Минувшее

(не окончен)

МИНУВШЕЕ

Предисловие

Прежде всего, автор хочет сообщить, что этот роман – целиком и полностью моя выдумка. Кто-то может уловить в нём параллели с текстами Геродота об амазонках или Скифии или Платона об Атлантиде – автор не претендует на это. Вполне вероятно, что описываемое автором государство с матриархальным строем действительно существовало. Вполне возможно, что археологами современности подтверждаются слова Геродота. Однако автор не ставит своей задачей излагать абсолютную и достоверную историю. Автор пишет о том, что могло быть. А то, что быть только могло, не означает, что не было вовсе. Как известно, даже теорий появления человека не одна, а разные религии, начиная от древних шумеров и заканчивая современными сектами, плодящимися как грибы после дождя, появление не только человека, но и мира в целом трактуют по-разному. Учёные тоже не могут прийти к абсолютному единству в этом вопросе. Достоверной информации нет. И на данном этапе развития человечества просто быть не может ввиду отсутствия возможности проверить лично (машину времени пока не изобрели) и достоверных и материальных доказательств (чем глубже в историю, тем меньше археологических находок, поскольку время не щадит ни глину, ни дерево, ни камень, а человек в этом ему помогает, устраивая войны, уничтожающие и устные предания и мифы).
Если слова, названия или предметы покажутся читателю слишком современными для древней эпохи, просто пусть он, читатель, примет к сведению, что автор пыталась «адаптировать» их для лучшего понимания. Некоторые определения, которые, возможно, утрачены или не существовали вовсе, автор придумала, чтобы краткостью обозначения не распылять смысл описания. Эти выдуманные слова и их определения даются автором после предисловия, чтобы не перегружать текст сносками, уточнениями и разъяснениями.
Также автор весьма вольно обошлась как с историей древнейших и древних государств, так с их положением, структурой, названиями и историей. На самом деле, автор в курсе появления древнейших государств, их развития и упадка, а также места, где они находились. В курсе, по крайней мере, в той части, которая известна историкам и археологам на сегодняшний день. Просто автор посчитала интересным совместить собственную фантазию с гипотезами, предположениями и выводами учёных. И ни в коем случае не утверждает, что всё было именно так, тогда и в том месте, где автор позволила себе расположить данную фантазию.
В заключение хочу сказать: автор никого не обязывает читать её сочинение (у каждого читателя свой автор, а у автора – свой преданный читатель); автор не обязывает верить этому сочинению (это было бы странно); автор не претендует на то, чтобы этому сочинению верил вообще кто бы то ни было. В конце концов, никто не считает, что романы Дж. Р.-Р. Толкиена истиной или исторической правдой, и никто не призывает соглашаться с мнениями Д. Брауна, У. Смита или Г.Р. Хаггарта, изложенных в их многочисленных сочинениях. Данный роман предназначен для развлечения. Отчасти для размышления. Возможно, кто-то может уловить и предостережение. Но это если понятна суть. А она, зачастую, ускользает от понимания читающего. Но, если роман вас заинтересовал хоть немного и заставил задуматься – автор добилась своей цели.
Автор.

Определения, которые могут встретиться в тексте

Акк – Аккад (или Аккадское царство) — это древнейшее централизованное государство в Месопотамии под властью Саргона Древнего и его преемников, которое объединило шумерские города и создало первую крупную державу, заложив основу для будущих Вавилонской и Ассирийской империй, с центром в городе Аккаде.
Аталаны, араттцы – жители Атлантиды (как представляет себе автор). Атлантида - мифический остров-государство, впервые описанный Платоном, который, согласно легенде, погиб в результате землетрясения, погрузившись в океан, и являлся высокоразвитой цивилизацией. Хотя большинство учёных считают Атлантиду легендой, её история вдохновляет искусство, культуру и псевдонаучные теории (атлантологию), а также используется как название для реальных объектов, например, астероида или департамента в Гондурас
Арьяварда – Арктида (Арьяварта в тексте «Махабхарата», Арьяна Ваэджа в тексте иранской «Авесты», Гиперборея – др. греч.), мифологическая и оккультная концепция прародины, часто смешиваемая в псевдонаучных теориях о высокоразвитых северных цивилизациях до потопа, где Гиперборея — древнегреческая страна блаженных людей на севере, Арктида — предполагаемый затонувший материк в Арктике, а Арьяварта (или Арийская страна) — прародина ариев, часто ассоциируемая с Гипербореей, как единый миф о золотом веке человечества до катастрофы. .
Асира – Ассирия, древнемесопотамское мощное государство с метропольной территорией в Северном Междуречье, прославившееся своей военной силой, культурой и созданием одной из первых крупных империй в истории, известное своими царями, жестокой тактикой ведения войны и значительными культурными достижениями, включая библиотеку Ашшурбанипала.
Астлан – мифическая прародина ацтеков, одной из основных культурных групп Мезоамерики.
Баблун – Вавилон, древнее, мощное рабовладельческое государство и город в Месопотамии, процветавшее в разные периоды, особенно как центр Вавилонии (Древневавилонское царство) и Нововавилонского царства (Халдейская держава), известное своей столицей, великой архитектурой (Вавилонская башня) и культурным влиянием.
Банил - Биайнили (Ураарту, Арараат, Наири, Ваанское цаарство) – древнее государство в Передней Азии.
Викра – свободный мужчина без права голоса и властных полномочий (выдуманное название автора).
Елата – Эллада (Древняя Греция) – самоназвание Греции, термин, который в основном применяется к Древней Греции, обозначая всю совокупность греческих земель и полисов (городов-государств). Изначально Элладой называли область в Фессалии, но со временем название распространилось на всю территорию, заселенную эллинами. Термин также используется для обозначения византийской фемы (провинции) на Балканском полуострове.
Ле-Мун – (страна Му) – Лемурия, название гипотетического затонувшего материка в Тихом океане, описанного в псевдонаучных теориях оккультистов, таких как Джеймс Черчворд, считавших его прародиной всех цивилизаций, хотя геологически его существование не подтверждено, а само название связано с мистическими легендами и «Мифами Ктулху».
Мать-воин, мать-море – начальствующие над войсками и мореплавателями в матриархальном государстве автора.
Мохая, мике-сохе, ольмеги – мокайя, михе-соке, ольмеки (древнейшие культуры, обитавшие в долинах центральной и южной Мексики; предполагается, что ольмеки частично произошли от соседних культур мокайя или михе-соке, которые развивались в это время). Названия племён, приведённые автором в тексте, реальны, но искажены в соответствии с пониманием автора о взаимопроникновении языков и их развитии с течением лет.
Олмах – Олмо, райская земля - лунрин, которую индийцы позднее окрестили Шамбалой. Чарльз Аллен, английский путешественник и исследователь, считает, что Шамбала находится в западном уголке Тибета, недалеко от священной горы Кайлас - месте, где возникла первая тибетская цивилизация (статья А. И. Первушина «Оккультные войны НКВД и СС»).
Пемихира, Орпада, Палестра – Фемискира (столица государства амазонок), эорпата – скифское название амазонок, Фалестрия (Талестрис) – амазонка из страны амазонок Сиракены, имела связь с Александром Македонским во время его завоевания Ойкумены.
Сварга – царство Сварога, где, согласно славянским легендам, жили боги-пришельцы – Сварга или Голубая Сварга (Рай Сварога), столицей которого был величественный город богов Амаравати. Гиперборея (др. греч., описывается автором по карте Меркатора, иное название Джамбудвипа), располагалась недалеко от северного полюса и, возможно, была частью исчезнувшего полярного континента – Гиперборея. Согласно описаниям, данным в «Махабхарате», Сварга была горная страна с вершинами до самого неба, главная из которых именовалась Мандара. Однако, сравнивая разные описания континента Сварга (он же Джамбудвипа, он же Гиперборея) друг с другом, сразу же можно обратить внимание на их явные отличия. С одной стороны, эта страна располагалась вблизи Северного полюса «в области мрака и снега», «где вращаются звезды, Луна и Солнце». С другой стороны, на ней никогда не было холодно, росли вечнозеленые деревья и цветы, причем большая их часть могла произрастать только в теплом тропическом климате (статья А.В. Колтыпина «Сварга (Джамбудвипа, Гиперборея). Мир, в котором жили боги»).
Су-Меру – Шумер (Су-Меру – гора Меру в Гиперборее), это не единая страна, а совокупность древних городов-государств (Урук, Ур, Лагаш) в Южной Месопотамии, которые дали начало первой в мире цивилизации, изобрели клинопись, колесо, ирригацию и заложили основы государственности, а позднее объединялись в Шумеро-Аккадское царство.
Тумбага - сплав золота и меди с добавлением серебра, не имела определённого состава (иногда создавались вещи, в которых было до 97 % золота или, наоборот, до 97 % меди). Обычно в составе преобладала медь, но и доля золота была заметной. В этом сплаве случались примеси других металлов — прежде всего серебра, которое иногда своей долей превосходило золото. Твёрдость тумбаги значительно выше, чем у меди, а у некоторых разновидностей этого сплава она приближалась к показателям бронзы и железа, причём сплав сохранял ковкость. Изделия из тумбаги часто обрабатывали кислотами: на поверхности разъедалась медь, после чего оставался тонкий слой из почти чистого золота.
Уруна – оружие в Индии (раздвоенный хлыст).
Эланы – эллины.
Эши – племя женщин-амазонок и название государства, где они проживали (выдумка автора).

Ты сама себе держава,
Ты сама себе закон,
Ты на всё имеешь право,
Ни за кем нейдёшь в догон.
Прозорлива и горда
И чужда любых иллюзий…
Лишь твоей могучей музе
По плечу твоя беда…
                Мария Петровых

Всё великое земное
Разлетается, как дым:
Ныне жребий выпал Трое,
Завтра выпадет другим.

Смертный, силе нас гнетущей,
Покоряйся и терпи,
Спящий в гробе, мирно спи,
Жизнью пользуйся идущий.
                Жуковский «Пир победителей»

Утром цветы живут, -
Но умирают вночь.
Всё, что творится тут –
Завтра уходит прочь.
Молния блещет так –
Вспышка – и снова мрак.
                Шелли

Но тёмная упала тень
На грёзы утреннего сна,
Закрыла туча ясный день,
А жизнь – окончена она!
Нет больше песен и труда –
Источник высох навсегда.
                Маргарет Дэвидсон

На реке, вдали, Гудзонке,
В дебрях, в девственных лесах
Жили девы-амазонки
Испокон веков в горах.

Золотым был век недолгий
Необычных женщин тех:
Зависть, злоба покорённых
Снизвела их до утех.

Мудрость женщин позабыта,
Достиженья сметены,
Их архитектура срыта,
Знания утрачены.

Женщина теперь прислуга,
Зло, капризы, глупость, грех…
И настанет ли то время,
Женщин что вернёт наверх?

ПРОЛОГ

Земля, покрытая пеплом, словно первым снегом, медленно догорала в гаснущих сумерках. Сотни птиц с пронзительными криками кружили над полем, покрытым трупами людей и лошадей. Уродливые стервятники сидели на них и рвали плоть, сверкая налитыми кровью глазами. На высоком крутом холме, где некогда горел жертвенник богам, сейчас чернел круг из огромных камней, и тёмная зола внутри его была ещё теплой и влажной. Мелкий дождь накрапывал вокруг, превращая землю в жидкую грязь. Пользуясь наступающей тьмой, полусогнутые мародёры бродили от тела к телу, обирая их. Вдали выли волки. Больше ничего не нарушало мёртвую тишину, наступившую после криков, воплей, бряцания мечей, ржания лошадей. Жестокая битва закончилась давящим безмолвием.
Вдали, за рекой, чьи воды были красны от крови и полны мёртвых тел, на огромной горе в роскошном шатре сидел воин. Он был один. Перед ним горел факел и стояла жестяная чаша, полная неразбавленного вина. Он пил, мрачно глядя в складки шатра.
- Что бы им было не покориться? – злобно вопрошал он пляшущие тени, стуча кулаком по столу. – Я видел их здания, я видел их механизмы, видел, как они воевали… Мужчины дрожали перед ними. Я пытал их. Их стойкость беспредельна, их мужество нереально. Но это… это против природы! – Он снова стукнул кулаком по столу. – Тут только одно объяснение – они колдуньи, знающиеся с тёмными силами. Они околдовали моё войско! И если бы не мои жрецы, они бы одолели нас! Их тела прекрасны, но души их черны. Да, именно так. И никак иначе! – Он допил и уронил голову на стол. Через минуту послышался его храп.
Шевельнулся край полога, и в шатёр заглянуло испуганное девичье лицо. Девушка быстро оглядела шатёр и задёрнула полог. Она быстро сбежала с горы мимо лежащих вповалку стражников, пробежала по равнине мимо горящих костров и горланящих воинов, уворачиваясь от похотливых рук и не обращая внимания на скабрёзные предложения.
Добежав до края поля, она подняла деревянную решётку над ямой. Внутри зашевелились.
- Тише! – шёпотом крикнула она. – Я пришла спасти вас!
Она медленно и осторожно, цепляясь за редкие камни и корни деревьев, спустилась в яму и ножом, вынутым из складок грязной туники, перерезала верёвки на руках и ногах сидящих женщин.
- Ты предала нас, Низхак, - хрипло сказала одна, срывая со рта палку, зажатую между зубами.
- Но я вас спасаю, сестра Ахара, - нервно сказала девушка, продолжая резать путы другим пленным.
- Ты не сестра мне, Низхак. Ты предала нас всех. Ты обрекла на смерть всю страну. Ты одна повинна во всех тех смертях! – Женщина указала рукой на реку.
- Сестра Ахара, сёстры, неужели вы не простите меня? – Девушка упала на колени, ткнувшись головой в дно ямы. Окружавшие её женщины сурово смотрели на неё.
- Ты недостойна жизни, - презрительно сказала Ахара.
Она взяла из руки девушки нож и резким движением отрезала ей мочки с обоих ушей. Низхак схватилась за рану руками и с криком повалилась на землю. Другая женщина, в волосах которой была седина, кончиком того же ножа разрезала ей ноздри, третья рукой в грязной перевязи разрезала ей губы, делая её похожей на испуганную кошку.
- Теперь любая сестра, если она сумеет выжить, при встрече с тобой будет знать, по чьей вине она лишилась нашей Великой Благой Матери и стала игрушкой мужчин. Живи, если твоя душа настолько труслива. Ублажай мужчин, служи им, целуй им пятки. Тебе это всегда нравилось, ты всегда ценила их похоть выше нашей мудрости. Для твоих сестёр ты умерла. Никто из нас не будет добр с тобой.
- Но я же спасла вас! – окровавленными губами стенала Низхак, извиваясь на земле.
- Лучше бы ты нас убила, - презрительно сказала Ахара. – Нет большего унижения, чем быть обязанной жизнью предателю.
- Ты сурова, Ахара. И ты всегда меня ненавидела, - прошептала Низхак с проблеском ненависти в обезумевшем взгляде.
- Ошибаешься, Низхак. Мне всегда было всё равно, что ты обо мне думаешь. Это ты почему-то считала, что должна меня побеждать. Во всём. Всегда. Везде. Это ты искала моей дружбы и предавала меня из раза в раз. Я тебе никогда не мстила. Хотя, стоило. Тогда не было бы этой катастрофы. Не была бы уничтожена наша страна, не исчезла бы наша свобода…
- Свобода! – Низхак вскочила. – Ты и они, - она махнула рукой на суровых женщин, стоявших рядом, - всегда говорите о свободе! Но зачем нужна свобода, если рядом нет того, кто мог бы вытереть твои слёзы, кто мог бы подставить плечо, кому было бы приятно приготовить похлёбку или согреть сандалии? Зачем нужна свобода, если ты одинока?
Ахара помолчала, равнодушно и оценивающе глядя на Низхак.
- Ты никогда не понимала ни меня, ни эши, ни наших традиций и мыслей. Ты была рождена рабыней, служанкой, и ты ею осталась до сих пор. Одинока? Я никогда не бываю одинока. Со мной мои сёстры, матери и Великая Всеблагая Мать, которую ты предала, разменяв на каких-то деревянных божков мужчин. Это тебе нужно плечо и поддержка, потому что ты слаба. Мне не нужен мужчина, чтобы чувствовать себя женщиной. Мне не нужен похотливый самец, чтобы чувствовать себя человеком. Я рождена свободной, я жила свободной и умру свободной. Даже, если бы ты не перерезала верёвки на моих руках. Я свободна в своих мыслях. Я свободна духом. Эши все такие. Посмотри на нас? Разве мы смирились? Если мы сумеем выжить, мы будем бороться. Если мы сумеем выжить, мы создадим новую страну. И будем за неё воевать, как сейчас. Мы вырастим свободных женщин, а не тростниковые циновки под ногами мужчин. Мы сохраним свою мудрость. Даже, если её будут уничтожать. Мы – эши.
Остальные женщины сурово кивнули, не говоря ни слова.
- Но если у тебя хватило трусости так просить прощения, то у нас должно хватить мудрости выжить и спасти наше знание, - сказала женщина с сединой. Остальные снова кивнули. – Мы уйдём. Ты нас больше не увидишь. А теперь – убирайся! Иди, служи своему хозяину, убившему твою семью! Стели постель тому, кто не пожалел твоих малолетних сестёр! Ублажай его посох своим цветком, когда он восхочет! Дари ему свою любовь, которая уже сейчас ему в тягость! Прощай!
Пленные женщины, помогая друг другу, с трудом выбрались из ямы и ушли в ночь. Низхак некоторое время лежала на влажном дне. Затем поднялась и попыталась выбраться. Раз за разом она соскальзывала вниз. Наконец, вцепившись в траву и землю, ломая ногти, упираясь ножом, она выбралась наружу. Полежав в наступившей тьме на холодной чахлой траве, она направилась к шатру.
Приподняв край, она увидела воина с чашей в руке, стоящего посреди разбросанных подушек и мятых жестяных кубков. От сквозняка огонь факела дёрнулся. Мужчина повернулся.
- А, это ты, - с досадой сказал он, отпивая.
- Я пришла к тебе, любимый, - произнесла Низхак. – Я боялась за тебя. Обними же меня, успокой мои страхи.
Мужчина некоторое время смотрел на неё, затем рассмеялся, расплёскивая жидкость из деревянной чаши.
- Ты выжила из ума, женщина? – Он презрительно оттолкнул её. – Убирайся к лошадям, уродка!
- Но… ты же говорил, что будешь любить меня всегда… вечно! Что ничто не изменит твоей любви: ни старость, ни уродство, ни моя немощь!
Мужчина снова рассмеялся.
- Ты глупа! Ты глупа, как все женщины! Ты мне была нужна, чтобы победить вас! – Он пьяно ткнул в неё пальцем, чуть не попав девушке в глаз. – Моя цель достигнута – ваша страна у моих ног! Я – великий властитель земель, которых не окинешь взглядом! А ты – ты мне не нужна. Теперь твоё место среди моих солдат. Больше ты ни на что не годна! – Он пьяно махнул рукой, отсылая её как обычную рабыню. – Эй, кто-нибудь! Забирайте себе эту шлюху!
И он, повернувшись, пьяно упал на подушки, расплескав остатки вина.
- Я ради тебя предала сестёр, подверглась наказанию за предательство и презрению и изгнанию… - потрясённо сказала Низхак.
- А мне-то что? Ты была плохой любовницей, служишь ты тоже плохо – сильны бредни вашего народа в твоей голове. И мне ты не нужна. Пошла вон! – Он швырнул в неё жестяной чашей, лежавшей на подушке у него под рукой. Та ударила её в плечо.
- Благая Мать, прости, что я предала тебя, - прошептала Низхак.
Она подошла к пьяному мужчине и долго смотрела в его лицо.
Вот его веки стали закрываться. Он что-то бормотал в полусне. Низхак смотрела. Перед её глазами проносились картины её жизни. Осознавала ли она то, как она жила раньше и что сделала сейчас? Поняла ли, что Ахара была права, что мужчина никогда не посчитает женщину равной себе, никогда не будет считаться с мудростью и знаниями, желаниями и стремлением к свободе?
Низхак медленно подошла к опрокинутому столу, поискала чашу, в которой ещё плескались остатки вина, медленно выпила мерзкую жидкость, так непохожую на вина её родной страны. Затем аккуратно поставила стол на низкие ножки. Нож, который она продолжала держать в руке с тех пор, как выбралась из ямы, мешал ей. Но она не выпускала его из рук, то ли забыв о нём, то ли не обращая на помеху внимания.
Эти нехитрые действия немного привели в порядок её мысли. Она успокоилась и снова посмотрела на пьяного мужчину. Тот, наблюдая за ней из полуопущенных век, осклабился и протянул к ней руку.
- Иди сюда, - заплетающимся языком произнёс он. – Прежде чем отдать тебя солдатам, я хочу утолить свой голод ещё раз. Пусть ты и дрянная любовница, но сейчас у меня под рукой никакой нет. Не с солдатами же мне… - Он пьяно засмеялся.
Низхак посмотрела на него, обнажённого ниже пояса. Раньше вид того, что она видела сейчас, заставил бы её со всех ног кинуться в объятия мужчины, утолить его и свою похоть, прижаться к широкой мужской груди, вдохнуть терпкий запах потного мужского тела и раствориться в нём без остатка, теряя свои мысли, чувства, своё естество. Но теперь… Что-то изменилось. Она смотрела на истекающего слюной и вином мужчину с восставшим посохом, смотрела на его всклокоченную грязную бороду с остатками еды и вина, грубые руки, покрытые грязью и кровью – кровью её сестёр и матерей, - чувствовала трупный запах, запах горелого человеческого мяса, запах спермы, самца и животного, и её затошнило. Как? Как она могла быть настолько слепой? Как она могла верить, что мужчина её любит, если каждый раз он вёл себя с ней как господин, а не любящий мужчина? Она променяла молодого, полного сил и желания Фирзаха, который оказался всего лишь пятым сыном ничтожной наложницы – как сейчас она сама, - сыном, которого отец послал шпионить, чтобы уничтожить Эши, променяла на более солидного, крепкого и серьёзного вождя племён, который сумел объединить несколько воюющих между собой стран, чтобы уничтожить её родину. И эта замена не принесла ей ничего. Фирзах говорил ей о любви, но всего лишь шпионил. Сапкурит ничего ей не говорил – она сама всё придумала. Его грубые ласки доводили её до экстаза. Но разве это любовь?
Низхак поднесла руки с кинжалом к щекам. Сапкурит по-прежнему хищно улыбался, прикрыв полусонные глаза. Чего он ждал? Что она снова, как собачонка, кинется на его ложе, чтобы ублажать его посох? Раньше она была бы рада этому. Но теперь… Что-то изменилось.
Низхак закрыла глаза и опустила руки. Великая Всеблагая Мать! Прости свою грешную дочь!
- Я сказал тебе, иди сюда, - грубо произнёс Сапкурит. – Женщина, знай своё место! Твоё дело – рожать детей мужчинам, делать его быт и досуг удобным и спокойным, одаривать ласками, когда он потребует. А не стоять столбом, когда мужчина тебе приказывает! А ну живо иди сюда! – гаркнул он, стукнув кулаком по подушке.
Низхак открыла глаза и посмотрела прямо в расширенные зрачки пьяного мужчины. О чём она думала в этот момент? Этого не знал ни Сапкурит, не сказала бы она сама.
Медленно и томно, как никогда раньше, она подошла к пьяному мужчине, который довольно разулыбался покорности Низхак, и вдруг вонзила в его грудь нож, которым недавно резала верёвки в яме. Мужчина схватился за грудь и закричал. Она вынула нож и снова вонзила его. Снова вынула и снова вонзила…
Рассвет застал её с ножом в руке у истерзанного тела мужчины. Вошедшие протрезвевшие воины хотели тут же разорвать её на куски. Но она, завидев их, вскочила на ноги и приставила окровавленный нож к своему горлу.
- Назад! – крикнула она. – Будьте прокляты! Вы уничтожили самое лучшее, что есть в мире! И я – я помогла вам! Пусть гнев всех убитых через мою смерть поразит вас! Будьте прокляты! Прокляты! Прокляты!
Она резко провела ножом по горлу. Брызнувшая кровь окропила стоявших.
- Колдунья! – раздались крики. – Она прокляла нас! Горе нам!
И в панике они бросились вон из шатра, натыкаясь друг на друга и сбивая друг друга с ног. Женщина, ещё некоторое время стояла, держась за рану на горле, из которой хлестала толчками кровь. Потом она упала на тело того, кого так пылко любила, кому служила с преданностью собаки, которого возненавидела и которого убила.
Огромное солнце поднималось над кишащим стервятниками полем. Солнце, провозглашавшее новую жизнь. Новую веху в истории человечества…

