Карусель в парке железнодорожников. Городок Арысь

Карусель в парке железнодорожников

Карусель в парке железнодорожников кружится. Она кружится всегда, даже когда ночь опускает на Арысь свою тяжелую, звездную ладонь, даже когда ветер с пустыни несет песок, скрипящий на зубах. Она кружится, и этот скрип, этот металлический, заунывный стон, похожий на плач верблюда, потерявшего караван, слышен за пятьдесят метров. За пятьсот. За пять тысяч километров.

Я далеко. Очень далеко. Мой язык стал чужим для этого ветра, а моя кожа забыла, как обжигает арысское солнце. Но слух мой, о, мой слух все еще настроен на частоту того скрипа. Я закрываю глаза и вижу: деревянные лошадки, облупившиеся, с подтеками краски, похожими на запекшуюся кровь, и ржавые корабли, что никогда не приплывут к морю. Они взлетают и падают, падают и взлетают, создавая бессмысленный и единственно возможный ритм жизни.

Моего дома на школьном переулке №3 больше нет. Вернее, он есть, но я в нем — призрак. Я помню каждую трещину на асфальте, ведущую к карусели, я помню, как пахло мазутом от проходящих мимо составов, и этот запах перебивал запах цветущей акации. Мы бежали к карусели, задыхаясь от счастья, когда в кармане звенела монета в пятнадцать копеек. Это была цена рая. Мы вцеплялись в холодный поручень, и мир начинал свое безумное вращение.

Школа номер триста семьдесят имени Комарова. Какое громкое имя для такой маленькой жизни! У входа — аллея героев, заросшая лебедой, и вазоны. О, эти вазоны! Бетонные, грубо сколоченные, покрашенные в мертвенно-голубой цвет. В них — чахлая герань, в них — убожество и простота, которые почему-то кажутся мне теперь священнее любого мрамора. Это наша бедность, выставленная напоказ. Это наша гордость, обернутая в тряпье. В этом рукотворном коллаже из бетона, мазута и облупившейся краски я вижу не убожество, а божественный цикл. Потому что Бог не живет в золотых куполах там, где я сейчас нахожусь. Он живет здесь, в забытом городке, в этой карусели, где скорость вращения определяет твою судьбу.

Взлетаешь вверх — и перед тобой открываются крыши саманных домов, серые от времени, похожие на черепашьи панцири. Падаешь вниз — и видишь бетонный пол, усеянный семечками и окурками. Взлет и падение. Привокзальная радость — когда приходит эшелон с гуманитаркой или приезжают редкие гости из "большого мира", и мы бежим к карусели, чтобы отпраздновать чудо. И глубокое падение — когда эшелон уходит, увозя последних молодых мужчин, а вместе с ними — надежду, и карусель скрипит, скрипит, как плач старух, оставшихся у путей.

Арысь — это захолустье. Слово, от которого воняет креазотом шпал, и дешевым хозяйственным мылом. Забытое Богом место? Нет. Как раз то место, где Бог решил устроить свою главную репетицию. Потому что только здесь, среди пыли и беспросветной нищеты, разыгрываются настоящие страсти. Мифологические. Древние. Как в Элладе, но только вместо оливковых рощ — тополя вдоль железнодорожных путей, а вместо богов — мы, дети и старики, кружащиеся на ржавой карусели.

Вглядитесь в лица мальчика и девочки из Арыси. В их широко раскрытые глаза на взлете и в их покорные спины на падении. История их жизни: тучный век (когда на карусели давали три круга за одну монету) и скудный век (когда монет не стало вовсе). Эта история повторяется во мне. В каждом из вас, безропотных или ропщущих. Мы все — узники этого круговорота.

Колесо карусели — оно как колесо времени, которое в Арыси остановилось, но продолжает вращаться на месте. Движение есть, но точки А и Б на горизонте сливаются. Это движение могучего Аллаха, которому не нужны мечети с минаретами. Ему нужна эта карусель. Он запускает ее ладонью машиниста, сошедшего с поезда, и наблюдает, как бедная девочка в полинявшем платье на секунду становится королевой, взлетая к небу, а потом со стуком падает обратно, чтобы уступить место следующей.

Здесь, на этом пятачке земли, на границе пустыни и бесконечных рельсов, Он раздает нам Рождение — когда карусель только начинается, и ты чувствуешь ветер в лицо. Любовь — когда твоя рука находит руку соседа по деревянному коню. И Смерть — когда музыка стихает и гидравлика спускает воздух, и вся конструкция тяжело оседает вниз, в пыль.

Я далеко. Мой городок остался там, где деревянные лошадки кружатся без седоков. Но я знаю: пока эта карусель скрипит, пока в парке железнодорожников ветер гоняет пустые семечки, — душа Арыси жива. И моя душа, уехавшая на поезде, все еще бежит по школьному переулку №3, чтобы запрыгнуть на подножку этого вечного, жестокого и прекрасного колеса.

Кружись, карусель. Остановки не будет.