиком.
Наша песня хороша—начинай сначала. Ну уж нет: не сегодня.
--Слушай,--говорю я очень тихо, --давай не ссориться. Я устала.
Он продолжает доставать предметы из багажника.
--Мы в отпуске,--говорю  еще тише,--не надо его перевопитывать.
Никакой реакции.
--Или ты сделаешь как я прошу,--говорю,--или мы уходим. На вокзал. А завтра—обратно в Харьков.
Ноль внимания.  Достаю свою сумку из багажника, беру Олежку за руку, и мы уходим не оборачиваясь.
Конечно, я жду что они последует за нами!
Но никто за нами не следует. Каким-то чудом мы находим автобусную остановку и к часу ночи приезжаем на вокзал. Ближайшая электричка в Туапсе в 8 утра, все скамейки и каждый миллиметр пола заняты спящими людьми, и я укладываю Олежку на подоконнике, а сама стою всю ночь, следя чтобы он не пробил ногой стекло и не свалился со второго этажа. Когда на следующий день мы появляемся в дверях, мачеха впускает нас в дом без единого вопроса.


***

  Стою под тугой струей горячей воды.
Я сирота, подобранная на улице и купаемая в корыте в пахнущей хлебом кухне.
Я рабыня, танцующая под дождем посреди хлопкового поля.
Я чиста, чиста, чиста!
Когда  накупаюсь, вытрусь огромным, мягким, белоснежным –Огромным! Мягким! Белоснежным!—полотенцем и пойду спать рядом с Олежкой на чистой простыне, в комнате, окном выходящей в одичавший сад,.
Это была бабушкина комната. Там и пахнет землей, как в бабушкином погребе. Меня посылали туда за банкой огурцов. Я бесстрашно спускалась по земляной лесенке в прохладную темноту, выбирала одну из аккуратного ряда, но не торопилась назад. Мне нравилось там, в тишине и безлюдии, все казалось: вот-вот случится что-то необыкновенно приятное. Но ничего не случалось, хотя я сидела на ступеньке обнимая банку, пока перепуганная бабушка не звала меня сверху.
Вчера я ушла от отца и брата с твердой решимостью никогда больше их не видеть. Но мачеха хохотала над моей историей, и Олежка хохотал, и зашедшая соседка—пока мне тоже не стало смешно, и тогда я ушла в душ.
Они появляются к вечеру. Да, они хотели нас догнать, но машина увязла. Пришлось дожидаться утра, вызывать специальную бригаду и платить кучу денег. Вид у отца несчастный, но мне его не жалко: все это было абсолютно предсказуемо.
Приняв душ, он возвращается в кухню, где я сижу с книжкой в руках и в полной гармонии с миром. Читаю:
Когда, уничтожив набросок,
Ты держишь прилежно в уме
Период без тягостных сносок,
Единый во внутренней тьме, -
И он лишь на собственной тяге,
Зажмурившись, держится сам -
Он так же отнесся к бумаге,
Как купол к пустым небесам.*

От восторга  не выдерживаю.
--Послушай!
Читаю вслух волшебные строчки, и когда  заканчиваю, когда эхо этой вечной красоты растворяется в воздухе, он вздыхает и безнадежно говорит.
--Пошла бы ты лучше на пляж.
Нет никаких уз крови—я это точно знаю! Вот мой отец, который зачал меня, и любил, и водил смотреть феерверк , и учил ездить на велосипеде--а у меня наверно больше общего с папуасом из Новой Гвинеи чем с ним.
Я чувствую на себе его взгляд; взгляд ребенка, который вскрыл любимого мишку чтобы посмотреть как выглядит его сердце—и не обнаружил внутри ничего кроме ваты.
Он смотрит на меня умоляюще, но я не поднимаю глаз от книжки. Малейшее проявление слабости—и все начнется сначала. Мы будем втиснуты в машину, увезены, заставлены карабкаться в гору и плыть до Турции. Нами будут командовать, кричать—и уверять что делают это для нашего же блага. И никакие взаимные усилия не помогут нам увидеть мир одинаковыми глазами.
Так что я смотрю в книжку и притворяюсь что читаю. Больше—да простит меня Бог-- никогда сюда не приеду.

* Осип Мандельштам