Глава 1

- Ахара, погоди! – кричала хрупкая девушка, с трудом карабкаясь по холмам, вырывая пучки сочной травы. – Я не успеваю за тобой!
Высокая рослая черноволосая девушка обернулась на крик. Её чёрные глаза задорно блеснули.
- Какая же ты слабачка, Низхак, - рассмеялась она. – Поторопись! Иначе пропустишь замечательное зрелище!
Хрупкая девушка наконец поднялась на холм. Она тяжело дышала, смахивая с лица светлые волосы.
- И стоило ли бежать сюда, если корабли всё равно придут в гавань? – спросила она, упав на колени от усталости.
- Гавань! – презрительно бросила рослая подруга. – В гавани толпы сестёр, купцы из других стран обшаривают тебя глазами. – Она презрительно передёрнулась. – Собаки рыщут, птицы гомонят, вонь, шум, суета – это ты хочешь видеть? – Она топнула ногой.
- А ты? – Светловолосая девушка сорвала травинку и нервно крутила её в пальцах. – Зачем ты притащила меня на холм? Что в нём такого? Что за красоту чудесную ты хотела мне показать?
Высокая девушка, которая до этого глядела на море и блики солнца на его волнах, обернулась.
- Неужели ты не видишь, какая вокруг красота? – Она обвела рукой вокруг себя. Маленькая птичка пролетела мимо них, что-то чирикнув. – Посмотри, какой простор, какая воля! Солнце только взошло! Воздух прозрачен и сладок! Цветы в поле начали просыпаться! Небо голубее, чем твои глаза! В море на волнах играют искры! Красота! Неземная красота вокруг! – Она вздохнула полной грудью. – А скоро покажутся корабли. Есть ли что-то более величественное, чем гордый корабль, который возвращается домой? Ради такого стоило пропустить занятия!
Она гордо оглядывала вокруг себя траву, море, небо и редкие деревья вдалеке.
- И ради этого ты навлекла на меня наказание за то, что я пропустила занятия? – Светловолосая девушка встала. Она была одного роста со своей подругой. Но благодаря своей тонкой фигуре производила впечатление более беззащитной и хрупкой. Её лёгкие волосы колыхались на ветру, в то время как более тяжёлые пряди её подруги только едва шевелились.
Та повернулась к своей изящной подруге, на её лице был гнев.
- А что, по-твоему, достойно пропуска занятий? – Её глаза сверкнули. – На них ты всё равно пялишься на двор, где викры и рабы чистят лошадей или рубят дрова.
Светловолосая девушка, покраснев, опустила голову.
- Мать-наставница говорит, что ты скромна и послушна, что ты можешь стать хорошей хозяйкой и матерью. Но никто не знает тебя, как я, Низхак. Твоё тело жаждет мужских рук, - произнесла темноволосая с презрением. – Я видела, как ты разговариваешь с ними – как служанка, а не как великая эши. За любое ласковое слово викры или мужчины-раба ты готова упасть на спину и раздвинуть ноги. – Девушка с презрением плюнула. – Хочешь продолжать любоваться их телами и слышать их грубые голоса – убирайся. А я хочу увидеть, как мать-море поведёт корабли в гавань! Как ветер будет трепать паруса, а птицы летать над ними! Как рабы будут приветствовать возвращение женщины-моряка домой! Иди! Убирайся!
Она подтолкнула подругу в спину.
- Ты непокорна, Ахара. Твоё своеволие навлечёт на тебя беду, - сказала светловолосая девушка, уходя.
- Лучше жить полной жизнью, дышать полной грудью, видеть весь свет и обнимать весь мир, чем ходить с опущенной головой от одной стены к другой! Крутиться между котлов и горшков, вытирать сопли детям, рожденным от мужчины, который только и умеет, что бахвалиться, махать руками и горланить грубые песни! – кричала ей в спину рослая девушка. – Лучше жить, чем служить! Лучше ветер в лицо, чем согнутая спина!
Она продолжала кричать, раскидывая руки, как будто хотела обнять небо. Она пританцовывала на месте, как будто внутри неё бил фонтан или земля сама отталкивала её. Она кружилась, раскинув руки и подняв лицо к облакам. В этот момент она олицетворяла саму жизнь.
Светловолосая девушка с упрёком покачала головой и, повернувшись, пошла дальше, медленно и осторожно спускаясь с холма и спотыкаясь о камни.
- Ахара, Ахара, - бормотала она с жалостью. – Ты навлечёшь на себя гнев не только матери-наставницы, не только матери-жрицы, которой будет доложено, но и самой Великой Благой Матери. Тебя накажут, и будут правы. Ты не сестра-жрица, не сестра-воин, чтобы вести себя так. Да не минует тебя наказание, гадкая сестра!
Она спустилась с холма и направилась к ближайшим строениям, величественно возвышавшимся вдали.

Глава 2

Низхак услышала резкий звук трубы, призывавшей учениц на следующий урок. Она прибавила шаг. В дверях её встречала статная женщина в возрасте. Волосы её были заплетены в простую косу, на руках - кожаные браслеты, одета она была в длинную тунику, прихваченную на поясе плетеным шнуром, ноги были обуты в простые сандалии. Она строго посмотрела на Низхак, и указала пальцем на солнечные часы во дворе.
- Что с тобой, сестра? – сурово сдвинув чёрные брови, спросила она девушку. Та, опустив голову, чертила сандалией узоры на песке. – Ты не слышала звука трубы? Почему ты пропустила урок? И где Ахара?
- Сестра-привратница! – умоляюще сложив руки, произнесла девушка. – Я не виновата! Это Ахара уговорила меня прогулять урок! Она хотела мне показать что-то необыкновенное, но…
- Но? – Женщина скрестила руки на груди.
- Но я видела только холмы, море, траву, цветы и небо.
Женщина помолчала, глядя на Низхак.
- Где Ахара? – холодно спросила она.
- Она осталась на холме, – заискивающе сказала Низхак.
- Зачем?
- Она хочет увидеть, как корабли войдут в гавань. Она сказала, что это красиво.
- А почему не осталась ты?
- Я… Я хотела успеть на урок. – Низхак опустила голову. – Я не вижу красоты в том, как корабль плывёт по воде.
Женщина задумчиво смотрела на опущенную голову девушки.
- Я передам то, что ты сказала, сестре-наставнице. Она решит, какого наказания ты достойна.
- А Ахара? – Низхак подняла голову.
- Разве ты сестра-привратница? – холодно спросила женщина. – Разве ты сестра-наставница? Разве ты Ахара?
Низхак снова опустила голову.
- Когда Ахара придёт, я её выслушаю. А сестра-наставница решит. Ты уже сделала всё, что могла.
Низхак подняла голову, в тревоге глядя на женщину. Лёгкое презрение промелькнуло на смуглом лице сестры-привратницы. Низхак вздрогнула.
- Иди в класс, - холодно сказала женщина.
Так же, не поднимая головы, закусив губу, Низхак проскользнула внутрь. Сестра-привратница покачала головой, глядя ей вслед.
- Дурное мужское семя проросло в твоей душе. Двуличность и покорность, эгоизм и равнодушие передал тебе отец твой. Можно ли было предположить, что среди эши родишься ты?
Она задумалась.
- Надо поговорить с сестрой-наставницей, сёстрами-жрицами и матерью-жрицей. Неужели в Низхак воплотится пророчество Великой Благой Матери о последних днях нашего племени?
Мрачно покачивая головой, она вошла внутрь.

Глава 3

Через несколько дней Низхак случайно заглянула в комнату старших девочек и заметила, как Ахара решительно собирала холщовую сумку.
- Что ты делаешь? – с ужасом спросила она. – Скоро труба призовёт на урок!
- Призовёт! – зло бросила Ахара. – А моя душа зовёт меня пойти на Гору.
- Зачем?
- Ты не помнишь, разве? Говорят, там живёт пророчица. На Горе растут целебные травы, которых нет в долине. Пока не рассвело, я хочу с Горы посмотреть рассвет. А сёстры-знахарки говорят, что в горах целебный воздух. Там деревья с лечебной смолой. Там белый пух, что тает в руках. Я хочу это увидеть, почувствовать и потрогать.
- Ты с ума сошла! – ужаснулась Низхак, хватая подругу за руку. – Тебе было мало прошлого наказания?
- Смешивать глину и песок, разбивать яйца, толочь сурьму – это разве наказание? – Ахара вырвала руку. – Я училась быть художником. Я видела, как создаются картины в доме Великой Благой Матери! Я видела, как на пустой стене рождалась жизнь! Жизнь, рождению которой помогала я, смешивая охру и масло. Я бы хотела ещё не раз подвергаться таким наказаниям!
- Ну почему ты не учишься стричь овец, варить варенье и ткать туники! – в отчаянии простонала Низхак, ухватив Ахару за край туники. – Почему ты не хочешь плести корзины и сандалии, потрошить телёнка или чистить рыбу? Почему тебе надо куда-то лезть и быть наказанной за непослушание?
Ахара гневно вырвала тунику.
- Ты не эши! – возмущённо вскричала она. – Ты рабыня! Хочешь прозябать над своей рыбой и туниками – сиди в четырёх стенах! Хочешь прислуживать мужчинам – служи! А я хочу жить! Мир велик! Знания безмерны! А человеческая жизнь коротка. Сёстры дают нам знания наших праматерей. Но мир меняется. И я хочу заиметь свой опыт. А это невозможно, если я буду покорной овцой, как ты. Тебе ничего не надо, кроме тела мужчины. А мне нужен весь мир.
- Ты несправедлива. Ахара. – Низхак опустила руки и отошла. – Почему ты постоянно зла на меня? Почему ты презираешь меня? Почему унижаешь?
- Я тебя к себе не звала, - холодно сказала Ахара, завязывая сумку. – Ты сама сюда пришла и стала ныть. И каждый раз одно и то же: я хочу что-то сделать, ты начинаешь ныть, потом ябедничаешь на меня, а после меня наказывают. Зачем тебе это надо? – Она резко повернулась к Низхак. – Почему ты не можешь отвернуться и промолчать, как другие сёстры? Почему ты радуешься, когда меня запирают в классе? И почему тебя так раздосадовало то, что последнее наказание было мне в радость?
Низхак хотела что-то сказать, но Ахара схватила её за плечо.
- Не ври мне, - приблизив своё лицо к лицу Низхак, прошипела Ахара. – Я всегда знаю, когда ты врёшь. Ты очень двулична, и можешь скрывать свои чувства. Но я всегда вижу, что написано на твоём лице. Ты каждый раз рада, когда меня наказывают. И каждый раз ты досадуешь, что наказание меня не ломает. Розги учат меня терпеть боль, голод воспитывает волю, одиночество заставляет размышлять, переписка чужих текстов даёт мне знания мудрецов прошлого. Пока не придумали такого наказания, которое не пошло бы мне на пользу. Почему же ты досадуешь?
Она резко отпустила плечо Низхак. Та покачнулась.
- Беги, доложи о моём самовольстве! – крикнула Ахара и направилась к двери, толкнув плечом стоявшую на пути Низхак. – Если тебя так ранит моё отношение к тебе, - сказала она в дверях, - почему ты постоянно приходишь ко мне? Почему постоянно скулишь, ноешь и держишь меня? Я тебя не зову к себе или за собой. Поэтому обижайся на себя. Жалуйся на себя. А ещё – спроси себя: зачем я тебе нужна? Потому что мне ты не нужна точно. Ты мне противна.
Она поправила торбу у себя на плече и решительно зашагала к выходу из здания, где располагались комнаты учениц.
- Ты жестока, Ахара, - вздохнула Низхак. Она оправила тунику, пригладила волосы и направилась в комнату сестры-наставницы.

Глава 4

Выйдя в сумерки, Ахара подставила лицо прохладному ветерку. С моря доносился лёгкий шелест волн и запах соли. Ахара поправила торбу и решительно направилась к калитке. Слегка толкнув её, она легко побежала, без труда разбирая дорогу под полной луной, не чувствуя тяжести торбы, в которой покоились её деревянные башмаки, туника из шерстяной пряжи, плащ из выделанной кожи коровы и запас провизии. Она оставила позади себя поляну с ночными цветами, которые уже закрывали свои головки, и цветами дневными, которые ещё не проснулись. Далёкое уханье совы в темнеющем в утреннем тумане лесу, не напугало её. Она лишь усмехнулась и убыстрила темп. Поднимающееся из-за моря солнце окрасило небо всеми оттенками розового, лилового, сиреневого, пурпурного и фиолетового цветов. Повернувшись к восходящему солнцу, она жадно впитывала меняющиеся краски рассвета. Море, ночью казавшееся маслянисто-чёрным, равнодушным и безжизненным, в зарождающемся солнце заискрилось, заиграло разными красками от жёлтого до ярко-красного. Небо, сменив лиловые оттенки, приобрело алый цвет, и ярко-жёлтый шар всё решительнее поднимался над морем, утверждая жизнь на окружавшем его пространстве. Ахара боялась дышать, чтобы не пропустить, не спугнуть красоту зарождающейся жизни.
Когда солнце достаточно поднялось, и небо сменило буйство красок на свой обычный насыщенный голубой цвет, Ахара тронулась дальше. Несколько раз она останавливалась передохнуть, несколько раз делала привал, чтобы перекусить. Когда спускалась ночь, она выбирала себе уголок для сна и наслаждалась ярко-красным закатом. Когда догорал последний луч, она устраивалась спать, а поутру бежала опять. Она переходила речки с кристально чистой водой, поляны с сочной травой, густые леса, наполненные разнообразной живностью. Она видела разнообразные растения, которых не видела, пока училась в школе. Наклонившись к земле, она наблюдала насекомых, о которых не имела представления. Поражаясь многообразию жизни, она наблюдала и впитывала в себя то, чего не знала ранее.
Рассчитывая на долгую дорогу, она останавливалась на привал редко и ела мало. Но всё равно её еда скоро закончилась. Тогда она стала наблюдать за животными, которые ели траву, и пробовать ягоды. Те, которые были ей известны, она срывала без боязни. Те, которые видела в первый раз, пробовала по одной. Пару раз у неё крутило живот. Но она, мужественно переждав приступ, продолжала своё путешествие. Съедобная кора, грибы – Ахара пробовала всё. Единственное, чего она не хотела, это охотиться: заглянув в доверчивые и влажные глаза косули, ей было жаль убивать эту трогательную жизнь. Зайцы были для неё слишком быстры, а глухари и утки слишком быстро улетали прежде, чем она могла сбить их камнем. Тогда она стала задумываться, что бы ещё можно было приспособить для более быстрой охоты. Но сейчас её цель была в другом. И она решила оставить эти мысли на потом. Тем более, что у неё было достаточно времени, чтобы подумать: дорога, которую она себе наметила, занимала не одну неделю.

Глава 5

Когда она добежала до каменной гряды, полукругом охранявшей долину, день вступил в свои права и было достаточно жарко. Ахара села на ближайший камень и развязала торбу. Самое время напиться и переждать жару. Отдыхая, Ахара смотрела на голубое небо. Яркая жёлтая луна, освещавшая ей дорогу из школы, сменилась своей едва различимой бледной копией, да ещё как будто истаявшей с правой стороны, как кусочек масла в котле. Далёкие горы, мрачные и невысокие из окон школы, среди которых выделялась одна, называемая ученицами Горой, приобрели совсем другой вид, отвесно и равномерно возвышаясь до самого неба. На ближайший деревьях ветер играл сочными листьями. Ахара наслаждалась покоем и красотой природы. Где-то в высоте раздавались крики птиц, лёгкие тени пробегали мимо ног Ахары.
Наконец рук девушки коснулось прохладное дуновение. Ахара потянулась за своей торбой и, достав прочные деревянные башмаки, она переодела свои лёгкие кожаные туфли. Как она слышала от сестёр-наставниц, в горах острые камни, которые легко рвут тонкую кожаную обувь. Деревянные башмаки были тяжелы и неудобны, зато сумка сразу стала легче. Перекусив булкой собственного приготовления, случайно завалявшейся в её торбе, Ахара снова достала бурдючок с водой. Кристально чистые реки обеспечивали её водой всю дорогу. Несмотря на все упрёки Низхак, Ахара очень неплохо пекла хлеб, коптила рыбу, жарила поросят и варила овощные похлёбки. Её варенье долго не закисало и не засахаривалось, а способ приготовления грибов заслужил похвалу самой матери-наставницы. Деревянную, как и кожаную обувь Ахара делала сама. Её парадная туника, оставшаяся в спальне школы, расшитая цветными нитками и мелкими ракушками, вызывала зависть у Низхак, которая дольше Ахары посвящала себя шитью и вышиванию, но не достигла тех высот, каких достигла Ахара, держа иголку вполовину меньше времени, чем Низхак. Мало того, Ахара неплохо стреляла из лука, метала ножи и дротики, умела разжечь костёр из трёх сухих палочек, читала следы животных, а ко всему прочему без труда и подготовки могла сочинить мелодию или срифмовать строфы. Она была красива дикой необузданной красотой, и не раз замечала на себе взгляды мужчин, как рабов, так и викр. Но они не вызывали у неё ничего, кроме презрения. Она слышала разговоры сестёр-наставниц, что иногда у мужчин похоть застилает разум, и они бросаются на женщин, чтобы сделать так, как диктует их, мужчин, естество. Уличённого в этом мужчину казнили безо всякого снисхождения, будь то раб или викра. Заподозренному же и обвинённому давали шанс оправдаться. Однако его слова, что женщина его оговорила или соблазнила, не принимались во внимание: женщинам не надо было оговаривать, потому что любая эши имела право предложить любому мужчине соитие, и он не имел права ей отказать. Если же отказ случался, эши доносила об этом в суд, который выяснял причину. Если мужчина отказал в силу своей несостоятельности, его оправдывали, а любвеобильная эши должна была понести штраф за то, что не выяснила этого раньше и доставила моральные муки слабому мужчине. Если мужчина был женат, его опять-таки оправдывали в случае, если любвеобильная эши не была его женой. Если же причиной отказа было нежелание мужчины, то наказывался мужчина: его секли плетьми. В случае повторного отказа, его сажали в глубокую яму без еды и воды на три дня. Если же и это не помогало, то в случае третьего отказа мужчину оскопляли. Эши не были жестоки, и случаи насильственного принуждения мужчин к соитию были чрезвычайно редки: женщины не были склонны к соитиям в той фанатичной степени, как мужчины, и они понимали, что такое склонность одного человека к другому. Потому и связи эши между собой не осуждались, если, при этом, они не забывали рожать.
Ахара не была исключением среди эши. Многие матери и сёстры-воины, матери и сёстры-море, матери-жрицы совсем не питали склонности к соитиям. После окончания обучения, если выбирали себе столь трудный путь, они должны были сначала забеременеть, родить и выкормить, чтобы численность эши не сокращалась по их смерти. По исполнении ребёнку года эши могли пойти выбранным путём или стать обычной торговкой, домохозяйкой, владелицей доходных домов, вышивальщицей или поварихой. Если же эши изначально не выказывала склонностей к военному или религиозному делу, то подобное условие перед ней не ставилось. Она итак даст племени эши новых граждан.
Однако мир менялся быстро. И теперь появились эши-исследовательницы, архитекторы, учёные, художницы, музыкантши, которые не хотели себя ограничивать семьёй с котлами, мокрыми пелёнками и прялкой с иголкой. Поэтому список профессий, при которых предварительная беременность была обязательна, постоянно расширялся. После года дочерей таких эши поручали сёстрам-наставницам, которых по истечении пяти лет сменяли матери-наставницы, которые занимались обучением девушек. Однако сёстры-наставницы не оставляли своих подопечных. Только теперь они выполняли роли не воспитательниц, а дуэний. Мальчики, рождавшиеся в таких семьях, становились викрами и воспитывались викрами старшими под присмотром матери-надзорницы.
Мать Ахары была архитектором. Она планировала здания для молитвенного уединения, омовений, школы, театры. Она построила акведук, благодаря которому в главном городе и прилегающих городах всегда была вода. Сейчас она заканчивала планировку другого акведука, который бы отводил нечистоты из города в зловонные болота за территорией эши. Эти болота служили естественной границей, защищавшей эши от других племён, широкой лентой протягиваясь на большие расстояния. С другой стороны территорию Эши защищала огромная пустыня, которую многие эши пытались пройти. Многие храбрые исследовательницы сгинули в песках, а те, которые вернулись, рассказывали о чарах пустыни, когда внезапно из ниоткуда возникают деревья и фонтаны и так же внезапно исчезают в никуда. После нескольких столетий попыток эши стали использовать пустыню как наказание, уводя туда наиболее провинившихся преступников. На границе с пустыней были построены приграничные башни и форты, гарнизон которых сменялся каждый месяц, чтобы солдаты не сошли с ума от однообразия окружавшего пейзажа. Обычно там служили викры или самые отчаянные или отчаявшиеся эши.
С третьей стороны территорию эши охраняло море, которое бороздили матери и сёстры-море и торговцы, пополняя племя эши товарами и знаниями, увозя искусно выделанные шкуры, тончайшую пряжу, ткани из льна, крапивы и хлопка, росшего в самых южных областях страны, замысловато выкованную посуду, изделия из переплавленного песка, которые удивляли своей прозрачностью и необычностью рисунка, и минералы, из которых сами эши делали ярчайшие краски для своих домов и домов для молитвенного уединения. Эши ценили знания выше материальных благ. Но это не значит, что учёные и философы жили в нищете или грязи. Эши давно поняли, что грязь – тоже причина болезней. Поэтому ревностно следили за чистотой своих домов. Животные и люди никогда не жили в одном помещении. А отхожее место было как можно дальше от кухонь и столовых. Оно было чисто, уютно и хорошо протапливалось, чтобы холодными днями не простудиться, находясь внутри.

Глава 6

Ещё с одной стороны территорию эши окружали горы. Из окна классов они казались обманчиво близкими и не настолько большими, чтобы вызывать страх своей величиной. Когда же Ахара подошла к ним ближе, она поразилась их высоте и массивности. Это была неровная и отвесная гряда, доходящая до небес. Эши, желавшие одиночества или общения с Великой Благой Матерью, уходили в пещеры или поднимались ввысь. Сёстры-лекари ходили сюда, чтобы нарвать трав, которые не росли в долине, или набраться мудрости у матерей-отшельниц. На одной из гор с плоской вершиной, отстоявшей в стороне от гряды, был сооружён храм Великой Благой Матери: несколько высоких колонн, расположенный вокруг огромного плоского камня. Обычно на нём эши дарили себя Великой Благой Матери: отдавали своё тело на волю дождю, ветру и солнцу, а разум – всей Вселенной. Некоторым во время этих бдений Великая Благая Мать отвечала: давала советы, вдохновение, силы или мудрость, и они становились жрицами, то есть следили, чтобы колонны и камни рядом с ними были целы, тропинки, ведущие к храму, протоптаны, а те эши, что бдели на камне или вокруг него не заболели, не замёрзли или не умерли. Каждое утро сёстры-жрицы приходили, чтобы проверить храм, навести порядок и открыть разум для общения с Великой Благой Матерью. Мать-жрица садилась в центре, и до полудня ждала сообщений от Великой Благой Матери. В зависимости от результата она либо спускалась в долину и занималась обычными делами, или созывала Совет, чтобы объявить волю Великой Благой Матери или сообщить пророчество. Долгое время мать-жрица спускалась в долину и пасла, доила, чесала и стригла коз и овец. Но вот уже семь лет каждый месяц Великая Благая Мать была печальна и сообщала о близкой кончине народа эши. Пророчества указывали матери-жрице, что виновницей будет невинное дитя. Но мать-жрица не могла увидеть, что это за дитя. Поэтому, когда она получила первое такое пророчество, она внимательно рассматривала новорожденных, появившихся на свет в этом году. Но Великая Благая Мать ей так и не указала, кто это. И только, когда семь лет назад в эту страну пришла исхудавшая женщина с потухшим взором, ведя за собой светловолосую чумазую девочку с голубыми глазами, мать-жрица стала подумывать, может ли это дитя с ангельским лицом уничтожить всю страну. Девочка была тихой, как лесной ручеёк, скромной, незаметной, покорной и робкой. Она очень хорошо усвоила законы эши и, когда её мать скончалась, а её саму определили в школу, она до буквы придерживалась их. Если девочки иногда покрывали шалости друг друга, то Низхак никогда не оставляла без внимания матерей-наставниц даже невиннейший промах. Всегда с потупленными глазами она цитировала устав школы и ту статью, которую нарушила её жертва, и после этого предисловия обличала виновную. Гордые, свободолюбивые, честные и сплочённые эши были возмущены подобным лицемерием. Но сделать ничего не могли – формально Низхак была права. Они объединились против неё, не посвящали в свои разговоры, не брали в свои игры, не помогали с учёбой и не были снисходительны к её неудачам. Проявившаяся у неё в двенадцать лет потребность в мужском обожании, а после и теле вызывала презрение и насмешки учениц. Осознавая своё слабое место, Низхак страдала. Ахара тоже была, как и она, одиночкой. Она не вступала в дружественные союзы, не обменивалась девичьими тайнами, не хвасталась украшениями или одеждой. Свои успехи в обучении она считала само собой разумеющимися, не чванясь умом и не хвастаясь ловкостью рук. За что бы она ни бралась, будь то арфа или математическая задача, она в итоге добивалась потрясающих результатов. При всём этом она не предавала остальных учениц, а, случалось, брала их вину на себя, радуясь, что, подвергаясь наказаниям, изучает мир и с этой стороны. Как она и говорила Низхак, голодом она укрепляла волю, монотонным трудом постигала основы искусств, переписка текстов, что многие ученицы считали бессмысленной тратой времени, учила языкам и мудрости тех, кого она переписывала. Скрупулёзное создание картин из цветного песка учило её усидчивости и терпению, а розги, которые ей часто перепадали в детском возрасте, учили её быть нечувствительной к боли. Она не воспринимала наказание как зло. А как способ познания мира. Низхак завидовала ей. Её отношению к жизни, статной фигуре, силе духа, способностям к обучению, формам тела, которые так же проявились в результате наказаний физическим трудом или скудной едой, смелости до бесстрашия и независимости от мужчин. Низхак знала, что плоть её слаба, и завидовала, что Ахара лишена этой зависимости. Более того, может поставить любого мужчину на место, заставить себе подчиняться. Низхак не могла подчинить себе даже уборщика конюшен, с которым предавалась утехам плоти, несмотря на свой юный возраст. Тот разгадал её слабость и пользовался ею, как ему хотелось. Представить, что можно Ахару позвать, а можно ей отказать от ложа, заставить её сделать не её работу, да и просто говорить с ней презрительно, надменно или снисходительно, было невозможно. Она не дала бы мужчине собой вертеть. И зависть к этому больше, чем ко всему другому, больше успехов в науках или домашнем хозяйстве заставляла Низхак в бессильной злости желать Ахаре наказаний. Но та как будто только становилась сильнее. Низхак казалось несправедливым, что её пунктуальное следование законам подвергается обструкции. Что её усидчивость и старательность не приводят к значимым успехам в обучении, что её мягкость, покорность и скромность вызывают презрение и подозрение у сестёр и матерей-наставниц и желание использовать её у мужчин. Она видела вокруг себя сильных духом и уверенных в себе женщин, которые ужасали её своей самостоятельностью и независимостью. У неё не было их характера, у них отсутствовала её покорность. Она завидовала им, они презирали её. Она мечтала доказать им, что женщина не должна быть сильной, умной и независимой, не должна проводить жизнь в борьбе, что женщине нужна защита, а сама она должна быть нежной, мягкой, терпимой и уступчивой. Но пока они доказывали ей обратное. Она была в отчаянии. И не смогла придумать ничего лучше, чем изводить Ахару в бессмысленном стремлении доказать свою правоту. Сначала она хотела с ней подружиться. Но Ахаре никто не был нужен. Тогда Низхак решила добиться успехов в делах, которые считала женскими. Она следовала всем рекомендациям матери-поварихи и матери-ткачихи, пропадала на огородах с матерью-землёй, пыталась постичь тайны отбеливания тканей и изгнания пыли и плесени с матерью-хозяйкой. Но Ахара и тут её обставляла. Хотя, на уроках она частенько как будто отсутствовала или читала какой-нибудь посторонний свиток, но её умения всегда оценивались выше, чем Низхак. А уж о науках, гимнастике – гармонии тела и занятиях воинственных и говорить нечего: Ахара превосходила Низхак в уме и ловкости. Она была грациозна в танцах и вдохновенна в исполнении музыки, быстрее бегала и умела драться голыми руками, копьём, мечом и ножом, что вызывало ужас у Низхак. Чёрная зависть поднималась в её сердце. Ахара стала для неё олицетворением своей несостоятельности. И хоть она считала себя красивее рослой подруги и часто говорила ей об этом, Ахара отмахивалась от её слов. Они её беспокоили мало. Её интересовали знания. Она хотела изучать больше, чем давалось в школе, увидеть мир за границами страны эши, увидеть переливы на ночном небе, о которых давным-давно рассказывали высокие беловолосые люди со светлыми глазами. Эти предания переходили из поколения в поколение эши. Беловолосые великаны утверждали, что в их землях, разделённых четырьмя реками, день и ночь длятся полгода. Что небо озаряют такие краски, каких не увидишь нигде, что их благодатная и плодородная земля окружена со всех сторон ледяным морем и стеной холода, которая искрится на солнце как миллион драгоценных камней. Ахара не знала, верить ли тем словам, что в своём детстве воспринимала как сказку. Лет пятьдесят назад мать-море вместе с торговцами привезла весть, что земля беловолосых великанов была затянута льдами. Торговцы передавали друг другу, что боги разгневались на людей тех земель и наслали холодные ветры, которые заморозили четыре реки и огромное озеро посредине, в которое они втекали. Под тяжестью снега и льда земли опустились на дно, а их место заняла ледяная пустыня. Ахара была разочарована тем, что родилась так поздно. Она так хотела увидеть тот неизвестный далёкий край, где округлый континент делили четыре реки на равные части и где в середине находилось идеально круглое озеро, которое, согласно преданиям, даровало долгую жизнь и здоровье тем, кто в нём искупался. С новым рвением она засела за чтение свитков, которые доставлялись в библиотеки эши со всех концов света. Её поражали такие разные мнения мужчин разных племён об одном предмете, и возмущало, что среди них не было трудов женщин, кроме трудов женщин-эши. Она пришла к мнению, что ей просто необходимо посетить более мудрых матерей. И поэтому она собралась и отправилась в дорогу. И именно поэтому она сейчас переодевала лёгкие и тонкие туфли на деревянные башмаки.

Глава 7

Она сделала всего несколько шагов по горам, но поняла, что её выбор обуви неудачен: тяжёлые башмаки скользили по камням, срывались с опор. Единственное достоинство их было в том, что, когда её ноги срывались, камни не резали ей стопы. И всё же, добравшись до относительно устойчивой и ровной площадки, где она могла, скрючившись, сесть и передохнуть, Ахара сняла ботинки и сложила их в торбу: кто знает, зачем они могут ей пригодиться.
Без обуви двигаться стало быстрее. Но у неё от напряжения уставали пальцы, и к концу дня она всё чаще делала остановки.
Наконец, когда в сумерках она перестала различать выемки в камнях, чтобы цепляться руками, она решила сделать привал. С сожалением она стала медленно спускаться вниз, на площадку, на которой можно было бы заночевать, без риска свалиться вниз.
Почувствовав под ногами твёрдую землю, она, напрягая зрение в затухающем свете дня, стала исследовать место своего будущего ночлега. В камнях она заметила расщелину, что её порадовало: если там даже маленькая пещера, то это всё лучше, чем спать рядом с краем, рискуя свалиться во сне. Пещера действительно оказалась небольшой: Ахара едва смогла вытянуться там, лёжа, во весь рост. Только сейчас она почувствовала, как замёрзли её ноги. Разжечь костёр было не из чего: вокруг одни камни, редкие кустики травы и мох. Поэтому она начала усиленно растирать стопы, а после завернула ноги в свой плащ, предусмотрительно прихваченный из школы. Затем она немного поела, помня, что дорога у неё длинная, а ей ещё нужно будет возвращаться. Бурдючок с водой тоже был ещё не пуст – Ахара пополняла его из рек, мимо которых проходила, и, подкрепившись, она стала устраиваться на ночлег. Из пещеры ей был виден кусочек чёрного неба с россыпью звёзд, создававших причудливые рисунки. Иногда небо рассекала светящаяся полоса, внезапно возникавшая из ниоткуда и так же внезапно пропадавшая в никуда. Ахара задумалась: а что такое эти звёзды? Небесные фонарики, чтобы в темноте ночи светлее было? Или, как считала покойная учёная мать-жрица, это такие же солнца, как и наше дневное светило? Почему Луна в течение месяца меняет свою форму? Что за яркие полосы проносятся по небу? В одном из старых свитков, которые переписывала сестра-художница, одна из сестёр-жриц вычитала, что в незапамятные времена, когда небо было белым, на земле не было дождей и ветров, когда от тепла благоухала зеленью природа, земля не сотрясалась и горы не дымились, люди жили бок о бок с разными животными так долго, что сейчас в это не верилось, с небес спускались люди, которых называли богами. Те люди говорили, что прилетели с далёких и холодных звёзд. Их описание напоминало жителей погибшей страны далёкого Севера. Эти боги дали людям знания и умения, предрекая, что благодатная пора скоро закончится. И верно, через несколько сотен лет небо стало терять свою белизну, люди стали чаще болеть и всё меньше жить, на землю обрушивались ураганы и ливни, наступала вода, опускались земли, а горы стали изрыгать из себя огонь и пепел. И всё то, что дали изнеженным древним людям пришельцы со звёзд, помогло не вымереть всему человечеству. Вынужденные приспосабливаться к природным изменениям, люди стали искать место, более подходящее для проживания. Одни кочевали на север, другие на восток, постепенно утрачивая всё то, что помнили о пришедших богах, о своей жизни в прошлом, о том, что знали и умели, чему научились. Третьи рисковали переплывать большую воду без малейшего понятия, где она заканчивается. Исследуя ставший вдруг новым мир, люди не теряли связей между собой долгое время. Именно поэтому ушедшие на запад смогли предупредить о появлении агрессивных и жестоких племён за большим морем. Эти племена жили на огромном острове, который всячески благоустраивали. Они утверждали, что их тоже посещали люди, которых потом называли богами, и тоже дали им знания. В этом можно было не сомневаться: они обрабатывали металл, который ещё не знали другие племена, способом, который ещё не был известен. Их фрески и скульптуры были изящны и необычны. Они выделывали шкуры и шили из них красивую одежду. Строили большие корабли для путешествий на дальние расстояния. Создавали дамбы, укрепляли порты, изобретали механизмы для различных нужд и придумывали оружие, которое было совершеннее копий, луков и мечей. Словом, эти люди считали себя потомками богов и с соседями вели себя соответственно: высокомерно и заносчиво, не считая их равными себе. Ближайших соседей, которые называли себя эланы, это задевало. Но вместе с тем они оценили красоту и мощь аталанов, которые называли себя араттцы, и многое они перенимали у них, считавших себя потомками богов. Аталаны же беспощадно воевали с юным племенем, которое быстро училось. На своей территории эланы строили лабиринты, которые были и у аталанов. Только эланы их строили, чтобы запутать того, кто в них попадает: воины противника, войдя в такое строение, не скоро из него выйдут. Аталаны же строили их для иных целей, непонятных эланам. В конце концов, аталаны стали переселяться на территорию эланов, заставляя искать их иные места проживания. Эланы снимались со своих мест и уходили на восток, где им попадались всё больше и больше островов. На какое-то время аталаны оставили их в покое по причине кризиса на своей родине, и в благодатном климате племя эланов стало создавать свою страну, применяя знания аталанов. Елата, страна эланов, не была государством в полном понимании этого слова. Для осознания этого было ещё слишком рано. Но почему-то те, кто называли себя эланами, считали своих ближайших соседей по островам, которые воевали с пришедшими на их земли, родственниками. Если не по крови, то по духу. Возможно, так откликалось в их душах древнее племенное родство, когда люди жили большими семьями близких и дальних родственников, создавая для себя маленькие государства.
Обо всём этом думала Ахара, глядя на звёздное небо через вход пещеры. Она хотела увидеть людей северной страны, которую те называли Сварга. Она хотела понять, почему аталаны и эланы не могут жить в мире. Ведь с мохая, мике-сохе и ольмегами страны Олмах по другую сторону от своего острова они не воевали. Она хотела видеть белую равнину, в которую превратилась цветущая Сварга. Она хотела с матерью-море плавать в страны, где правили мужчины, чтобы увидеть скульптуры, картины, здания и механизмы, людей, живущих там. Жажда познаний Ахары этим не ограничивалась. Но у неё было мало возможностей её утолить. Матери-наставницы не могли определить, к чему именно склонна эта нетерпеливая, своевольная и непоседливая девушка. Сама Ахара тоже не могла бы этого сказать. Сейчас ею одолело желание получить знания у матерей-отшельниц. И она сама решила, каким способом этого добьётся. Когда она достигнет цели, она будет думать дальше – новые знания подскажут ей, что делать. Сейчас цель – знания, способ их получить – дойти до матери и сестёр-целительниц и отшельниц. А это не так легко, как ей казалось.
В размышлениях о том, как ей дальше идти, Ахару сморил сон.

Глава 8

Утренние лучи разбудили Ахару и, подкрепившись сорванными еще у подножия гор ягодами, она повесила свою торбу за спину и продолжила восхождение. День за днём она поднималась, делала привал и искала место для ночлега. Чем она выше поднималась, тем тяжелее становилось дышать. Она чаще делала привалы и растирала пальцы. Становилось холоднее, и даже туника из тонкой пряжи не спасала. Ахара натянула кожаные туфли, чтобы не мёрзли ноги. Но они скоро порвались о камни скалы. Ахара начала подумывать о другом пути, как добралась до широкого плато, с которого могла обозревать окрестности. Она села, привычно растёрла стопы и огляделась. Слева стеной стояла скала, справа от плато каменистая гряда вела к островерхим скалам вдали. Над Ахарой было голубое небо и ослепительно яркое солнце, отражавшееся в замёрзшей воде, островками поблёскивавшей между камней. На пиках гор лежали белые шапки. Вдалеке в камнях зияли проёмы, похожие на входы в пещеры, вокруг плато, на котором сидела Ахара, скалы резко обрывались. Ахара подумала и достала деревянные ботинки. Потом по узкой каменистой тропинке она направилась к скалам с проёмами. Они оказались обманчиво близкими.
- Эй! Кто-нибудь! Эй! – закричала Ахара, размахивая руками. – Здесь есть кто-нибудь?
Молчание было ей ответом. Она снова закричала. Вдалеке послышался странный еле слышный гул. Ахара снова крикнула.
Около соседнего проёма что-то закопошилось, и она увидела человеческую фигуру.
- Эй! – снова закричала она и помахала рукой, не переставая идти. В ответ фигура как-то странно задёргалась. – Я эши из долины! – кричала Ахара. – Хотела поговорить!
Фигура задёргалась ещё сильнее. И тут Ахара услышала гул, который приближался. Земля и камни под её ногами стали подрагивать.
-   Что это? – крикнула Ахара. Слегка сбавив шаг, она огляделась.
Вдруг дёргающаяся фигура побежала к ней. Гул становился сильнее, земля тряслась всё ощутимее. Спиной Ахара почувствовала холодное дуновение, в лицо ей ударил порыв ветра. Она ускорила шаг, почти побежала. Фигура, которая спешила к ней, размахивала руками и что-то кричала. Когда фигура подбежала ближе, Ахара увидела человека с развивающимися тёмными волосами в нелепой одежде: каждая нога была обёрнута тканью, а на плечах распахивалась меховая куртка поверх плотной туники.
- Прыгай! – кричала фигура на бегу и махала рукой.
- Куда? – изумилась Ахара. Она невольно замедлила темп. Порыв ветра за её спиной уже трепал её волосы и одежду, на лицо давил холодный воздух, не давая дышать.
Ахара огляделась: вокруг тропинки, на которой она стояла, были только камни. Гул становился сильнее, ветер толкал в грудь и спину. Ахара пригляделась: с вершин гор из белых шапок неслось что-то белое. Подбежавшая запыхавшаяся фигура дёрнула её вниз, на камни. Прыгнув и перекатившись, она шустро поползла к расщелине, еле видневшейся между камнями. Скрывшись за огромным валуном, она задушено позвала Ахару. Скрючившись, Ахара присоединилась к ней. Фигура приподнялась, выглянула из своего убежища и быстро юркнула вниз.
- Что случилось? – спросила Ахара, дотронувшись до руки фигуры.
- Лавина, - кратко бросила фигура, и снова приподнялась.
- Что?
Фигура нетерпеливо оглянулась.
- Лавина. Снег сходит с вершин. Тебе никто не говорил, что в горах нельзя шуметь? Особенно весной?
- Нет, - удивлённо сказала Ахара. – А что?..
Не успела она договорить, как поднявшийся шум заглушил её вопрос. Сверху застучали камушки и посыпался песок. Валун над их головой содрогнулся. Перед глазами Ахары полетела белая пелена, которая совсем закрыла пространство вокруг. От наступившей внезапно тишины звенело в ушах.  Валун над головой и скалы рядом ещё какое-то время тряслись. Новая знакомая терпеливо сидела, прикрыв глаза. Она была совершенно спокойна, в отличие от Ахары, которая не понимала, что происходит. Протянув руку, она коснулась белой стены. Та оказалась неожиданно холодной. Убрав руку, Ахара увидела влагу на пальцах. Она приложила к стене ладонь. Очень быстро она замёрзла, но, убрав её, Ахара снова заметила влагу.
- Что это? – спросила она, протягивая новой знакомой свою руку. Та на минуту открыла глаза, взглянула на порозовевшую ладонь и снова закрыла глаза.
- Снег, - кратко бросила она.
- А что это? – заинтересовалась Ахара.
- Когда вода замерзает, она становится такой, - не открывая глаз, сказала новая знакомая.
Ахара помолчала. Она поскребла пальцами стену, накрошив на ладонь несколько белых крупинок. Поднеся к глазам, она увидела, что они медленно исчезали, оставляя после себя капли. Ахара снова поскребла и поднесла крупинки к губам. Действительно, похоже на воду. Только очень холодную. Рука Ахары замёрзла бесповоротно, и она начала дуть на неё и растирать другой рукой. Новая знакомая, тем временем, открыла глаза и прислушалась.
- Похоже, лавина сошла, - сказала она и повернулась к Ахаре.
На девушку смотрело лицо зрелой женщины. Тёмные слегка раскосые глаза цветом напоминали скалы снаружи вечером. Высокие скулы подчёркивали необычность лица. Оно было в неглубоких морщинах, но между ними кожа была гладкой. Высокий лоб, тёмные волосы, небольшой нос и маленькие губы – Ахара в первый раз видела подобное сочетание. Странное лицо не портил уродливый шрам через всю левую щёку от угла глаза до подбородка.
- Ахара, - сказала девушка, протянув руку ладонью кверху. – Дочь Аммаки из племени эши.
- Ки-Зула, - сказала новая женщина, положив сверху свою ладонь, внимательно глядя на Ахару. – Дочь Хуаши из племени эши. – Она с минуту помолчала. – Лавина сошла, пора выбираться, - добавила она, и на корточках двинулась к стене из снега. – Помоги мне. Я не знаю, как много тут снега.
Ахара поползла к ней, и они вдвоём стали разгребать завал. Руки быстро замёрзли, и Ки-Зула вытащила из-за пояса рукавицы и протянула их Ахаре.
- А ты? – спросила девушка.
- А я привычна, - и Ки-Зула с новыми силами накинулась на стену.
Однако вскоре и её руки покраснели и перестали чувствовать. Она сунула их под мышки и, раскачиваясь, сидела на корточках. Ахара продолжала скрести стену руками в кожаных рукавицах. Погрев руки, Ки-Зула стала помогать ей. Дышать становилось труднее. Ахара чувствовала усталость. Ей хотелось закрыть глаза. Но Ки-Зула каждый раз толкала её локтем в бок. Раздражённая Ахара, очнувшись, снова скребла белую и холодную стену.

Глава 9

Через некоторое время им на голову обрушился снег, а в образовавшийся проём хлынул холодный воздух.
- Хорошо, что лавина была небольшая и прошла дальше. Иначе без посторонней помощи нам бы не выбраться, - сказала Ки-Зула.
- Может, передохнём? – спросила Ахара.
- Нам надо двигаться, - произнесла Ки-Зула, снова грея руки под мышками.
- Почему?
- Если ты остановишься – ты замёрзнешь.
- Но ведь можно потом отогреться.
- Если ты замёрзнешь до смерти, тебя ничего не отогреет. Поэтому я не давала тебе спать: можно не проснуться. Здесь не долина – здесь другие законы. Именно поэтому в горах нельзя шуметь: любой звук тревожит снег на пиках гор. И, когда сверху начинает движение камушек, до нас доходит уже целая глыба снега. Которая может похоронить тебя под собой.
Ки-Зула стала энергично выбираться наверх. Ахара последовала за ней.
Оглядевшись, Ки-Зула начала медленно, проваливаясь в снегу, взбираться на каменную гряду, с которой она спрыгнула с Ахарой, спасаясь от лавины. Гряда была засыпана снегом. Ки-Зула дождалась Ахары, и они медленно пошли к пещере, из которой выбежала женщина.
Они шли долго, потому что свежевыпавший снег затруднял движение. Ахара постоянно проваливалась, в конце концов потеряв свою деревянную обувь и основательно замёрзнув. Её губы посинели, зубы стучали. На Ки-Зулу, казалось, ничего не действовало. Она целеустремлённо шла вперёд. Вокруг стало постепенно темнеть.
- Надо успеть до темноты, - сказала Ки-Зула, когда они в очередной раз остановились передохнуть. – В горах темнеет быстро.
Ахара кивнула, отдышавшись, и они снова пошли вперёд.
Когда они подошли к пещере, Ахара услышала голоса и увидела отблески огня. Войдя внутрь, Ки-Зула с усилием задвинула камень, чтобы холодный воздух не проник внутрь. Она повела Ахару в глубину пещеры. Неширокий извилистый туннель привёл к просторной комнате, в центре которой, весело потрескивая, горел костёр. Около него сидели две женщины в таком же странном одеянии, как и Ки-Зула. Ахара оглядела их. Одна была худой и высокой, что было заметно даже в таком положении. Её лицо было узким и вытянутым, длинный тонкий нос походил на вороний клюв, волосы и глаза были чёрными, хотя в волосах сверкали серебряные пряди. Напротив неё сидела маленькая худощавая женщина. Её каштановые волосы с проседью волнами обрамляли округлое лицо с крупными чертами. Светлые глаза с опущенными внешними уголками придавали лицу печальное выражение, что ещё более усиливалось опущенными уголками полных губ. Она что-то шила, склонясь к огню. Черноволосая женщина что-то помешивала в котле рядом с костром. Когда Ки-Зула и Ахара подошли, сидящие за костром подняли на них головы. Мгновение оглядев их, черноволосая женщина метнулась вглубь пещеры и вернулась с огромным вязаным одеялом. Она потянула Ахару к самому огню и укутала её одеялом с ног до головы. Стянув рукавицы, она кинула их на камни рядом. От близкого жара от них стал подниматься пар. Она энергично растирала Ахару, а маленькая женщина, отложив шитьё, налила из дымящегося котла в деревянную кружку горячую жидкость.
- Пей, - приказала она Ахаре. Девушка взяла кружку. – Это очень горячо, но ты должна выпить.
Кружка обжигала пальцы. Ароматный пар приятно щекотал ноздри. Ахара почувствовала, что голодна. Она поднесла кружку к губам. Питьё действительно было горячим. Медленно, мелкими глотками, она выпила всю кружку, обнаружив на дне кусочки мяса и мелко нарезанных овощей. Черноволосая женщина подала ей деревянную ложку. Ахара с аппетитом съела странное кушанье. Ки-Зула, тем временем, сняла мокрую одежду, переоделась в сухую и грелась у костра, смазывая руки пахучим маслом.
- Её надо отвести к матери-отшельнице, - сказала черноволосая. – Там теплее и лекарства под рукой.
- Я не больна, - произнесла Ахара. – Мне не нужны лекарства. – Горячее питьё согрело её тело, и она хотела снять одеяло. Но невысокая женщина сильнее закутала её.
- Я тебе говорила: в горах другие законы, - отозвалась Ки-Зула. – Ты весь день была на холоде, лазала по снегу. Завтра ты будешь в горячке. А как долго – зависит от крепости твоего организма. Поэтому не спорь. Мы здесь живём, ты – только пришла. И уже поэтому знаем больше тебя о жизни в горах.
Ахара прикусила губу: она уже давно не была глупой девчонкой, чтобы её так отчитывали. Но она признала правоту женщины. Теперь, в тишине и покое при свете мерцающего костра она смогла внимательно оглядеть женщин. Они были немолоды. Самой старшей казалась черноволосая – на её лице было больше морщин. Самой молодой – Ки-Зула. Возможно, из-за гладкой кожи лица. Все женщины были в плотных туниках и штанах, на ногах были плотные кожаные сапоги. Волосы аккуратно убраны в причудливые косы.
Женщины так же внимательно рассматривали Ахару. Черноволосая, назвавшись Фрегой, вернулась к своему котлу. Она нарезала какие-то пахучие травы и бросала их в варево. Говорила она мало, занимаясь готовкой. Отставив котёл, она стала нарезать на камне кусочки мяса, смачивала их в масле и бросала их в какую-то миску с резким запахом. Швея напротив неё взялась за рукоделие, попутно расспрашивая Ахару. Фрега назвала её Оруда. Та была такой же мягкой и тихой, как Низхак, только в её фигуре не было покорности и приниженности, свойственной девушке. Оруда была олицетворением матери: она заботливо разместила Ахару у костра, согрела, покормила и занялась бытовой починкой одежды. Ахара даже задала себе вопрос: зачем она пришла в горы. Фрега была её противоположностью. Она была холодна, резка, безапелляционна и сурова. Глядя на неё, не возникало сомнений, что она дома. Уединения и размышления среди холода и темноты пещеры были её стихией. Ки-Зула была деловита, серьёзна и спокойна. Но вместе с тем общительна и не гнушалась шуток. Именно она уговорила Ахару уйти спать и повела её вглубь пещеры тёмными коридорами. Доведя её до одной из комнат, в проёме которой висела большая шкура, она сказала:
- Свечу я отдаю тебе. Располагайся. Позже я тебе принесу поесть. Я буду спать рядом. Если понадоблюсь – только крикни.
Ахара кивнула и откинула шкуру.
Комната была достаточно просторна. Посредине в обрамлении камней горел небольшой костёр, создавая на стенах причудливые сменяющиеся тени. Широкий плоский камень заменял стол, другой камень был покрыт шкурами, что означало кровать. Сбросив свою торбу, Ахара опустилась на ложе, оказавшееся неожиданно мягким и удобным. Усталость овладела ею, и она мгновенно уснула, зарывшись лицом в мягкий мех.

Глава 10

Ахаре снились странные сны: зелёные цветы, выраставшие прямо из снега, серые фрукты на деревьях, лишённых листвы, лошади, гуляющие по радуге, птицы, плавающие по звёздной реке, цветные ленты, дождём падавшие с неба, синяя трава, Низхак, которая от неё что-то требовала. Ахаре снился снег и серые скалы. Но странно: прикасаясь во сне к снегу, она ощущала жар как от костра. Она куда-то бежала, но оставалась на месте, с кем-то говорила, но не слышала своих слов. Наконец ей надоело слушать постоянные упрёки Низхак, и она стала отталкивать её от себя. Но та во сне не хотела уходить, и всё кричала и кричала ей в лицо, пока Ахара, разозлившись, не замахнулась ударить её кулаком. В то же мгновение её рука оказалась в тисках, а незнакомый голос спокойно и насмешливо говорил:
- Раз ты начала драться, значит страшное миновало
Ахара открыла глаза. Она была в тускло освещённой пещере. Перед ней, держа её за руки, стояла смутно знакомая женщина. Ахара нахмурилась. Она вспомнила, как сбежала из школы, скитаясь по горам, как женщина столкнула её на камни, спасая от лавины. Ки-Зула, женщина-отшельница. Она и ещё две женщины, Фрега и Оруда, жили здесь, приняли её и отвели одну из своих комнат.
- Страшное? – хрипло спросила Ахара, пытаясь сесть на своём ложе.
- Ты четыре дня была в горячке. Ничего удивительного: в такой лёгкой одежде по холоду, да ещё с непривычки. И ты ещё крепкая. Некоторые мужчины умирали при таких условиях.
Она задумчиво посмотрела мимо Ахары, печаль легла на её лицо.
- Мужчины? Здесь бывают мужчины? – Ахара была удивлена.
Ки-Зула невесело рассмеялась.
- Здесь? Ну что ты! Мужчинам нужна власть и богатство. А над кем властвовать здесь? Какие тут богатства?
Она обвела комнату рукой. Ахара оглянулась: действительно, камни, шкуры, свечи и костёр посредине комнаты. Ничего богатого, что вызывало бы вожделение украсть.
- Это я вспомнила прошлую жизнь, - Ки-Зула невесело усмехнулась.
- Прошлую жизнь? Сколько же тебе лет? – Ахара в изумлении привстала на ложе.
Женщина мягко уложила её обратно и заботливо прикрыла меховой шкурой.
- Мне уже совсем скоро будет пятьдесят восемь, - снова невесело сказала Ки-Зула.
Ахара в изумлении подскочила.
- Не может быть! Я бы не дала тебе больше тридцати!
- Но это так, - слегка улыбнулась Ки-Зула. – Оруде пятьдесят пять, а Фреге шестьдесят три. Здесь ещё живёт мать-отшельница. Сколько ей лет она и сама не скажет. Она так стара, что ей трудно выходить…
- Но это не значит, что я выжила из ума или совсем немощна, - раздался скрипучий голос. Ки-Зула слегка вздрогнула, а Ахара вытянула шею, чтобы из-за её плеча разглядеть посетительницу.
Гостья медленно подошла к её ложу, опираясь на побелевшую от времени палку. Она слегка сутулилась, но взгляд её голубых глаз был ясен, в нём светились понимание и ум. Волосы её совершенно белые были сплетены сзади в одну толстую косу. На бледном лице резко выделялись морщины. Но они не уродовали его, как большинство пожилых женщин, а придавали умудрённое выражение благородным чертам. Она положила тёплую морщинистую руку Ахаре на голову, потом некоторое время подержала пальцы на её шее и удовлетворённо кивнула.
- Да, Ки-Зула, я стара, - сказала она насмешливо, обернувшись к смущённой женщине. – Но не потеряла рассудок. Между немощью телесной и умственной огромная пропасть. И я помню, сколько мне лет. – Она замолчала, выдерживая паузу. – Девяносто два.
- Столько не живут! – потрясённо прошептала Ахара. Женщина засмеялась.
- Живут! И помогают жить таким юным дурочкам, как ты.
Она сделала знак, и Ки-Зула подала ей кружку с дымящимся питьём. Женщина села на ложе Ахары и протянула ей кружку.
- Пей, набирайся сил. Скоро ты нормально поешь, а потом расскажешь, зачем дочери великой зодчей понадобилось лезть в горы.
Ахара поперхнулась. Горячее питьё брызнуло во все стороны.
- Ты знаешь меня? Откуда? – Она повернулась к Ки-Зуле. – Ты ей сказала?
- Нет, - Та слегка улыбнулась.
- Потом, потом, - сказала седая женщина, успокаивающе помахав рукой, и встала. – Разговоры потом.
Она медленно вышла. Ахара хмуро смотрела ей вслед. Ки-Зула, улыбаясь, глядела на неё.

Глава 11

- Откуда она меня знает? – спросила Ахара, напившись и возвращая кружку Ки-Зуле.
- Мать-отшельница знает многое, - с грустью сказала та, забирая кружку. – Она видела много, жила много и много раз говорила с Великой Благой Матерью. Та дала ей необычный дар: видеть то, что не видят другие. Так же она всё знала про меня, когда я пришла сюда. Хотя ни разу меня не видела.
Она вздохнула.
- Великая Благая Мать каждому даёт свой дар. У матери-отшельницы дар прозрения.
Она замолчала, глядя на огонь.
- А у тебя какой дар? – спросила Ахара, пытливо глядя на женщину. Та обернулась к ней.
- У меня был дар. Когда я была молода и жила далеко на западе, я была настолько красива, что мужчины теряли голову в желании обладать мной. Никто меня не спрашивал, хочу ли я, чтобы моим мужчиной был тот или иной. Они приходили и брали меня силой. Одни держали меня взаперти, чтобы никто, кроме них, меня не видел. Другие крали меня, как козу из хлева. Наконец один от невозможности владеть мной изуродовал моё лицо, чтобы никто другой не смог мной владеть тоже. – Ки-Зула коснулась шрама на щеке. – После этого я перестала быть ценной вещью. Я стала достойна только презрения. И мне дорога была только в дома увеселения мужчин. Но я не хотела дарить своё тело за деньги. Хотя, несмотря на шрам, оно всё ещё вызывало вожделение. Я этого не хотела. И ушла из своей страны. Я пришла в страну эши. Здесь я почувствовала себя человеком. Я не вещь, я была здесь нужна, со мной считались. Но, поскольку я была одна, у меня не было родни, то, когда я почувствовала приближение старости, я ушла в горы. Я не хотела обременять собой свою дочь и сына. Поэтому я здесь. Здесь и умру.
- У тебя есть дети?
- Да. Сын Ки – он начальник над викрами-строителями. И дочь Суна – она очень хорошо разбирается в травах. Иногда она приходит сюда, чтобы нарвать горных цветов и поучиться у меня тому, что я ещё могу ей дать.
- Суна? – Ахара наморщила лоб, вспоминая. – Она изобрела способ красить ткань травами. Мать-наставница в школе говорила, что у неё дар разбираться в творениях природы. Она и с минералами неплохо управлялась. Наш класс как-то был на её занятиях: в её комнате что-то бурлило, пыхтело, горело, шипело. Она нам показывала, как в одну прозрачную жидкость налила другую, а та вдруг вспенилась! Это было так необычно и захватывающе!
Ки-Зула улыбнулась.
- Спасибо. Приятно, когда хвалят твоих детей.
Они помолчали.
- А другие? – спросила Ахара, поправляя шкуру у себя на груди. – Почему здесь Фрега и Оруда?
- Фрега хотела учиться наравне с мужчинами и зачастую знала больше них. Её на родине считали колдуньей, потому что под её руками росло любое растение. Она любила копаться в земле. Что бы она ни посадила – всё у неё цвело и плодоносило. Она знала, когда и сколько поливать растения, когда у них самый сок, какие вредны, а какие прибавляют сил. Из зависти её обвинили в колдовстве и наведении чар и хотели изрубить, сжечь, закопать – изничтожить, чтобы даже памяти о ней не осталось, - и она сбежала из своей страны. Мужчинам не нужны знания. Им нужна власть. Поэтому в стране Фреги учились только мужчины, чтобы применять знания для войны и захвата чужих земель. А, придя сюда, она засеяла бесплодные поля.
- Я помню – фрегейские поля. Меня ещё интересовало, откуда такое название. Но они возделываются уже больше тридцати лет!
- Да. А до этого там были камни и песок, - Ки-Зула снова улыбнулась.
- А Оруда?
Лицо Ки-Зулы потемнело.
- Оруда жила на севере. На земли её страны нападали мужчины холодного моря. Грабили и убивали. Женщин увозили для утех, а детей… - Она замолчала и отвернулась.
- Что? – похолодев, спросила Ахара.
- А детей поедали, - резко сказала Ки-Зула. Ахара вздрогнула. Закусив кулак, второй рукой она вцепилась в шкуру на своей груди. – И когда эти звери напали на деревню Оруды, она сама убила своих детей. После подожгла дом и ушла. Сюда она пришла совсем не в себе. Мать-отшельница беседовала с ней, поила отварами. И Оруда пришла в себя. Она не захотела спуститься вниз, посвятив себя заботам о нас.
Ки-Зула замолчала. Ахара в раздумьях разглядывала потолок комнаты.
- Теперь ты, - прервала молчание Ки-Зула. – Что привело молодую смелую пылкую девушку к забытым всеми унылым и холодным пещерам?
Ахара повернула голову и внимательно посмотрела на женщину.
- Я хочу знать. – Она помолчала. Ки-Зула ждала. – Я хочу знать, что такое звёзды? Почему Луна меняет свою форму? Почему на небе появляются облака? Что за этими горами и нашим морем? Как велика наша пустыня и почему люди там видят то, чего нет? Почему маковая вода одних делает сонными, а другим посылает яркие грёзы? Я много чего хочу знать. Когда ты спасла меня, ты рассказывала о снеге. Ничего подобного я раньше не видела. Ты дала мне часть своих знаний. А я хочу знать всё.
- Мать-отшельница говорила, что всего знать невозможно, - задумчиво глядя на Ахару, сказала Ки-Зула.
- Пусть так. Но я хочу знать то, что знаете все вы.
Женщины замолчали.
- А кто такая Низхак? – спросила Ки-Зула.
- Кто? – Ахара приподнялась на ложе.
- Когда ты была в горячке, ты говорила про какую-то Низхак. Видимо, она доставила тебе много хлопот.
- Больше надоедала. Это мелкое ничтожество, которой постоянно от меня что-то было надо. Она таскалась за мной, ныла и изливала мне душу, когда я не просила об этом. – Ахара содрогнулась. Помолчав, она рассказала о своей жизни в школе и о том, как Низхак постоянно ходила за ней по пятам.
Слушая её серьёзный рассказ, Ки-Зула несколько раз разражалась смехом, чем удивляла девушку. В конце концов Ахара оскорбилась.
- Я не рассказываю ничего весёлого, - холодно сказала она.
- Ты просто не видишь, насколько это смешно, - ответила Ки-Зула, утирая глаза. Она повторила один из эпизодов, рассказанных Ахарой, делая паузы и ставя ударения на некоторых словах. Ахара фыркнула. – Ну, видишь?
Ахара не удержалась и рассмеялась.
- Извини, ты была права, - сказала она, прикоснувшись к руке женщины. – Я была недогадлива.
- Ты просто очень серьёзна, - сказала Ки-Зула, похлопав её по руке. – А жизнь так коротка. Не трать времени на поиски. Живи.
Сказав эту странную фразу, она встала.
- Я утомила тебя. Мать-отшельница будет недовольна. – Она снова улыбнулась.
- Нет, что ты. Я не устала. – Ахара протянула руку, удерживая её.
- Тебе надо поесть и отдохнуть. У нас ещё будет время поговорить.
Она наклонилась и погладила Ахару по голове. Ахара прижала её ладонь к своей щеке, внимательно глядя на женщину. Та опустила руку и вышла.

Глава 12

Вскоре пришла Оруда и захлопотала вокруг Ахары. Она взбила ей травяную подушку, поменяла травяной матрас и шкуру, которая заменяла простыню, поправила другую шкуру, игравшую роль одеяла и, подав ей миску с аппетитно пахнувшим варевом, изготовилась её кормить. Ахара решительно забрала ложку и начала есть сама. Оруда сидела рядом, радуясь её аппетиту.
- Ты очень смелая, - говорила она, пока Ахара ела. – Одной проделать такой путь в твоём возрасте! И как быстро ты оправилась! Ты очень сильная девушка.
Ахара не отвечала. Она не считала себя лучше иных эши. Не считала смелостью своё безрассудное путешествие. Ей было неловко от похвал, которых, как она считала, она не заслуживала.
Она ела и украдкой рассматривала Оруду. Девушка не могла поверить, что эта добродушная и румяная женщина могла убить своих детей. Эта женщина была рождена быть матерью: её любовь и забота переливались через край, тёплым одеялом накрывая окружающих. Она заботливо поправляла волосы Ахаре, чтобы они не падали в миску, из глиняной тарелки подкладывала кусочки хлеба девушке, укутывая ноги спадающей шкурой. Она была рада, видя, как Ахара ест, и огорчилась, когда та не попросила ещё. Подавая кружку с питьём, она заботливо дула на неё, остужая.
Когда трапеза кончилась, она собрала посуду на камень, служивший столом, укутала на ложе Ахару и стала ей напевать тихим голосом. Но Ахара попросила её рассказать о своей стране – месте, где она родилась. Оруда помолчала и поведала ей о снежных зимах и солнечных летах, о том, как весной в её стране стучит капель и журчат ручьи, как осенью деревья становятся красными и жёлтыми, как шумят непроходимые леса и как бескрайни поля. Как величаво несут свои воды широкие реки. Как много разной дичи в лесах и полях и как разнообразна рыба в пресноводных озёрах. Как богата её страна ягодами и фруктами, овощами и злаками. Как густы и высоки травы. Как красивы пейзажи в любое время года. Как смелы и честны мужчины, как бесстрашны и горды женщины. Как красивы их лица и гармоничны тела. Она рассказывала, что они жили большими общинами без властителей и правителей. Что творило суд и устанавливало законы собрание мудрых и честных людей, которых специально выбирали на определённый срок. Она говорила о гончарах и кузнецах своей страны. О зодчих, создававших красоту из дерева и камня. Она рассказывала о своих богах, которые жили в лесах и полях, речках и болотах, в домах и лугах. Задремав, Ахаре снились высокие и красивые, статные и величавые люди с волосами цвета соломы и глазами цвета вечерних озёр. Они говорили с ней на незнакомом напевном языке. Покой и умиротворение сошли на душу девушки. Давно ей не снились такие прекрасные сны. От переполнявшей её восторженности у неё на глазах выступили слёзы. Ей было спокойно и радостно.
Услышав её ровное дыхание, Оруда собрала посуду и тихо вышла, заботливо задёрнув за собой шкуру, служившую дверью.

Глава 13

Ахара поправлялась быстро, и мать-отшельница вскоре разрешила ей вставать, а потом и вовсе выходить из комнаты. Когда она достаточно окрепла, Оруда одела её в тёплую одежду, и они вышли из пещеры на воздух. Белый снег ослепил Ахару. Но когда глаза привыкли, она заметила, что снег лежит на горах выше их пещеры, а вокруг начала расцветать жизнь. Ахара видела незнакомые ей цветы, неизвестные ей птицы парили над головой. Однотонные и разноцветные, с прожилками и искрами, огромные мохнатые и мелкие хрупкие камни лежали вокруг. Она брала их в руки и рассматривала на свет.
- Моя дочь могла бы тебе больше об этом рассказать, - сказала ей однажды Ки-Зула, заметив её интерес.
Фрега долго оставалась холодной и отстранённой с Ахарой. Но, видя её серьёзность и интерес, она сначала отрывисто и неохотно, но потом всё более пылко стала объяснять ей, какие травы растут в горах, какие в долине, каким нужна тень, каким солнце, какое растение любит воду, какое может без неё долго обходиться. Она объясняла, как по внешнему виду земли и растительности на ней определить, пригодна ли земля для пашни. Она рассказывала, как можно, прорыв несколько канавок, дать сухой земле воду. Она вдохновенно говорила, что земля – такой же живой организм, как и сама Ахара. Что ей, земле, тоже нужна любовь и забота. Что земля это чувствует и одаряет сторицей.
Рассказывая всё это, Фрега была одухотворена. Её глаза пылали страстью, а руки нежно поглаживали растения и перебирали землю. В это время суровое лицо женщины преображалось: она становилась похожа на Ахару, когда той случалось чем-то увлекаться. Её рассказы были нескучны и не занудны, а страсть захватывала и вдохновляла. И, ранее бывшей весьма равнодушной к земледелию, Ахаре понравилось копаться в земле и видеть результаты своих трудов на бедных клочках земли среди камней. Фрега называла ей цветы и травы, а Ахара расспрашивала об их свойствах. Фрега описывала растения неведомых Ахаре земель, а Ахара слушала и запоминала их свойства. Ахара слушала и задавала вопросы. Фрега отвела её на маленький огородик, и Ахара была поражена, что здесь, на камнях, Фрега смогла что-то вырастить.
Оруда учила её секретам домоводства, которые ещё не знала Ахара. Женщина учила её правильно сушить разные травы, чтобы не потерять пользу, заключённую в них. Она научила делать её странное блюдо, которое называла «холодник» - застывшее в загустевшем бульоне обжаренное мясо с приправами. Она научила её варить похлёбки. Не только горячие, но и холодные. Она рассказала ей про напитки своей страны – квас и сбитник, и сокрушалась, что не может здесь их приготовить. Ахара осторожно предложила ей спуститься в долину, чтобы найти нужные продукты там. Но Оруда отказалась.
Однако больше всего Ахара хотела пообщаться с матерью-отшельницей. Она подозревала, что пожилая женщина знала не только, какие травы облегчают боль или сколько соли класть в жаркое, как выделать кожу и шить штаны, но и то, чем обычно люди не интересуются: почему идёт дождь, куда девается солнце после заката, почему одни слышат Великую Благую Мать, а другие нет. И она с нетерпением ждала возможности встречи, заранее предвкушая интересные беседы.

Глава 14

В один из дней, когда Ахара уже совсем выздоровела, а погода стала теплее, она нашла мать-отшельницу у ярко пылавшего костра недалеко от входа в пещеру. Та смотрела на пляшущие язычки и подбрасывала в огонь сухие ветки. Ахара села рядом. Они молчали, следя за разлетающимися искрами и покрывающимися серым пеплом чёрными угольками. Небо над ними было ясным с россыпью звёзд. Вокруг темнели скалы. Изредка раздавался крик птиц. Женщины молчали. Ахара веткой помешивала угли.
- Зачем ты здесь? – наконец спросила мать-отшельница.
- Ты же знаешь, - ответила Ахара, не прерывая занятия. – У тебя же дар.
- Да, я знаю. Но знаешь ли ты?
Ахара повернулась к ней.
- Мне думается, что я знаю.
- А зачем тебе это?
Ахара задумалась.
- Я просто хочу знать, - ответила она.
- Знания без пользы, как богатство, брошенное в воду – мертвы. Как золото должно радовать тем, что из него можно выплавить красивое кольцо или купить выносливую лошадь, так и знания не должны мёртвыми словами лежать у тебя в голове. Ты много знаешь, много умеешь. Хочешь знать ещё больше. А зачем?
Ахара молчала.
- Ты пытлива, порывиста, нетерпелива. Размеренная и упорядоченная жизнь не для тебя. Ты не знаешь, как себя применить в этом мире. Просто существовать, как большинство, тебе мало. Поэтому ты ищешь новизны. И это хорошо. Если бы мир был неизменен, не было бы смысла в его существовании. А бессмысленность жизни приводит к унынию и отчаянию. И может кончиться преждевременной смертью. И разве это не обидно: родиться для того только, чтобы умереть?
Женщина помолчала. Молчала и Ахара.
- Но и родиться для того, чтобы копить – зачем? – продолжила мать-отшельница. – Чтобы взять с собой? И снова – зачем? Великая Благая Мать даёт нам жизнь на этой земле не просто так. Если знания есть – они должны быть. У тебя, у меня, у Фреги, у твоей Низхак – у того, кто хочет знать. Прятать знания, как прячут их мужчины, преступление против Великой Благой Матери.
- Но зачем Великая Благая Мать допускает в нашем мире мужчин с их злобой, жаждой власти, похотью, мелочностью и ограниченностью? Почему допускает, чтобы они убивали друг друга? Приходили на наши земли? Почему? Зачем?
- Если бы я знала ответы на эти твои вопросы, я была бы Великой Благой Матерью, - усмехнулась женщина. – Если это есть, значит так должно быть. Зачем? Возможно, чтобы предотвратить ещё большие разрушения и хаос. Возможно, чтобы освободить дорогу ещё большим знаниям. Пока этого человеку не дано понять. Возможно, придёт время, когда люди перестанут задавать эти вопросы, зная на них ответы. Но я сомневаюсь.
- Почему?
- Мир всё больше уходит под власть мужчин. И скоро страна эши исчезнет. А мужчинам всегда нужна власть, а не мудрость. Они любят воевать и разрушать, а не рождать и созидать. Гораздо проще уничтожить то, что создали другие, чем создать своё. Тем более, если у тебя нет талантов к созиданию. И ты это осознаёшь, и тебя это очень сильно задевает. И гораздо проще убедить всех, что с тобой говорил бог и приказал сделать что-то тебе, передать это окружающим, чем открыть свою душу и сердце, разум и сознание Великой Благой Матери. Проще уплатить посреднику и считать, что боги тебя простили, чем самому говорить с Великой Благой Матерью и слышать её приговор. В стремлении к власти мужчины лишают возможности окружающих общения с Богиней. Но это время нужно, чтобы понять, сколь это лицемерно и глупо. И тогда вернутся времена, когда алчные и лживые посредники будут не нужны, и люди получат возможность – каждый – общения с Великой Благой Матерью. Общения более полного и всеобъемлющего. И только тогда можно будет получить ответы на твои вопросы.
Она замолчала. Молчала и Ахара.
- Значит, земля эши исчезнет? – наконец глухо спросила девушка, глядя на огонь.
- Исчезнут эши, аталаны, как исчезла Сварга. Наш континент станет другим: там, где сейчас твоя долина, будет плескаться Великий океан. А эти горы, - она обвела рукой вокруг, – будут островами. Плодородные поля уступят место пустыне, а полноводная река уступит место солёному озеру. Ничто не стоит на месте. Но и ничто не является неизменным.
- Как так?
Мать-отшельница улыбнулась.
- Воды реки текут, сменяя друг друга, но река остаётся рекой. С этих гор сходят лавины, на них расцветают цветы, здесь бродят дикие козы, но горы остаются горами. И даже если изменится очертание долин и пустынь, исчезнут страны и города, люди останутся людьми. Они есть, и они будут. Более мудрые и более глупые, более жестокие и более жалостливые, более жалкие и более стойкие, более сильные и более слабые. Будут, пока не придёт срок исчезнуть последнему человеку на земле.
Она помолчала, гладя в пространство перед собой.
- Я всё думала, зачем Великая Благая Мать дала мне столь долгую жизнь? Зачем я живу в этих горах и не умираю? Когда пришла ты, я получила ответ на этот вопрос: ты – моя последняя ученица. И тебе я должна передать знания, прежде, чем Великая Благая Мать призовёт меня к себе. Я должна выполнить её волю. Должна учить тебя, пока у меня ещё есть время.
Она замолчала. Ветки потрескивали в костре.

Глава 15

Ахара пробыла в горах долгих два года. Она училась ловить и разделывать горных коз, предугадывать обвалы и сход лавин, предсказывать солнце или дождь, собирать и сушить горные травы. Она училась разбираться в полезности и вреде горных растений, кустов, редких деревьев, их листов и ягод, по внешнему виду природы определять минералы, находящиеся в земле. Эти познания её были начальны и поверхностны, но она упорно училась и наблюдала, ставила опыты и снова наблюдала. Она вымачивала кору разных деревьев, которую разминала камнями, промазывала соком и сушила на солнце. Из этого у неё получались неровные и грубые листы для письма. Труднее было с тем, чтобы на них оставались знаки, поскольку получавшиеся куски были тёмного цвета. Но Ахара упорно искала способ с одной стороны отбеливать эти куски листов, а с другой – осветлять то, чем можно было бы те знаки отображать на тёмной поверхности. Обратившись к сёстрам-отшельницам, она узнавала различные способы, с помощью которых люди их племени составляли свои записи. Фрега рассказывала про глиняные книги, когда ещё на мягкой поверхности выдавливались тексты, а позже эти глиняные таблички высушивались или обжигались. Но Ахаре это не понравилось: высохшая глина была хрупкой. А если делать листы прочнее и толще – то и тяжёлой. Оруда говорила, что жрецы и волхвы на её родине писали палочками на коре дерева. Но здесь таких деревьев с корой, пригодной для письма, не росло. А писать на необработанной коре деревьев, что росли вокруг, было неудобно: она была плотной и скручивалась, поскольку деревья имели отнюдь не толстые стволы. И, когда её распрямляли, она ломалась. Ки-Зула рассказывала, что некогда пришедшие с небес люди научили её народ изготавливать листы из риса. Но риса здесь тоже не было. И Ахара пыталась создавать свои листы для письма из всего, о чём можно подумать. Трава, росшая на тёплом и влажном юге, которую приезжие купцы называли тростник и из которой в их странах делали листы для письма под названием папирус, имела полые стебли. Но она тоже не нравилась Ахаре. Похожую траву с полыми стеблями она находила в горах и долинах. Но для приготовления листов её требовалось очень много. Она пыталась сушить кожу, но листы из неё были хоть и большими, но хрупкими. Если её случайно пересушить, она ломалась. Поэтому Ахара остановилась на вымачивании определённой травы, промазывала её соком и сушила под грузом камней. Вот с тем, чем можно наносить знаки, у неё проблем не было: зола, уголь давали чёрные значки и жутко пачкали и чернили всё, что их касалось. Поэтому Ахара назвала то, что из них получалось, чернью. Она смешивала золу с углем, жиром, экспериментировала с пеплом. И получила наконец чёрную жидкость, которой можно рисовать, и она не размазывалась, а, высохнув, могла держаться долгое время. Мел очень хорошо давал рисунки белых значков. Но его вокруг было мало. И «белнью», как назвала белую смесь из мела Ахара, она пользовалась крайне редко.
Помимо практики, Ахара слушала рассказы матери-отшельницы. Та, казалось, знала всё о людях, странах, небе над головой. Однажды она развеселила Ахару своими словами, что твердь, на которой они жили и которую она называла планетой, вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Ахара решила, что на этот раз мать-отшельница подшучивает над ней. Но та лишь слегка улыбнулась, слушая доводы, приводимые Ахарой. В конце концов Ахара рассердилась, и в тот день они больше не разговаривали. Однако, оставшись одна, Ахара начала думать: мать-отшельница заронила сомнения в её душе. И через несколько дней Ахара сама подошла к ней. И тогда мать-отшельница ей неспешно рассказывать о временах, когда небо было белым, климат мягким, людей мало и жили они непомерно долго без болезней и злобы. Разные звери и птицы обитали рядом друг с другом. Это было время младенчество мира, когда люди не задумывались, зачем и для чего они живут. С небес к ним спускались разные странные существа: люди-исполины – высокие, сильные, крепкие, которые строили огромные просторные здания для своих непонятных нужд; тщедушные существа с зеленоватой кожей и большими головами, которые создавали непонятных животных – наполовину ящериц, наполовину людей, которые могли бы дышать под водой; белокожие люди ростом в три раза выше самого высокого человека, которые могли рассыпать скалы в прах, двигать холмы, летать и испускать молнии из рук. Это было очень долгое время, время благоденствия, покоя и неги, когда все жили в мире и дарили друг другу собственные знания, время, в которое его течение не ощущалось, поскольку древние люди не старели. Всё это Ахара знала и раньше, когда пытала мать-наставницу своими вопросами в школе. Мать-отшельница рассказывала основательнее и интереснее, полнее и доказательнее. Её слова не были похожи на сказку, но на древнюю забытую историю.
Но однажды этому благодушному времени пришёл конец. Небо постепенно теряло свою белизну и становилось прозрачным, воздух более разряжённым, земля начала периодически сотрясаться, люди болеть и умирать, а жизнь здоровых стала ужасающе короткой. За эту короткую жизнь они не успевали выйти из младенческого разума и начинали деградировать до состояния животных, постепенно забывая то, чему учили их предков. Мудрые существа, спускавшиеся к людям, стали воевать с ними и друг с другом по одним им ведомым причинам. Воевать так, что после их войн оставались выжженные пустыни и мёртвые города. Они начали заставлять людей служить им, но и не переставали давать знания, редко, скудно и самые примитивные. Но людям, привыкшим жить в благодати, даже эти крохи мудрости помогали выживать в быстро меняющемся мире, внезапно ставшем им чужим. Со временем люди сами научились изобретать и мыслить, воевать и строить. Они утратили свою наивность, долголетие, здоровье. Они познали вкус крови и жажду знаний. И именно тогда, по словам матери-отшельницы, вследствие страшного землетрясения, когда волны Океана закрывали небо, с которого падали сотни раскалённых камней, единый материк - единая земля – разделился на две неравных части, которые есть сейчас. Мы живём на одной из них, говорила мать-отшельница. Но другая от нас далеко. И, возможно, там, если и остались люди, уже никто не помнит, что вся суша была единым целым, а все люди – единым народом.
- Но откуда ты всё это знаешь? – спрашивала Ахара. – Хоть тебе и много лет, но всё, сказанное тобой, наверняка случилось не при твоей жизни.
Мать-отшельница помолчала, глядя на звёзды. Она неторопливо поглаживала козлёнка, лежащего на её коленях, который однажды случайно забрёл к ним исхудавший и еле живой.
- Когда я была молода, - начала она, задумчиво, - я, как и ты, жаждала знаний. Я хотела видеть другие страны, природу, чужую культуру и искусство. Я хотела увидеть мир. Моя мать позволила отцу отвезти моего брата к нему на родину, где бы брат мог продолжать учиться. Но её условием было то, чтобы там я обучалась наравне с ним. Отец, хоть и был недоволен – он был не коренным эши, а пленным, из другого вероломного племени, и как все глупые мужчины, считал, что знания не для женского ума, - но был вынужден согласиться: моя мать была в то время жрицей Великой Благой Матери. Однако он хотел избавиться от меня как от обузы и остаться с сыном на родине. Ему претило подчиняться женщине. Но он сам был виноват: его племя нарушило границу и устроило резню в одном нашем поселении. Во время стычки его взяли в плен, и он стал рабом. Через несколько лет моя мать выкупила его и, пленённая его основательностью и практичностью, дала ему свободу и возможность быть отцом её детей. Но он всегда мечтал уехать, чтобы продолжать воевать, разрушать, грабить и насиловать. Ему знания и искусства были не нужны – он уважал только силу. А свою просьбу он использовал как уловку, чтобы уехать с сыном и не возвращаться. И он уехал с моим братом. Я была ему помехой. Когда мы покинули границы земель эши, отец решил бросить меня. Но воспротивился мой брат Ицу. Он был высок, красив, силён, но знания ему не давались. А, живя среди эши, он понимал, что не всегда всё может решать сила. Он знал, что я умнее его, хоть и младше. Но он не завидовал мне, он меня любил. И в стране отца, Су-Меру, нас обучали наравне, хотя и относились ко мне как к глупой девчонке, которая теряет время в классных комнатах. Меня это задевало – ведь меня воспитывали эши. Но больше всех мелких глупостей меня интересовали знания, а не косые взгляды или шепотки ограниченных мужчин, вместо лекций любивших поглядывать на ширму в углу, которой оградили меня, девочку, от мужского общества. Я учила языки и могла читать свитки, которые находила в библиотеках. Ицу в науках себя не особо проявлял, зато был сильным борцом, неутомимым бегуном и безжалостным, ловким и опасным воином. Отец был от него в восторге. Мои же успехи его не интересовали. Его заботой обо мне было ежедневно читать мне нотации о том, что женщина должна сидеть дома, блюсти свою честь, готовить мужу еду, убирать дом, следить за прислугой, а, выйдя замуж, ещё и рожать и воспитывать детей. Он ещё не дошёл до того, чтобы поносить мою мать, но его речи явно намекали на то, что эши живут неправильно, против природы и законов богов. Ему я стала интересна лишь когда вошла в брачный возраст. Тут он вознамерился продать меня замуж…
Ахара издала придушенный звук и широко раскрыла глаза.
- Да, в Су-Меру у мужчин женщина считалась вещью. Даже если это твой отец. В этом случае женщина даже более вещь, чем жена: с женой можно развестись. Заключая брак, будущий муж должен заплатить семье невесты выкуп – возместить стоимость вещи, которую отец отдаёт в дом жениха. Невесту не спрашивают, хочет она замуж или нет. Отец и старший брат решают за неё. Она может увидеть своего будущего мужа в первый раз только на своей свадьбе – и такое не редкость. И в доме мужа, как и в доме отца, женщина не имеет права голоса. Она обязана создавать в доме уют, обихаживать мужчин, развлекать, утешать, заботиться об их удобствах, мужа ублажать тогда, когда ему этого захочется, рожать и воспитывать малолетних детей. Мальчиков до определённого возраста. Потом его передавали на «мужскую половину дома». Она не имеет права выйти без разрешения отца, старшего брата или мужа за двери дома. В самом доме у неё есть свои комнаты, откуда она без надобности не должна выходить и куда мужчины, кроме мужа, не допускались вовсе. Женщина обязана скрывать свое тело и покрывать волосы, чтобы другие мужчины, помимо родственников, не видели их. А уж чтобы самой выбрать занятие по душе не может быть и речи. Отец приказал мне выйти замуж за своего друга-торговца. С которым он вёл дела когда-то и которому задолжал. Я воспротивилась. Отец избил и запер в подвале, чтобы наказать меня. Но брат помог мне выбраться. Я обрезала волосы, переоделась в мужскую одежду (там есть чёткое разделение: мужчины не имею права носить женскую одежду, а женщинам под страхом смерти запрещалось надеть на себя хоть что-то мужское) и сбежала из дома. Я направилась к жрецам, которые учили меня и брата. Но те пришли в ужас от одного моего вида – девушка в мужской одежде с обрезанными волосами. Оставив меня у себя, они ушли сговориться, что со мной делать. Я сумела их подслушать: они хотели вернуть меня отцу, который имел полное право казнить меня за ослушание и позор, который я навлекла на себя, одевшись мальчиком. В мужском мире мужчины ревниво берегут свои привилегии. Поэтому их женщины не развивают свой ум, становятся болтливыми курицами, помешанными на нарядах и драгоценностях. Блудная дочь должна быть передана отцу и подчиниться его воле. Как только я услышала эти обсуждения, я сбежала и оттуда. В порту я пробралась на торговый корабль. Благодаря моим знаниям и ловкости я могла приносить пользу, оберегая тайну своего пола. С торговыми кораблями я объездила много стран. Много видела, читала, многому училась. Меня не один раз разоблачали, и я не один раз убегала. Не один раз я подвергалась насилию и жестокости… - Она замолчала, тяжело вздохнув. Крупная слеза скатилась по её сморщенной щеке. – Мир вокруг эши мужской и в нём не любят умных женщин или женщин, хоть в чём-то лучше мужчин. Женщина может склонить голову перед чужой мудростью даже, если она исходит из примитивного ума мужчины. Мужская же глупость этого никогда не допустит, а мужская зависть никогда не смирится. Чужую мудрость мужчина стремится присвоить и выдать за свою или оболгать и изничтожить. Гордыня, которая даёт осознание своей ущербности, стремится извратить, унизить, убить того, кто мудрее его. Мужчина никогда не потерпит с собой рядом умную и мудрую женщину. Именно поэтому в тех странах женщины вынуждены скрывать свой ум. Или уподобляться глупым куклам, служанкам или рабыням. Потому что там законы на стороне тупой силы, а не мудрости. Мужчин, а не женщин. И, хотя мужчины говорят, что они заботятся о своих женщинах, оберегают и хранят их, но относятся к ним как к вещи. Нужной, нередко дорогой, красивой, но вещи. Или прислуге. Во время войн солдаты умирают, а женщин, которых они защищали, насилует победитель. Пленных мужчин могут избивать, морить голодом, пытать, даже убить. Но пленных женщин ждёт всё то же, но и ещё одно – самое страшное злодеяние: изнасилование. И если вдруг ей доведётся несчастье выжить, то она может родить ребёнка, которого, как и её саму соотечественники будут, в свою очередь, избивать, унижать и доводить до самоумервщления за то, что она посмела родить от врага. В отношении пленных мужчин-воинов есть какие-то правила благородства. В отношении женщин – правило одно: право силы - делай, что хочешь. Мужчина может выбрать возможность умереть на поле боя, но женщина в этом мире… - Мать-отшельница помолчала. – Женщина обязана прощать и терпеть, служить и вдохновлять, заботиться, удовлетворять и всегда молчать. В мужском мире место женщины – у его ног. И это в лучшем случае.
Она замолчала. Осторожно опустив козлёнка на землю, она поворошила угли в костре.
- Я наблюдала многое, - задумчиво продолжила она. – Мне довелось видеть ужасы войны и ничтожность такой мирной жизни. В разных странах у разных племён отношение к женщине разное. Но суть одна – женщина не является полноценным человеком. Таким является только мужчина. Лучший мужчина тот, кто больше убьёт. Врагов или диких животных. Но тот, кто больше всех отнимет жизнь. Или больше всех изнасилует женщин. Которые эту его «благосклонность» обязаны принимать с благодарностью. Их не заботит, что женщины умирают в родах или дети во младенчестве. Их заботит только собственное удовольствие и похвальба бессмысленными деяниями, на которые их двигает похоть и глупость. Поэтому в конце жизненного пути я вернулась на родину. Но здесь меня никто не ждал. И чтобы не обременять родных своей старостью и подступающей немощью, я ушла сюда. Вот уже девятнадцать лет я здесь. Коплю мудрость, передаю её тем, кто сюда приходит – вот как ты, беседую с Великой Благой Матерью и обустраиваю, пока есть силы, своё жилище здесь.
- А твой брат?
- Мой брат погиб, воюя за Су-Меру. Бессмысленная смерть. Война, уничтожение вместо мирного договора и житья в соседстве. За страну, которая не была его родиной. Во имя отца, который был горд тем, сколько врагов до этого убил его единокровный сын. Эта глупая смерть наполнила гордостью моего отца. Какая разница, что сын мёртв – женщины ещё нарожают. А вот то, как он умер – мужчинам важно. Для воина позор умереть в своей постели. Как для женщины – умереть бездетной. Когда я оплакивала Ицу, до меня дошли вести, что отец радовался его смерти – смерти героя, и он сейчас с богами. Он устроил большой пир, на который приглашал таких же воинов и отцов умерших воинов. И они пировали, празднуя смерть своих детей и родственников. Мне это ненавистно. Каждая жизнь драгоценна. И эши это понимают. Потому не развязывают войн, поскольку знают, как тяжело выносить, родить и воспитать новую жизнь. Как больно, когда ребёнок рождается, и как больно, когда он умирает.
- А дети? У тебя есть дети?
Мать-отшельница помолчала, глядя на огонь.
- Нет. Теперь нет.
Ахара подождала продолжения, но мать-отшельница больше не сказала ни слова. Ахара не стала настаивать, и две женщины тихо сидели и смотрели на огонь, пока сон не сморил их.

Глава 16

Прошло ещё полтора года с тех пор, как Ахара обосновалась в горах. Она продолжала учиться у сестёр-отшельниц с прежним энтузиазмом. Мать-отшельница постепенно слабела, пока однажды не заснула ночью у порога пещеры перед костром на своём любимом камне и не проснулась. Посмертное выражение её лица было умиротворённым и чем-то довольным. Часть морщин разгладилась. Сёстры-отшельницы и Ахара отнесли её тело на плато и завалили камнями. Воздав должное её памяти почтительным молчанием, Ахара на холмике из камней вертикально поставила большой прямоугольный валун как памятник на могиле мудрой наставницы. Кроме этого ничего не изменилось в распорядке для женщин.
По смерти матери-отшельницы Ахара ещё некоторое время провела в обучении у сестёр-отшельниц, узнавая их языки и языки стран, где они были, их умения и навыки, которые они ещё помнили и применяли. Но со временем она стала тяготиться пребыванием в горах. Она узнала всё, что они смогли дать ей узнать, и Ахара решила вернуться в долину и закончить обучение в школе. После этого ей официально будут открыты все дороги. Она может с матерью-море плавать на кораблях в дальние страны или с матерью-исследовательницей изучать земли за границами страны эши, тот мир, который до них никто не изучал. И однажды, тепло попрощавшись с сёстрами-отшельницами, она стала собираться в дорогу вниз. Оруда, заливаясь слезами, махая ей, стоя на пороге пещеры, когда Ахара уходила. Фрега лишь молча крепко обняла её и стремительно ушла внутрь. Ки-Зула взялась проводить её.
Большую часть пути они молчали, поскольку спускаться было труднее, чем подниматься, и всё их внимание было сосредоточено на том, куда ставить ногу.
На очередном привале Ки-Зула решила, что ей пора прощаться. Она долго смотрела на Ахару, углублённая в свои мысли.
- Я не знаю, что ждёт тебя, Ахара, - наконец сказала она. – Я не обладаю даром предвидения, как мать-отшельница. Я не знаю, что ждёт народ эши, долину, эти горы… - Она помолчала. – Но пусть с тобой будет моё благословение, пожелание удачи и благодать Великой Благой Матери. Ты необычная девушка, Ахара. И жизнь твоя наверняка будет необычной. Не забывай одного: ты эши, женщина, величайшее творение Целостного Неведомого Сущего, другим воплощением которого является наша Великая Благая Мать. И как женщина – ты совершенна. Не позволяй миру, и особенно мужчинам, владеть тобой, покупать, продавать, играть и выбрасывать, как ненужный мусор. Помни это. И да будет у тебя счастливая жизнь.
Ахара была растрогана, слёзы показались на её глазах. Она хотела их скрыть, но Ки-Зула сама раскрыла ей объятия, и женщины пылко обнялись. Ки-Зула напевала ей какую-то песню на своём языке, поглаживая по спине, а Ахара сдерживала потоки слёз, лившихся ей на руки и на плечо Ки-Зуле. Эти четыре женщины за четыре с лишним года стали ей ближе, чем ученицы в школе за восемь лет обучения. Даже мать-наставница, благоволившая к ней, не вызывала у неё такого острого чувства потери, когда она убегала из школы, как теперешнее прощание. В этом маленьком обществе она нашла семью. Но в то же время успела из него вырасти. Эти четыре с лишним года были для неё как привал на дороге жизни, как глоток воздуха перед дальнейшим погружением на глубину. Но всему, что имеет начало, приходит и конец. Возможно, она понимала, что больше никогда не увидит ни суровую и сдержанную, но на самом деле добрую и страстную Фрегу, ни заботливую и хозяйственную Оруду, ни разумную и мудрую Ки-Зулу. И как бы Ахаре ни было больно, утром она продолжила свой путь одна.
Долгая дорога в одиночестве, когда мысли были заняты опасностью пути, постепенно восстановили чувства Ахары, и она уже без слёз и острой печали вспоминала сестер-отшельниц и мудрую мать-отшельницу. Тихая грусть осталась. И она будет в ней до конца жизни. Но надо идти вперёд. Иначе всё было бы напрасно.

Глава 17

По прошествии недель, ранним утром, когда сумерки ещё скрывали землю, Ахара вошла в калитку школы. Постояв во дворе, она огляделась: ничего не изменилось в её отсутствие, только двери были заново выкрашены, да молодых саженцев прибавилось.
Она подошла к зданию, где раньше были комнаты девочек. На двери висел тяжёлый засов. Видимо, после бегства Ахары матери-наставницы ввели новые правила, чтобы самовольство не повторилось. Ахара, усмехнувшись, поправила изрядно полегчавшую торбу и направилась к зданию, где жили матери и сёстры-наставницы.
Когда она подошла, дверь открылась, и на пороге появилась мать-привратница. Ахара заметила прибавившиеся морщина на её лице и седые полоски в косе.
Вздрогнув от неожиданности, мать-привратница хотела было сурово отчитать нерадивую ученицу. Но, вглядевшись, узнала Ахару. Удивление на её лице сменилось радостью, а потом на него легла тень.
- Ахара,  - сурово сказала она. – Ты нарушила правила – самовольно, без разрешения ушла из школы. Ты долго отсутствовала неизвестно где. Ты занималась неизвестно чем. Тебя ждёт наказание за подобное поведение.
Она замолчала, сурово глядя на девушку.
- И я рада видеть тебя, добрая матушка, - смиренно склонив голову, сказала Ахара. Но мать-привратница уловила мимолётную насмешку на её губах и искру смеха в глазах. Она невольно улыбнулась, но тут же одёрнула себя. Снова сделав серьёзное лицо, она взяла Ахару за подбородок и подняла её голову. Глядя ей в глаза, она мягче спросила:
- Зачем ты ушла? Где ты была? Зачем вернулась?
- Матушка, - серьёзно, без тени насмешки, сказала Ахара. – Я всё расскажу на совете сестёр и матерей, когда будет разбираться мой проступок и назначаться наказание. Я не стану оправдываться. Я просто изложу, что есть.
Они молчали. Мать-привратница внимательно смотрела в спокойное и открытое лицо Ахары. Затем она отошла назад и оглядела её с ног до головы. Кожа Ахары приобрела матовый белый цвет, волосы тёмным покрывалом лежали на голове и плечах. Сама девушка приобрела округлые и упругие формы и вместе с тем рельефные мышцы на руках и ногах. Она стала выше и выглядела крепче. Ахара воплощала в себе идеальную женщину: красивую, статную, сильную, гордую. Это воплощение было воплощением девушки, женщины, воительницы, матери.
- Ты изменилась, - сказала мать-привратница серьезно. – Но вижу, что честность твоя никуда не делась. Тем более мне было удивительно слышать на совете слова Низхак о том, что ты решила, будто глупые сёстры и матери тебя уже ничему не научат. Что ты пошла искать, чем тебе уже можно было заниматься, и уже не вернёшься…
Ахара, которая уже взялась за дверь, чтобы пройти в гостевые комнаты, которые, как она помнила, находились в этом здании, резко развернулась.
- Наглая ложь! – воскликнула она, сверкнув глазами. – Я не говорила, что узнала здесь всё! Я не говорила, что матери-наставницы глупы! Я не говорила, что ушла насовсем, искать себе дело!
- Я тоже так думала. – Мать-привратница успокаивающе положила руку на плечо Ахаре. – Я знаю тебя, сёстры знают тебя, матери знают тебя. Но не все обладают проницательностью и умом. Некоторые ещё в твою бытность здесь считали тебя заносчивой, считали, что у тебя непомерное самомнение и ничем не обоснованная гордыня.
- Я знаю, кто так считал, - прервала её Ахара. Её лицо окаменело. – Именно Низхак всегда стремилась выведать секреты моих успехов и знаний. Именно она всегда навязывалась мне в подруги и провожатые, а потом ныла, если ей что-то не удавалось или она уставала. Именно она всегда завидовала мне и очерняла меня…
- У тебя будет возможность защититься на совете. - Мать-привратница сжала плечо Ахары. – Да, без тебя Низхак стала лучшей ученицей. Одной из лучших, - поправилась она, глядя в серьёзное лицо Ахары. – И она непритворно радовалась, что тебя нет. Однако её по-прежнему не любят. Тебя же любят и любили всегда. А сейчас отдохни с дороги. А я предупрежу сестёр и матерей. Когда будет назначен совет, тебе скажут.
Она в благословляющем жесте сложила руки на голове Ахары и подтолкнула её к дверям. Ахара, склонив голову, приняла благословение и вошла внутрь.
- Ты – Ахара, ты – дочь эши. И не могла поступить так низко и подло, как рассказывала Низхак. Ты поступила дурно, сбежав и никого не предупредив, заставив думать о тебе всякое и тревожиться сверх меры. Но это понять можно: молодые жеребцы тоже брыкаются, а кобылки не любят седока на спине, когда он садится в первый раз. Но слова… Конечно, это были не твои слова. Такое лицо не лжёт, а за такими глазами не может таиться подлость. Ты оправдаешься, дочь эши. Ты сможешь…
Мать-привратница тяжело вздохнула и, постояв минуту, вспоминая, вошла по своим делам.

Глава 18

Не успела Ахара ещё толком разместиться в предложенной ей гостевой комнатушке, как появились первые посетительницы. Это были её бывшие соученицы, с которыми она проучилась несколько лет, выйдя из рук сестёр-наставниц под недремлющее око матерей-наставниц. Некоторые приходили полюбопытствовать и узнать, что нового принесла Ахара из внешнего мира за школой. Некоторые были просто рады её видеть, несмотря на гадкие слова Низхак. Позже подтянулись сёстры-наставницы. Самые старшие не скрывали своего скептицизма и недовольства вопиющим нарушением правил. Мать-наставница была обеспокоена до тех пор, пока не увидела Ахару сама. После этого тревога на её лице сменилась облегчением. Но, придя в себя в кругу подопечных, она, подпустив суровости в голос, объявила, что собрание сестёр и матерей-наставниц будет через три дня, во время которых обвиняемая должна будет подготовиться к защите, а совет – к обвинению. И, поскольку учебные дни ещё не начались, то ученицам разрешается во время этих трёх дней отдыхать и не думать об учёбе.
Низхак узнала о возвращении Ахары одной из последних. Потворствуя своей природе, она проводила время в обществе смазливого мальчика-слуги с влажными глазами, нежными руками, гладким телом и лживым языком. Но, ослеплённая его вкрадчивыми и настойчивыми ухаживаниями, расслабленная отсутствием Ахары, благодаря которому ей не надо было стремиться быть лучше, стремиться превзойти Ахару, стремиться доказать свою правоту спокойной независимости Ахары, Низхак стала меньше времени уделять учёбе. Восхищение мужчин, зачастую высказанное ей в стремлении залезть к ней под тунику, преклонение перед ней и насмешки за её спиной, которых она не слышала, - единственное, что нужно было Низхак, чтобы чувствовать себя счастливее. И, стремясь к этому, она завивала и заплетала волосы, украшая их цветами и лентами, делала из цветных камушков и ракушек ожерелья и браслеты, расшивала одежду и раскрашивала лицо, что делало её похожей на куклу, разрисованную ребёнком. Некоторые, более юные сёстры потихоньку подражали ей, более старшие не скрывали презрения к её пристрастию к мишуре. Но Низхак не обращала на это внимания: вечный и раздражающий укор, благодаря которому она чувствовала себя ничтожной, суетной и подлой – Ахара – отсутствовал. И когда, наконец, пресытившись времяпровождением с льстивым красавцем, Низхак появилась в школьных комнатах, её ждал неприятный сюрприз: сёстры, сбившись в кучу, обсуждали появление Ахары и будущий совет сестёр и матерей-наставниц. Обеспокоенная, она поспешила в комнату, где находилась Ахара.
Вбежав внутрь, Низхак в притворном восторге бросилась ей на шею, не обращая внимания на сестёр вокруг и то, что она так резко прервала их беседу.
- Я знала, что ты вернёшься! – вскрикивала она, утирая влажные глаза и обнимая Ахару. – Несмотря на твои слова, я была уверена, что ты вернёшься! Ты не могла бросить меня!
Она ещё какое-то время изливала свои чувства, не обращая внимания, что Ахара не отвечала ей, пока девушка не потеряла терпение и, схватив Низхак за руки, не отодвинула от себя.
- Это когда я говорила, что не вернусь? – спокойно спросила она, держа за руки Низхак. – И почему ты была уверена, что я вернусь, когда сама желала мне обратного? С чего ты решила, что я бросила или не бросила тебя?
Она помолчала, глядя в лицо Низхак. Притворная восторженность постепенно сходила с лица девушки и потихоньку проступала досада. Снова Ахара указала ей на её недостатки – её лживость и двуличность. Не могла промолчать. Снова Ахара заставила её чувствовать себя подлой одним спокойным, прямым и точным замечанием. Не могла оставить его при себе. Ну почему она не может иногда помолчать?
Она слегка отстранилась и оглядела Ахару. Та спокойно смотрела на Низхак. Хрупкая девушка почти не изменилась. Только стала чуть выше и формы слегка потеряли подростковую угловатость. Она была похожа на нежный вьюнок, который надо беречь от всего на свете: холода, жара, ветра, ливня, хищных зверей и грубых рук. Похоже эта видимая незащищённость и привлекала к ней мужчин. Лицо её было кротким и приобретало чарующую миловидность, глаза, всегда полуприкрытые и томные, смотрели на собеседника с трогательной наивностью, когда не были опущены долу. Длинные светлые волосы, затейливо переплетённые лентами, опускались ниже колен.
Ахара отпустила руки Низхак. Ничего не изменилось. То же двуличие, та же суетность, поверхностность и легкомыслие. Постепенно лицо Ахары приобретало каменное спокойствие. Низхак же, глядя на неё, не могла скрыть своего беспокойства. Скоро будет совет, где будет разбираться поступок Ахары. И уж она-то не станет молчать и подтвердит наветы на неё Низхак. Одно вызывало злорадство: наказание за такое вопиющее нарушение правил позорно и мучительно. Помимо бичевания обнажённой плоти перед всей школой, провинившаяся обязана простоять на коленях на мелких камнях столько часов, сколько дней она отсутствовала. Никто не имел права ни кормить её, ни убирать за ней. Раз в три часа сестра-надзирательница могла дать ей воду и следить, чтобы провинившаяся не умерла от обезвоживания. Но срок наказания для Ахары был огромен: много месяцев ей бы предстояло голодать и стоять обнажённой посреди всей деревни в нечистотах. Низхак втайне надеялась, что это наконец сломит гордыню Ахары. Но, глядя на неё, Низхак не заметила ни тени беспокойства на лице девушки. Хотя не знать о том, что её ждёт, та не могла.
Вежливое покашливание заставило Низхак оглянуться вокруг себя: сёстры и мать-наставница осуждающе смотрели на неё. Она по привычке опустила глаза, склонила голову и сложила руки перед собой.
- Я понимаю твою радость по поводу возвращения Ахары, - язвительно сказала старшая сестра-наставница, презрительно искривлёнными губами давая Низхак понять, что её не обмануло показное смирение. – Но ты прервала наш разговор совершенно неподобающим образом. – Остальные сёстры-наставницы согласно закивали. – И мне кажется, что твоя непомерная радость всё же будет омрачена наказанием за столь невоздержанный и невежливый поступок.
- И не исключено, что это будет не последнее твоё наказание, - встряла молодая сестра-наставница.
- Как решит совет, - холодно сказала мать-наставница.
- Но ведь на совете будут разбирать преступление Ахары? – с наигранной робостью сказала Низхак
- Не преступление – проступок, - внушительно сказала мать-наставница. – Конечно, именно это мы и будем разбирать. Но не исключено, что совет сочтёт возможным выйти из заблуждения, в которое ты ввела школу, и тогда твой проступок будет рассматриваться тоже.
- Давайте не будем всё валить в одну кучу, - вмешалась Ахара. Низхак вздрогнула от такой непочтительности. Но наставницы как будто не обратили внимания. – Давайте действовать по порядку. Сначала закончим нашу беседу, потом собрание совета о моём поведении. И уж потом всё остальное.
Мать-наставница с лёгкой улыбкой посмотрела на Ахару.
- Ты повзрослела. – Ахара смутилась.
Она положила руку ей на плечо и долгим взглядом окинула лицо.
- Хотя дерзить не перестала. Но, думаю, наказывать тебя за это бесполезно. Что сейчас, что после. Пока ты любое наказание принимала как новый опыт.
- Это так и есть, - серьёзно сказала Ахара.
«Напыщенная наглая гордячка, - подумала Низхак. – Но ничего. Это наказание собьёт с тебя спесь». Она злорадно улыбнулась, но, уловив быстрый взгляд Ахары, осеклась и снова придала лицу кроткое выражение.
- Низхак, выйди, - резко сказала мать-наставница, раздражённая таким нарочитым смиренным непониманием намёков. Она развернула Низхак к двери и слегка подтолкнула. Обиженная девушка как можно медленнее удалилась, неплотно прикрыв дверь. Старшая сестра-наставница быстрым шагом двинулась за ней, резко распахнула дверь и встала на пороге. Низхак, вознамерившаяся подслушать под дверями, вынуждена была удалиться. Сестра-наставница подождала, пока Низхак скроется, плотно закрыла дверь и вернулась к остальным в комнату.
- Не выношу её, - резко сказала молодая сестра-наставница.
- Не о ней речь, - серьёзно сказала Ахара. – Она прервала нас в самом начале.
Приподняв свою торбу, она продолжила выкладывать вещи из неё на кровать. Это были мешочки с сухими травами, камни странной формы и цвета, листы, на которых Ахара писала в горах, и разные мелкие вещи, назначения которых сёстры-наставницы не знали, а мать-наставница успела забыть.

Глава 19

Весь следующий день Ахара вводила наставниц в курс своего горного опыта. Она в который раз пересказывала свою жизнь у сестёр-отшельниц, не переставляя удивлять наставниц жаждой познаний, смекалкой и работоспособностью.
Ближе к вечеру, когда Ахара рассказала о своих сокровищах всё, а на некоторых продемонстрировала, как ими пользоваться, сёстры-наставницы разошлись, впечатлённые новыми открытиями. С Ахарой осталась только мать-наставница.
Они вернулись в гостевую комнату и, садясь на постель, мать-наставница похлопала по краю, чтобы Ахара села рядом. Та, подумав, опустилась на жёсткую кровать.
- Ну же, девочка, - сказала мать-наставница. – Тебя что-то гнетёт, я вижу. Расскажи. Возможно, я помогу тебе.
Ахара помолчала, глядя в бревенчатую стену.
- Мать-отшельница рассказывала мне о древнейших временах. Она говорила, что земля, где мы живём, не стоит на месте, а несётся в пространстве тьмы. Что наше светило – такая же точка в небе, как звёзды, что видны ночью. Неужели всё так? Неужели всё когда-то было единым целым, и только волею Целостного Неведомого Сущего было разделено на такие непохожие вещи?
Мать-наставница задумалась.
- Наши матери и сёстры-небо много поколений наблюдают за звёздами, Солнцем и Луной. Мы знаем время затмений и прилёта хвостатых звёзд. Мы знаем, как движутся по небу блуждающие звёзды, мы можем предсказать бурю или снегопад на наших северных территориях и содрогания земли на южных, приливы и отливы наших морей и разливы наших рек. Но я не могу тебе ответить, было ли всё это единым целым когда-то и зачем Целостному Неведомому Сущему понадобилось это разделять. Наши легенды говорят о том, как появился наш мир, но знания о том, как появились мириады других и зачем утеряны.
- Расскажи мне, - попросила Ахара, забираясь с ногами на постель. Она достала из своей торбы тёмные листы и палочку для письма. Мать-наставница улыбнулась:
- Ты всегда в работе.
Ахара посмотрела на свои руки и улыбнулась в ответ:
- Какая же это работа? Это удовольствие.
Мать-наставница положила руку на локоть Ахары и пожала.
- Я расскажу то, что известно мне.
         Она помолчала.
-    Давным-давно, - задумчиво глядя в пространство, начала она. - когда Целостное Неведомое Сущее сотворило мир и всё живое в нём, Мудрости Сущего стало скучно просто наблюдать из пространства, и она спустилась на твердь-землю. Её поразили красоты природы и огорчило то, что даже самые разумные из существ, населявших землю, были лишены высшего понимания своего предназначения, что они слепо почитали Целостное Неведомое Сущее, но не понимали его сущности. И в порыве сострадания она решила поделиться с ними частью себя. Так появились женщины-хранительницы Мудрости Целостного Неведомого Сущего, матери умений и наук. В благодарность они избрали Мудрость, наречённую ими Софией, своей покровительницей и защитницей. Мы сейчас зовём её Великая Благая Мать. Но Целостное Неведомое Сущее, лишившись части себя – Мудрости, и видя, что часть стали почитать больше, нежели целое, взревновало. И сотворило для себя стража Мудрости из оставшихся существ – мужчину. Оно дало ему силу физическую, потому как силой духа и разума Мудрость-София наделила женщин. Благодаря грубой силе знания стали исчезать, как исчезают колосья и трава от нашествия саранчи, как превращается в пустыню и камень плодоносная земля, если по ней пройдут ноги войска на марше. Поэтому наши матери воспитали эши – женщин, наделённых мудростью Софии и силой мужчин. Долго мужчины мирились с тем, что существует наше племя – племя разума, чистоты, знаний, красоты, гармонии, мудрости и силы духа. Долго они терпели поражения в бессмысленных войнах, затеянных для того, чтобы украсть наши знания, потому что они не смогли выполнить свою задачу, для которой были созданы – не сдержали Мудрость, дали ей возможность проявиться в женщинах и сохраниться в племени эши. Женщинам София дала мудрость сама, а мужчины хотели её получить – украсть или взять силой. Ибо, даже самый глупый из мужчин осознавал свою ущербность, а, лишённый мудрости, хотел либо уничтожить того, кто лучше него, либо поработить, чтобы, властвуя, подняться в своих глазах. Уничтожь мужчина того, кто мудрей его – и самым мудрым и сильным он будет казаться сам. Укради знания у врага – враг будет слабее. Как будто знания можно украсть и навесить на себя, как браслеты или ожерелья. По сей день идёт эта бессмысленная война. Ибо, наделив мужчину силой тела и не дав ему силы разума, Целостное Неведомое Сущее наделило его ещё и непомерным самомнением и гордыней. Однако близится конец наших времён: не умея победить женщину честно, мужчина уничтожит её хитростью и вероломством. Лицемерно признавая её превосходство души и обволакивая лицемерным же поклонением, мужчина соблазнит невинную душу. И падёт наш род. И на бесконечно долгие времена женщина будет считаться сосудом греха, а её знания – злом. На долгое время Мудрость-София будет изгнана из сознания людей. Долгое время женщина будет считаться служанкой мужчины, его рабыней. Долгое время те знания, которые мужчины, позабыв о Целостном Неведомом Сущем, будут считать посланными богами, а на самом деле являвшиеся осколками мудрости Софии, они будут считать только своей собственностью, не допуская к ним женщин. Они для того и были созданы – быть стражами. Они сторожили её и будут сторожить, не имея ума применить мудрость и знания. Но, даже позабыв о своей истории и позабыв многие знания, женщина остаётся женщиной – хранительницей мудрости Целостного Неведомого Сущего. Не стражем и тюремщиком, а хранительницей и проводником. И придёт время, не скоро, не при нашей жизни и жизни наших детей, когда женщина заново займёт своё место, указав мужчине на его – быть всего лишь спутником, ведомым, помощником. А женщина будет властительницей, как долгое время был единовластным мужчина. Не госпожой, не тираном, а матерью народов, хранительницей знаний и проводником мудрости между людьми и Целостным Неведомым Сущим. Поскольку женщина хранит знания не как мужчина – застывшими россыпями мёртвых драгоценностей, чтобы никто не видел, не знал. Женщина пользуется знаниями, преумножая их. Её мудрость не мертва. Она живёт и развивается, охраняемая тайной женщин. Но придёт время – и не нужно будет таиться. Не нужно будет в угоду мужчине изображать из себя красивую и глупую куклу, созданную для его утех. Не нужно будет изображать из себя его музу, вкладывая свои знания в его голову и поддакивать ему, что это он сам изобрёл, придумал, создал. Но будет это не скоро. И прольются реки крови, и сгорят на кострах много наших сестёр и дочерей прежде, чем Мудрость-София вырвется из тюрьмы мужской глупости и вернётся к Целостному Неведомому Сущему. Когда взмолит его о милосердии. И пройдёт ещё более времени прежде, чем Целостное Неведомое Сущее примет Мудрость-Софию в себя, сольется в единое целое, как и должно было быть, и переменит своё отношение к одной из своих тварей, им созданных.
Мать-наставница умолкла. Ахара подняла голову. Эхо слов женщины ещё отдавалось от стен комнаты и затихало вместе с потрескиванием костра в очаге. Искры вместе с дымом уносили отголоски картин, рождённых ими, в тёмный зев трубы к небесам. Сёстры-наставницы, собравшиеся в дверях, серьёзно слушали её.
- Кто? – спросила Ахара. – Кто отступница?
- Ты сразу уловила суть, - грустно улыбнулась мать-наставница, гладя Ахару по голове. - Это мне неизвестно, - скорбно произнесла она, опустив голову. – Замыслы Целостного Неведомого Сущего воплощаются во времени. Но это время неизвестно ни Мудрости-Софии, ни, тем более, нам. Если суждено исполниться тому, что передала Великая Благая Мать матери-жрице, это исполнится. Со временем.

Глава 20

Ахара молчала. Молчали и замершие в дверях тихо подошедшие во время разговора сёстры-наставницы.
- Значит, мужчина позавидовал Мудрости и захотел заполучить её силой? – раздался от дверей голос юной сестры-наставницы.
- Да. Но Мудрость была свободна. Она не захотела подчиняться. Она вселилась в женщину, ибо видела, что женщина не хотела насилия. Она вселилась, чтобы помочь людям обрести её добровольно. Мудрость вселилась в женщину, а мужчина овладел ею. И тогда Мудрость поняла, что она попала в ловушку. Она хотела образумить мужчину. Но, взбешённый, он не смог овладеть ею, хоть обладал женщиной, он стал обвинять их, носительниц мудрости, в корысти, глупости, капризности, кокетстве, распущенности, и говорил о ней гадости Целостному Неведомому Сущему. Сущее видело всё. И решило их испытать: оно лишило их довольства и покоя, в котором люди пребывали долгие годы со дня своего появления. Оно оставило их жить самими по себе, только наблюдая за ними. Мужчина и женщина жили вместе. И всегда виновной была женщина, поскольку мужчина не мог забыть, что Мудрость ему не далась. Со временем у них родились дети. Много детей. Те девочки, к которым перешла Мудрость от их матери, ушли от неё и мужчины. Остальные оставались рабынями по сравнению с мальчиками. К ним Мудрость от матери не перешла. Но они стали задумываться и навещать ушедших сестёр, чтобы у них учиться. Но сила всегда затмевает разум и мудрость, если её много. И братьев, что ходили учиться к своим сёстрам, стали преследовать, изгонять и убивать. Так наступил конец шаткого равновесия, последние дни которого мы наблюдаем сейчас.
Наступившее молчание прервала Ахара.
- Мать-отшельница рассказывала, что в древности к нам с небес спускались существа, что учили нас, людей.
- Целостное Неведомое Сущее направляло своих посланников, чтобы восстановить равновесие между силой мужчин и мудростью женщин. Но посланники, очутившись среди нас, решали по-своему. Одних учили собирать травы или обжигать глину, других научили передавать мысли далёким потомкам. – Она с улыбкой положила ладонь на руку Ахаре, которая продолжала чертить знаки на своих листах. – Но были и жестокие посланники. Они учили племена убивать и давали им оружие. Другие в гордыне своей хотели поклонения, и учили людей строить огромные дворцы себе. Требовали жертв и раболепства. Не один раз Целостное Неведомое Сущее уничтожало посланников. И не один раз оно уничтожало людей, поддавшихся их соблазнам. Согласно легендам древних, было время, когда Солнце всходило там, где у нас сейчас восток. А потом Целостное Неведомое Сущее обрушило свой кулак ярости на нас, и мир перевернулся. Теперь Солнце восходит так, как ты видишь: на западе. Возможно, когда-нибудь что-то случится, и солнце будет восходить на севере или юге. Дай бог, чтобы это не случилось при нашей жизни. В таком наказании Целостного Неведомого Сущего не выживет никто. Как это было уже много раз. Мать-отшельница говорила тебе, что сначала вся земля была единой сушей? – обратилась она к Ахаре.
- Да, матушка, - отозвалась Ахара. – Она называла её Пангея.
- Да. Когда Целостное Неведомое Сущее в очередной раз уничтожило людей, единая суша разделилась на две части. И каждая часть сейчас не ведает, что делается на другой стороне.
- А правда, что наша твердь несётся в пространстве среди звёзд? Что наше светило – не более, чем они, только ближе к нам? – спросила Ахара.
Мать-наставница снова положила ладонь на её руку и улыбнулась:
- Всё верно. Сёстры-небо тебя должны были учить тебя этому, если бы ты не убежала.
- Невероятно, - потрясённо вздохнула Ахара.
- Тебе надо выспаться, - сказала мать-наставница. – Завтра ты должна готовиться к совету сестёр и матерей.
Она встала, попутно выгоняя из комнаты сестёр-наставниц.

Глава 21

Выгнав всех, она остановилась в дверях.
- Твой случай особенный, - сказала она, не глядя на Ахару. – Ты ушла без спросу так надолго. Заставила словами Низхак думать о тебе плохо. Пока тебя не было, наши соседи на юге, востоке и западе объявили нам войну. Сначала мать-воин и сёстры-воительницы разбили племена запада. Племена востока предложили племенам юга объединение. Но те с презрением отказались. Они бахвалились, что сами победят кучку каких-то там женщин. Уже восемь месяцев на границах идёт война. Пока побеждаем мы. Но племена востока выжидают. Если победим мы, то, ослабевших, нас можно добить. Если победят племена юга – они просто поделят нашу страну.
- К чему ты говоришь мне это, матушка? – серьёзно спросила Ахара.
- Я бы не хотела, чтобы ты со своим прямым и честным характером, не принимающим любую несправедливость, ушла воевать. Ты талант, Ахара. Твои знания нужны здесь, а не в рядах воинов эши. Пусть и самых лучших женщин наших племён. Талант воина таков же, как и талант художника: его не украдёшь, не возьмешь взаймы, не передашь. Он или есть, или его нет.
- У меня его нет? – спросила Ахара, угрюмо.
- Я не знаю. И не хочу знать. У тебя множество других талантов. К примеру, пока мы царапаем слова на бесценных железных пластинах или выдавливаем их на мягкой глине, ты изобрела простой и лёгкий лист. Его можно сложить, свернуть – он не займёт много места. С его помощью можно далеко передавать сообщения.
Она повернула лицо к Ахаре.
- Ещё я заметила, что ты чертишь странные значки. Вроде бы наши слова, а вроде бы и нет. Этому языку тебя научили сёстры-отшельницы?
- Нет, матушка. – Ахара опустила голову. – Когда я пыталась писать за матерью-отшельницей, я заметила, что не успеваю. Я придумала, как понятно сокращать слова или обозначать их одним штрихом. Правда, чтобы было потом понятно всем, нужно расшифровать написанное.
Мать-наставница с изумлением смотрела на Ахару.
- Когда ты сегодня рассказывала о своих достижениях, ты этого не упомянула, - с упрёком сказала она.
- Да какое это достижение? – с досадой спросила Ахара. – Это мелочь. Вот если бы я придумала, как можно из лука выпустить одновременно несколько стрел, никакие племена не посмели бы нападать на нас.
- Предначертанное свершится, - сказала мать-наставница. – Но на совете ты должна сказать всё.
- Всё? – Ахара недоверчиво посмотрела на мать-наставницу. – И что палка, привязанная к сломанной ноге, помогает той срастись ровно?
- Да.
- И что вываренный жир с золой чистит одежду лучше, чем просто песок, смешанный с золой?
- Да.
- И что пропущенная через уголь грязная вода становится чистой?
- Да.
- Но, матушка! Я же не смогу всего вспомнить! – Ахара была потрясена.
- Не поверю, что ты не записывала, - улыбнулась мать-наставница. Ахара улыбнулась в ответ. – Я верю в тебя. И знай. На совет придут матери-жрицы, матери-хранительницы, матери-небо, воины, море, земля, матери-художницы и строительницы, зодчие и учёные. Все будут слушать тебя. И решать, какое дать тебе наказание.
Ахара была настолько потрясена, что не сумела этого скрыть.
- Великая Благая Мать! Какая честь! Почему? Почему я?
- Честь? Да, почему? Я говорила – из-за твоего самовольного и долгого отсутствия и слов Низхак о твоём уходе, из-за войны: ты могла проходить мимо тех земель. Почему ты? По той же причине. И по ещё одной – ты гений. Не талант: каждая вторая эши талантлива хоть в чём-то. Даже Низхак талантлива в том, как мужчины ею пользуются. А ты больше, чем талант. Ты гений. А гении – это жемчужины в море: редкость. Я давно смотрю за тобой. И с грустью провижу, что ты выберешь не тот путь, который бы я хотела для тебя.
- Матушка… - начала Ахара.
- Нет. – Мать-наставница остановила её взмахом руки. – Ты предстанешь перед советом. Совет тебя допросит и вынесет своё решение. А ты примешь своё. Ты – эши. И ты выберешь сама, когда всё закончится.
- Да, матушка.
Мать-наставница долгим взглядом посмотрела на Ахару.
- Ты самая необычная из всех моих воспитанниц за всё моё время. Ты истинная эши. Наверно именно такой была наша прародительница.
Ахара вспыхнула, смущённо отводя глаза. Мать-наставница вздохнула.
- Теперь спи. Тебе надо иметь свежую голову, чтобы завтра подготовиться к совету.
Ахара смотрела на неё.
- Я обычная эши, - наконец серьёзно сказала она. – Просто я слишком много думаю. А мысли – это ветер: если они не воплощены – они бесполезны.
Мать-наставница снова долгим взглядом посмотрела на Ахару.
- Матери-мыслительницы и философы тоже будут, - произнесла она.
- Это не моя мысль, - Ахара гордо подняла голову. – Это сказала мать-отшельница.
- А ты понимаешь, что это значит?
- Да.
- Тогда ты имеешь право её произносить. А сама ты что думаешь?
Ахара слегка улыбнулась.
- Я думаю, что вы, матушка, и сёстры-наставницы воспринимаете меня не так. Я не гений, и не чудо. Я обычная. Каждая эши может быть такой. И именно это я буду утверждать на совете.
- Ты знаешь, какое наказание тебя ждёт за ослушание и самовольство? – Мать-наставница внимательно смотрела в спокойное лицо Ахары.
- Да, знаю.
- Тебе не страшно?
- Я живой человек: страшно, конечно. Как и любого обычного человека меня пугает неизвестность: меня ведь не секли обнажённой перед всеми у позорного столба. И без еды я ещё не была так долго.  Боюсь, что не смогу перенести. Ты говорила, предначертанное свершится. Если я умру от голода – значит это должно быть так. Главное перенести наказание с достоинством. Всё, данное в жизни, даётся для познания себя.
- Это тоже мысль матери-отшельницы? – слегка улыбнулась мать-наставница.
- Нет, - смутилась Ахара.
- Я так и знала. Ты любое наказание так воспринимала.
- Для меня наказанием было бы полное, абсолютное бездействие долгое время, - серьёзно сказала Ахара.
Мать-наставница оглядела её, как будто видела в первый раз.
- Вряд ли, - усмехнулась она. – Ты бы нашла выход.
Ахара смутилась сильнее. Она опустила голову, но потом подняла её с улыбкой.
- Такого опыта у меня ещё не было.
Мать-наставница улыбнулась в ответ.
- Спи, - произнесла она. - Не может быть, чтобы твои таланты просто канули в песок. Великая Благая Мать тебя подготавливала для чего-то иного. Дальнейшее покажет, для чего именно, - тихо сказала она себе и вышла.
Ахара легла на жёсткую кровать и ещё долго смотрела в потолок, пока её не сморил сон.

Глава 22

Время, данное Ахаре, чтобы подготовиться к судебному театру, она делила между матерью-защитницей, которая вызвалась представлять её, матерью-обвинительницей, которая должна была предоставить ей возможность ознакомиться с обвинением, ибо это были не детские шалости, а серьёзный проступок, потребовавший собрания всех матерей и сестёр школы, чтобы прояснить вопрос и назначить наказание, и Низхак, которая частенько заходила к ней под надуманными предлогами, а то и просто так, лицемерно выказывая своё сочувствие. Она жаждала увидеть угнетённую и дрожащую гордячку Ахару, с ужасом ожидающую предстоявшего наказания и поверженную во прах раскаянием. Но вместо этого она видела спокойную и собранную молодую женщину. Серьёзно занятую вопросами даже не своей защиты: этим занималась мать-защитница. Ахара рассказывала матерям о своем путешествии к матерям-отшельницам, о своей жизни у них, о том, чему она у них научилась, что изобрела. Она даже дерзко предложила упростить письменность, поясняя, что те картинки, которыми сейчас обмениваются сёстры и матери, могут обозначать одновременно несколько разных вещей, а отсутствие какой-либо чёрточки в рисунке может совершенно поменять смысл слова или фразы. Но матери были возмущены подобной дерзостью, а упрямая настойчивость Ахары привела к тому, что благосклонность некоторых матерей, сменилась глухой враждебностью. К большому удовольствию Низхак. Но Ахара как будто не обращала на это внимания. Она продолжала свои спокойные рассказы, ничуть не стремясь привлечь на свою сторону чью-либо благосклонность. Многие, более пожилые матери не видели смысла в новых изобретениях Ахары, придерживаясь своих взглядов на лечение и воспитание. Но мать-обвинительница замечала в Ахаре провозвестника нового, которое может облегчить и упростить жизнь хотя бы немного. Она склонялась к мысли, что Ахара сама ещё не знает, как могла бы помочь в предстоящей войне. Её пытливый ум придумал бы что-то, чтобы обеспечить победу в битве, а то и вообще заставить соседей считаться с собой. Но эти мысли мать-обвинительница держала про себя: возможно, она просто ошибается в оценке потенциала Ахары, возможно, хочет придать ей свои надежды и чаяния. Она не высказывала своего мнения, но внимательно изучала то, что видела, и прислушивалась к тому, что слышала. Ей пришло в голову, что стремления Ахары выходят далеко за возможности школы. Что Ахаре с её знаниями уже тесно в ней. Мать-обвинительница решила поговорить с представителями Большого Совета сама, до суда на совете школы. Для этой цели она сама снарядила повозку и поехала в город и попросила встречи. То время, что она должна будет провести в пути, было предоставлено Ахаре как милость для подготовки к совету. И таким образом, вместо трёх дней у неё в запасе было гораздо больше времени. Ахара заронила в ней сомнения по поводу письменности, приведя несколько вполне обычных слов и фраз, где отсутствие или наличие чёрточки или точки, завитка или мазка придавали написанному совершенно другой смысл, часто даже противоположный тому, что пишущий имел в виду вначале. К тому же, в условиях будущей войны нужно придумать что-то, чтобы противник не разгадал, что написано в перехваченных донесениях. Да и сами донесения следовало писать на чём-то, что можно легко спрятать. Потратив на ожидание почти весь день, мать-обвинительница смогла поговорить с одной представительницей Большого Совета. Женщины проговорили весь вечер и часть ночи за обсуждением этого необычного вопроса. Результатом стало обещание представительницы Большого Совета передать на рассмотрение слова матери-обвинительницы и Ахары в Большой Город на Совет Матерей-правительниц. А до решения – провести обычные судебные процедуры, как это предполагалось сначала. Воспользовавшись предложением передохнуть и переночевать, мать-обвинительница на следующий день поспешила в школу. В дороге она размышляла над словами представительницы Большого Совета, невзначай вырвавшимися у неё, о том, что к границам Эши окружающие страны начали подтягивать войска для очередного нападения. Совет Матерей-правительниц в Большом Городе рассматривал всерьёз вопрос о мобилизации. Дело осложнялось тем, что викры, в основном мужчины, придерживаясь своих диких взглядов, не хотят воевать под командованием женщин. И с их стороны можно ожидать предательства. Некоторые начинали даже поговаривать о том, что завоевание Эши – это кара богов, а правление мужчин – естественный ход вещей, который сами боги и установили. В городах эти настроения ещё удавалось пресекать сёстрам-стражницам, но в сёлах и деревнях, где наместничали викры, рабы начинали прислушиваться к их словам. Та вольготная жизнь, которой жили рабы, которых хозяин обязан был содержать в чистоте и здоровье и без надобности не подвергать наказаниям, казалась им тяжкой долей по сравнению с прекрасной жизнью при правлении мужчин, которую им расписывали викры. Совет Матерей-правительниц уже постановил усилить гарнизоны на границах. Но требовалось не только это. Требовалась стабильность внутри страны, чтобы быть готовыми отразить атаки внешнего врага. Требовалось что-то новое в технике боя, более совершенное оружие. Некоторые матери-воины уже некоторое время воспитывали наездниц, чтобы во время столкновения разрушать пеший строй, которым воюют более цивилизованные мужчины, и разить бегущую толпу тех государств, которые ещё предпочитают воевать, нападая скопом, как животная стая. Копья, мечи, луки, конечно, хорошо. Но требовалось что-то ещё, новое, чего у врага ещё не было. И знания Ахары тут могли помочь.

Глава 23

Вернувшись в школу, мать-обвинительница застала яростный спор Ахары с одной из матерей. Та потрясала кожаным ремнём, в котором перекатывался камень, и яростно обвиняла Ахару в том, что вместо подготовки к совету, Ахара предаётся безделью и играм. Стоявшая в тени сестёр Низхак согласно кивала головой, из чего мать-обвинительница сделала вывод, что это снова она донесла на Ахару. Девушка же спокойно переносила поток брани и ответила, ничуть не взволновавшись:
- Зачастую из детских игрушек можно сделать очень действенное орудие войны.
И под ропот матерей она взяла из рук возмущённой матери ремень с камнем, вложила заменила его на камешек поменьше и, покрутив ремень в руках, почти не целясь, метнула камешек в толпу сестёр. Лёгкий он щёлкнул Низхак по носу. Та от неожиданности, прикрыв руками лицо, присела под смех сестёр.
- А если вооружить этим несколько сестёр и вложить в ремень камень побольше, то можно нанести гораздо больше увечий врагу. А не одной Низхак. У меня есть ещё идея, которую я хотела обсудить с сестрой-механиком: сделать машину, которая бы метала не камешки, а валуны или горшки с кипящим маслом. В этом случае врагу придётся придумать что-то более искусное, чтобы защититься от всего этого. А времени у него не будет. Преимущество на нашей стороне. А если установить такую машину перед стеной, то теми валунами можно её пробить…
- Стену! Ты собираешься разрушить школу? – возмущённо кричала мать. – Или весь город?
- Я не собираюсь ничего разрушать, - теряя терпение, сказала Ахара. Она не могла во всеуслышание говорить о возможной войне. С ней просто поделилась слухами мать-наставница наедине.
Мать-обвинительница, видя положение Ахары, призвала всех к порядку.
- Разве наш судебный театр уже начался? – строго спросила она. – Разве Ахару уже обвинили? Если так, то почему я не в курсе как обвинительница? И где её защитница?
Сёстры молчали, понурив головы, матери настороженно переглядывались друг с другом.
- И где мать-наставница? – спросила мать-обвинительница. – Почему она допустила подобное нарушение?
- Вскоре после твоего отъезда, - выступила вперёд одна из матерей, - к ней приехали из Большого Совета. И она тоже отправилась в город. До её приезда она распорядилась суд над Ахарой не устраивать.
Итак, у Ахары очередная отсрочка, - подумала мать-обвинительница. Совершенно никуда не годится. Все обычаи и правила разорваны в клочки.
- А вы пренебрегли этим распоряжением и устроили судилище, - не показывая своих мыслей, съязвила мать-обвинительница. Она обвела лица матерей суровым взглядом. На некоторых было написано недовольство.
- Вы слишком носитесь с Ахарой, - недовольно сказала мать, которая возмущалась рогаткой. – Эту заносчивую девицу, которая смеет нарушать наши правила и традиции, давно следовало бы поставить на место!
- У тебя будет такая возможность, Элле, - ответила мать-обвинительница. – А пока что ты сама нарушаешь наши правила и традиции. И поменьше слушай Низхак: у меня создалось впечатление, что ты говоришь с её слов.
Она повернулась к Низхак, которая стояла с самым смиренным видом, по привычке опустив глаза к земле. Только припухший нос портил всю картину показной скромности.
- Посмотри на меня, Низхак, - властно сказала мать-обвинительница. Низхак подняла голову. Невинные голубые глаза бесхитростно смотрели на неё. – Я давно наблюдаю за тобой. Ещё до проступка Ахары мне хотелось вынести на совет твоё поведение. Всё то время, пока Ахара отсутствовала, нареканий на тебя не было. За исключением твоего недостойного эши поведения с викрами. Но я ничего не забыла. После возвращения Ахары ты снова дала мне повод быть недовольной тобой – а ведь времени прошло немного. Словом, говорю прямо и при всех: я хочу внести на совет предложение о рассмотрении твоего поведения за всё время твоей учёбы в школе, включая ложь об Ахаре и поведение с викрами. Как поступить с тобой тоже будет подвергнуто рассмотрению. И обвинительницей я попрошу сделать меня – мне есть, что сказать. А защищать тебя, видимо, будет Элле. – Она снова посмотрела на разгневанную мать. Та ответила ей суровым взглядом.
- Ты несправедлива, Нару, - холодно сказала она. – Мне не три года, чтобы мной руководила девчонка.
- Однако ты нарушила правило: начать осуждать до суда и вынесения приговора.
- Но…
- Твои доводы мы выслушаем на совете. А Ахаре надо к нему готовиться.
Она снова оглядела сестёр и матерей.
- Судебный театр начнётся, когда приедет мать-наставница. До этого времени любое обсуждение будет считаться нарушением порядка и наказываться так, как наказываются подобные проступки. – Мать-обвинительница помолчала. – Это касается как сестёр, так и матерей. – Ропот среди матерей, поднявшийся после этих слов, постепенно стих под её взглядом. – Повторяю, у вас будет время на судебном театре высказать как ваше недовольство, так и обвинения. Каждая имеет право сказать. Если, конечно, есть что.
Снова оглядев собрание, взмахом руки она отпустила Ахару, которая спокойно, без тени раболепства ушла в здание школы.
- Мать-хозяйка, я долго была в пути и хотела бы поесть и передохнуть, - обратилась она к рослой женщине с огромной гривой чёрных волос. – Проводи меня в трапезную. Все свободны, - сказала она, и пошла к отдельно стоявшему зданию вслед за матерью-хозяйкой.
Остальные матери, переговариваясь вполголоса, разошлись, продолжая о чём-то совещаться между собой. Сёстры разошлись ещё раньше.

Глава 24

К удивлению сестёр и матерей мать-наставница отсутствовала достаточно долго. Ахара успела поделиться с желающими своими познаниями, своими мыслями, а матери-воительнице даже показала свои «игрушки». Та была в курсе слухов о возможной войне, и от неё не надо было таиться. Ахара пыталась заинтересовать её своими идеями, мыслями и способами их воплощения. Мать-воительница долго морщила лоб и качала головой.
- Не знаю, какой из всего этого может выйти толк, - говорила она. – Как и не понимаю смысла в метании копий. Копьё – это оружие ближнего боя. Зачем метать копья, если можно не попасть в цель – она же так далеко! А колесницы? Зачем тебе женщины в колесницах? Что они могут сделать?
- Одна правит, другая стреляет из лука или разит мечом, - терпеливо поясняла Ахара в который раз.
- Так для этого потребуются лошади, и вместо одной воительницы, будут заняты две одним делом. Причём одна – совершенно бессмысленным: править колесницей. Ты хочешь ослабить нашу армию?
- Наоборот! Я хочу её сделать более подвижной и сильной!
- А камни в ремнях? Неужели ты думаешь, что наши сёстры и матери-воительницы допустят, чтобы в наши города пришёл враг? Что он запрётся в наших домах, и мы вынуждены будем кидать в стены камни, чтобы он вышел от туда?
Мать-воительница пожимала плечами, а Ахара в бессилии опускала руки. Ну как можно быть такой слепой? Чтобы победить, надо придумывать не один способ – лобовую защиту. Мужчины глупы, но они хитры. Они не будут нападать по одиночке. А защитить все границы огромной страны Эши сразу – сил у эши может не хватить: подрывная деятельность викр уже вызывает ропот рабов, слухи о возможной войне уже стали просачиваться в деревню. Как могла Ахара достучаться до затянутого благостью ума матери-воительницы? Та привыкла к тому, что на земле эши мирные годы сменяются мирными годами. Где ей думать о войне и способах защиты?
Но Ахара раз за разом начинала сначала, объясняя то одно, то другое, заставляя задавать вопросы и отвечать на свои, на своём примере доказывать возможность применения своих выдумок и «игрушек». И постепенно тугодумие матери-воительницы начинало трескаться: она уже не так рьяно противилась словам и действиям Ахары. Низхак, наблюдавшая за подобным преображением, была весьма встревожена: каждый день отсутствия матери-наставницы пополнял количество поддерживающих Ахару. Молоденькие сёстры, которых Низхак учила красить лицо или заплетать волосы, слушали спокойные речи Ахары, раскрыв рот. Им было уже мало интересно, какой длины тунику наденет Низхак, какой рисунок она изобретёт, потому что Ахара говорила не только о заумных вещах, которые Низхак не понимала, но и прекрасно рисовала, что делало рисунки Низхак примитивными каракулями, сочиняла песни, чего Низхак не умела вовсе, и танцевала, чему больше всего завидовала Низхак: глядя на неё, она прекрасно видела, как будут загораться глаза мужчин при виде грации и пластики этой надменной девицы, на фоне которой Низхак выглядела бледной тенью. И это больше всего выводило её из себя. Однако поделать она ничего не могла: по решению матери-обвинительницы она была отправлена в другую часть школы, и наблюдать за успехами Ахары могла только в зарешёченное деревянной решёткой окно. О, как бы она хотела, чтобы Ахара не возвращалась! Как бы она хотела, чтобы о ней никто не помнил! Как бы она хотела, чтобы какой-нибудь викра усмирил эту строптивицу и заставил её быть женщиной, а не… Низхак прижала ладони ко рту – а не эши? Может, действительно лучше, чтобы страна Эши перестала существовать и перешла под власть мужчин? Рабы уже шепчутся по углам об этом, подзуживаемые викрами. Чем это плохо? Мужчина защитит, мужчина накормит, мужчина будет воевать, если понадобится. Низхак сначала гнала от себя эти крамольные мысли, но они всё сильнее возвращались к ней: разве плоха власть мужчин? Мало ли, что говорит Ахара – она не была в тех странах, про которые рассказывала с чужих слов. А те женщины – отшельницы – возможно, просто были дурными женщинами, плохими жёнами, легкомысленными матерями, вот их и изгнали из своих земель. А они, осев на краю мира, сочинили себе истории. Которыми напичкали Ахару. А та теперь затуманивает головы молодым и доверчивым сёстрам.
И исподволь Низхак начала выяснять, что думают сёстры и матери по этому поводу. Однако натолкнулась на удививший её факт: при всей разности характера и понимании женщин в стране Эши, матери и сёстры были против власти мужчин. Даже, если кто и сомневался, то и они были против того, чтобы ими правил мужчина. Почему? Вряд ли хоть одна могла внятно это сказать. Но одно они знали твёрдо: лучшая власть, лучшие законы, лучшая страна и лучший мир – это тот, где они живут сейчас. И Низхак поняла, что единомышленников, по крайней мере, явных, она тут не найдёт. А значит… А значит надо дождаться судебного театра над Ахарой.
И куда только подевалась мать-наставница?

Глава 25

Через пять недель после возвращения Ахары мать-наставница вернулась в школу. Её сосредоточенное лицо, пыльная одежда и усталый вид говорили о тяжких трудах всё это время.
Запершись с матерью-обвинительницей, матерью-защитницей, матерью-судьёй и десятком матерей-учительниц, которые должны будут присутствовать на судебном театре, они с раннего утра до позднего вечера о чём-то совещались. О чём они говорили никому из сестёр и иных матерей не было известно, но после этого разговора у всех совещавшихся лица были, как у матери-наставницы, когда она приехала из Большого Города. Ничего не объясняя никому, она призвала Ахару и заперлась с ней и матерями снова.
- Ахара, то, что я скажу тебе сейчас, должно оставаться между нами, - внушительно и серьёзно сказала мать-наставница, глядя в глаза Ахаре. – Со временем все всё узнают, но пока это никого не касается, кроме… - Она обвела глазами тесную комнату, - кроме нас присутствующих.
- Я так понимаю, матушка, речь идёт о войне? – серьёзно спросила Ахара.
Мать-наставница вздрогнула от проницательности Ахары, но быстро взяла себя в руки: она помнила, что та была далеко не глупа.
- Это касается войны, твоего проступка и твоего будущего, - сказала она.
Ахара кивнула, как будто ждала этих слов.
- Я слушаю, матушка.
Мать-наставница глубоко вздохнула и, сцепив руки в замок перед собой, начала.
- Как ты знаешь, нашей стране уже несколько десятков лет грозят соседи на границах. Наша страна слишком лакомый кусок, чтобы на него не покуситься. Пока стычки происходят далеко от больших городов и Главных Больших Городов, ничего не должно меняться в жизни школы. Да и страны тоже. Я добилась разговора с Советом матерей-правительниц, что, скажу сразу, было очень нелегко: сейчас всем не до проступков какой-то ученицы, если неизвестно, где ударит враг. Но я сумела их заинтересовать тобой. Судебный театр над тобой здесь состоится. По обычаям страны и школы. Будет вынесен приговор, и если ты не сможешь оправдаться – то в качестве наказания ты будешь подвергнута более суровой каре, чем просто за самовольное отсутствие. Какое – ты знаешь: бичевание и голод на солнцепёке тебе покажутся не стоящими упоминания муками. Если тебя оправдают, ты поедешь со мной и этими матерями в город на встречу с Малым Советом матерей-правительниц. И там уже решат, представлять ли тебя Большому Совету, правящему нашей страной. Если на судебном театре решение об оправдании или наказании не будет принято, то ты всё равно поедешь в город. И уже там твой проступок будет рассматриваться Малым Советом, но ты будешь уже не в качестве приглашённой, а обвиняемой. И приговор там будет окончательным. Снисхождения не жди.
Ахара выслушала спокойно речь матери-наставницы, кивнула головой и серьёзно спросила:
- Будет ли мне позволено говорить о своих знаниях, или я должна только защищаться на судебном театре?
- Ты вольна защищать себя так, как сочтёшь нужным ты и как посоветует тебе мать-защитница, - ответила мать-наставница. – В этом тебя никто не ограничивает: судебный театр будет проходить согласно нашим обычаям, как всегда. Надеюсь, тебе есть что сказать?
Ахара посмотрела на мать-защитницу. Потом перевела взгляд на мать-судью и мать-наставницу.
- Я буду говорить правду. Если матери-Суд сочтут, что я достойна наказания, я его понесу.
Мать-наставница серьёзно кивнула, мать-судья насупила брови, мать-обвинительница покачала головой, мать-защитница удовлетворённо улыбнулась. Остальные матери, склонив головы, начали перешёптываться между собой.
- Пусть Великая Благая Мать не оставит тебя, - произнесла мать-наставница, возложив руки в благословляющем жесте на голову Ахары.
Ахара низко склонила голову, но тут же выпрямилась, прямо глядя в глаза матери-наставнице.
- Спасибо. Пусть пребудет с вами дух Софии, - ответила она. Мать-наставница удивлённо приоткрыла рот.
- Нам пора, - вмешалась мать-судья. – Мы итак нарушаем наши обычаи, беседуя с осуждённой до судебного театра. Мы должны быть беспристрастны.
- Да пребудет с вами дух Софии, - повторила Ахара.
Матери, серьёзно глядя на неё, чинно вышли из комнаты. Вошедшие сёстры-стражницы принесли свечей и проводили Ахару до гостевой комнаты, где она находилась со времени возвращения в школу.
Когда за дверью стихли их шаги, Ахара опустилась на деревянную узкую кровать и в мольбе сложила руки. Как ни была она крепка духом, но и её душевные силы были небезграничны.
- Великая Всеблагая Мать! Дай мне сил перенести завтрашний день, - зашептала она. Две прозрачные слезинки скатились по её щекам. – Дай мне возможность защититься самой и помочь защитить свою страну! Дай мне сил перенести наказание, но помоги донести мои знания до тех, кто сможет ими воспользоваться! Убереги Эши от зла и врагов! Великая Благая Мать! Помоги мне!
Когда затих её шёпот, она ещё какое-то время просидела на кровати, словно прислушиваясь к чему-то. Наконец на её лице появилась всегдашняя решимость. Она вытерла щёки и глаза и спокойно легла в кровать. Свечи, горевшие в темноте, ровными огнями догорали в светильниках. Ничто не тревожило сон Ахары, спокойный сон человека с чистой совестью.

Глава 26

Экстренно собранный совет на следующий день столь же быстро принял решение о судебном театре над Низхак. Тем более, что её предупреждали – и не раз – о подобной возможности, а мать-воспитательница Элле пыталась поговорить с ней о её защите. Но Низхак была уверена, что её не посмеют осудить. Даже обвинения ей не предъявят – в чём её вина? В исполнении законов Эши? Смешно, честное слово! И она отмахивалась от всех попыток матери-воспитательницы Элле поговорить с ней, предпочитая проводить время с викрами, в объятиях которых она чувствовала себя несравненно лучше, чем в обществе сестёр-эши.
В день судебного театра за Ахарой пришли сёстры-стражницы под предводительством матери-стражницы – невозмутимой женщины с каменным лицом и проницательным взглядом. Она приказала символично связать руки Ахаре и надела ей на шею верёвочную петлю – так эши обозначали подсудимого. Если приговор будет признанием вины – Ахару символично повесят в зале суда перед понесением наказания. Если приговор будет оправдательным – верёвку снимут с шеи и символично сожгут.
Место судебного театра представляло собой открытую площадку, окружённую колоннами. В одной части стояли каменные кресла для матери-судьи, матери-обвинительницы, матери-защитницы и матерей, которые будут наблюдать за процессом, чтобы удостоверить честность судебного заседания. Перед ними стоял массивный каменный стол, где были разложены глиняные таблички, на которых значились прегрешения Ахары, а также чистые глиняные таблички, на которых любая мать могла делать пометки для себя. Рядом с матерью-обвинительницей сидела сестра-обвинительница, готовая записать на глиняных табличках всё, что происходило на судебном театре. Сестра-защитница сидела рядом с матерью-защитницей с такой же целью. Но основная задача записи судебного театра возлагалась на сестру-судью, которая также, как и мать-судья должна была беспристрастно заносить всё то, что будет происходить. И после судебного театра записи всех трёх сестёр сравнивались, чтобы вынести объективный и справедливый приговор.
Посредине площадки на высоком постаменте было место восседания подсудимого, чтобы из любого конца деревни можно было увидеть, что никто не принуждал его оговаривать себя, и никто не подсказывает в данный момент, что говорить суду. Подсудимый был открыт всей деревне, как весь судебный процесс. Вокруг площадки стояли сестры-стражницы под предводительством матерей-стражниц, чтобы не допустить самосуда, если толпа будет настроена враждебно, или наоборот, если толпа будет за подсудимого и захочет его освободить вопреки судебным процедурам.
Слухи о возможной войне создавали в толпе людей и учениц нервное напряжение. Никто не знал ничего точно, зато много было тех, кто говорил крамольные речи о Большом Совете матерей-правительниц и нежелании воевать за государство Эши.
В этой бурлящей толпе Ахара выглядела невозмутимой скалой. Что до невозможности бесило Низхак. Если бы Ахара только могла сказать ей, как она боится, нет, не осуждающего приговора и последующего наказания, а того, что ей не дадут применить свои знания, Низхак бы возликовала. Но Ахара заставила своё лицо выглядеть так, как будто ничего страшного не происходит, мысленно обращаясь к Великой Благой Матери со словами о помощи.
Подойдя к постаменту, Ахара спокойно поднялась на возвышение по небольшим ступенькам. Но прежде, чем сесть на неудобное седалище, она подняла связанные руки над головой. Стоявшая в толпе сестёр Низхак поморщилась.
- Тебе ещё будет дано слово, Ахара, - сурово сказала мать-судья. – Суд мы ещё не начинали.
Но Ахара упрямо держала руки поднятыми.
- Уважаемая мать, - громко сказала она. – Сейчас я хочу сказать не в свою защиту. Эти мои слова не имеют к судебному театру отношения.
- Вот как? – Брови матери-судьи слегка приподнялись. – Это нарушение всех наших традиций и судебного театра. Но я слушаю тебя.
Ахара опустила руки и, глядя на неё, начала:
- Вне зависимости от суда и его решения, я бы хотела после поговорить с Судом.
- Вот как? – повторила мать-судья. Выражение её лица не изменилось.
- Ходят слухи, что наша страна готовится к войне… - невозмутимо начала Ахара.
- Об этих слухах знают все! – встряла Низхак. – Кроме тех, кто…
- Я слушаю тебя, - властно перебила её мать-судья, обращаясь к Ахаре.
- У меня есть что сказать для защиты своей страны… - невозмутимо продолжила Ахара.
- Говорить могут все! – снова встряла Низхак. – И сейчас слишком много разговоров…
- Вот именно, - сказала мать-судья, не глядя на неё. – И если ты скажешь ещё хоть слово без дозволения, то суд произойдёт без тебя. Не забывай, твоё поведение тоже вызывает вопросы. Совет школы вынес своё решение в отношении тебя.
Низхак замолчала, потупив глаза и спрятавшись за спинами сестёр.
- Итак? – Непроницаемое выражение лица матери-судьи не изменилось.
- Я хочу кое-что предложить Суду. С тем, чтобы можно было это передать Большому Совету.
На этот раз маска непроницаемости на лице матери-судьи дрогнула: с нескрываемым удивлением она смотрела на спокойную Ахару. Низхак зашлась истерическим смехом, резко смолкнувшим под суровым взглядом матери-судьи. Как же так? Разве мать-защитница не подсказала Ахаре, что и как должно говорить на суде? Разве она сама не сказала ей, что будет после суда? Зачем Ахара сейчас начала говорить о том, что уже и так решено?
- Тебе есть что сказать Большому Совету? – сурово вопросила она Ахару, сверля глазами её глаза, как будто пытаясь проникнуть ей в голову, чтобы понять, какую игру она сейчас ведёт.
- Да. Мне есть что сказать и предложить Большому Совету. Но сначала я бы хотела поговорить с Судом. После судебного театра, - уточнила она, видя, какое впечатление на мать-судью производят её слова.
- Ты хочешь поговорить с Судом после приговора? – уточнила мать-судья.
- Да, - невозмутимо сказала Ахара.
- Что ж, это важное дело. Которое к судебному театру не имеет отношения. Я должна буду посоветоваться. После приговора, - сурово ответила мать-судья.
- Я приму любое решение. – Ахара склонила голову.
«Лицемерка! Какая же она лицемерка! – шептала про себя Низхак. – Она просто-напросто торгуется с Судом! После приговора она наплетёт очередную слезливую сказочку, и приговор ей утвердят мягкий. Либо вообще оправдают. Ах ты, хитрая змея! Лицемерная, двуличная, лживая змея!».
Как будто прочитав её мысли, Ахара медленно повернула голову в сторону Низхак и прямо посмотрела ей в глаза с высоты своего постамента. Во взгляде не было и тени хитрости. Что заставило Низхак в очередной раз задохнуться: как может эта… девушка быть настолько уверенной в своей правоте? Быть столь спокойной перед толпой, перед осуждающими её матерями? Как она может быть уверена, что её слова послужат ей на пользу? Как, наконец, она может считать себя настолько честной и не видеть лицемерия в своих словах и поступках?
Ахара не сводила с Низхак прямого взгляда. И чем дольше она смотрела на неё, тем больше Низхак ненавидела её. Злость начала подниматься в её душе. И злорадство, что своими словами она может причинить вред этой самоуверенной выскочке, которой надо было оставаться в своих горах и умереть там от холода.

Глава 27

Начавшийся судебный театр больше напоминал птичник: так квохча и перебивая друг друга, спорили те женщины, которые осуждали Ахару. Начиналось всё более или менее спокойно – вопрос, ответ, пояснения. Хаос поднялся с выступления Низхак, когда до неё дошла очередь обвинить Ахару. Мать-судья, слушавшая перебранки Низхак с сёстрами, какое-то время не реагировала, ожидая логического конца всему этому. Но, видя, что ничего не заканчивается, а Низхак в своих обвинениях всё больше отрывается от реальности, она стукнула бруском в металлический колокол, стоявший перед ней на каменном столе – средство, к которому на судах прибегали редко. Видя, что её услышали всего только пара сестёр, она махнула рукой в сторону сестры-глашатая, которая звуком трубы объявляла о начале или конце суда. Резкий звук пронёсся над площадью. Гомон смолк.
Ахара стояла невозмутимо посреди всего этого безобразия. Минута, когда она поддалась слабости, прошла. Теперь она была сосредоточена на советах матери-защитницы и собственном желании убедить матерей в том, что её нужно выслушать. Она помнила: здесь ничего окончательно не решится. В случае любого решения Суда её повезут в город, чтобы выслушать и приговорить. А тут – только чтобы соблюсти традиции, отобрать обвинителей, защитников и свидетелей и успокоить наиболее консервативных приверженцев старых обычаев. Это просто репетиция главного суда. Если она сможет убедить тут суд выслушать её, то это тем более ей удастся в Городе, а там, кто знает? – может и в Большом Городе, где люди не в пример сообразительнее. Это всего лишь репетиция. И, как заметила Ахара, она её выдержала. А Низхак нет.
Несколько мгновений мать-судья смотрела на невозмутимую Ахару, как бы спрашивая, что она задумала. Потом склонила голову к матери-обвинительнице и матери-защитнице.
- Как вы думаете, зачем она сказала, что ей надо поговорить с Судом после судебного театра? – спросила она.
- Возможно, она хочет заручиться свидетелями, чтобы потом никто не говорил, что её знания не выслушали? – задумчиво сказала мать-обвинительница.
- Вряд ли Ахара способна так актёрствовать, - покачала головой мать-защитница. – Она всегда всё говорила прямо. Даже, если это вредило ей.
- Люди меняются. А её не было с нами четыре с половиной года. Кто знает, чему она ещё научилась?
Женщины помолчали.
- И всё-таки мы говорим об Ахаре, - сурово сказала мать-судья. – И давайте не будем забывать, ради чего мы сейчас здесь.
Женщины кивнули. Мать-судья сурово оглядела их вокруг себя, включая заинтересовавшихся тайным разговором матерей-наблюдательниц, откашлялась и громко сказала:
- Я не буду притворяться. Слухи, как бы мы ни хранили свои тайны, всё равно уже распространились. Поэтому скажу кратко: наша страна действительно всерьёз готовится к войне.
Во вдруг наступившей тишине отчётливо было слышно, как ахнула только Низхак. Мать-судья кинула на неё неодобрительный взгляд – что за спектакль? Низхак же сама только что говорила о том, что о слухах по поводу войны знают все. Зачем теперь так показательно удивляться?
Она поджала губы и продолжила.
- В этих условиях по решению Большого Совета, куда не так давно ездила мать-наставница, все судебные театры по незначительным проступкам будут устраиваться быстро, а наказания обжаловаться не будут. Надеюсь, вы, сёстры и матери это поймёте: не то время, чтобы заниматься глупостями. Все серьёзные проступки будут рассматриваться в Большом Городе. Туда же будут доставлены и обвиняемые. Проступки, вроде того, что мы рассматриваем сегодня, будут отправлены на рассмотрение в город. Там Судебный театр решит, насколько серьёзны такие проступки, имеет ли смысл передавать их на рассмотрение в Большой Совет. Вас же ни Судебный театр, ни сами проступки, ни наказания или оправдания обвиняемых интересовать будут не должны. Ваше дело – блюсти порядок и дисциплину. А всей деревне – держать уши и глаза открытыми, поскольку есть подозрение, что враги прячутся среди нас, смущая неуверенные умы, чтобы ослабить нашу силу изнутри.
Она замолчала.
Предатель внутри! За всё время существования государства Эши и её соседей такого не бывало. Просто никто не мог додуматься, что территорию можно захватить не силой, а хитростью, склонив жителей к измене. Тогда вокруг и понятия такого не было – наша страна, наша земля, родина. Войны были за лучший кусок земли. А если у соседа она была ещё лучше и плодороднее, затевалась стычка. И победитель получал всё. Пока не истощал землю до песка и пыли. Тогда требовались новые стычки, чтобы завоевать земли очередного соседа. Вся жизнь людей была кочевой: от войны к перемирию и опять к войне. Только эши впервые смогли создать государство, где вот уже не одно поколение не было войн, строились дома, дети познавали мир, люди открывали новые земли для обработки и новые племена для обмена знаниями и торговли… Много поколений эши охраняли границы своей необъятной страны. Страны, где могли на песках разбивать сады, в горах искать металлы для орудий труда, осушать болота, чтобы построить новые дороги. Соседи вынуждены были с ними считаться, пока были слабы. Но сейчас… Мужчины, не знающие, что такое родной дом, готовы были объединиться вокруг женщин, этот дом построивших. Необъятность территорий, плодородие почвы, которого эши добивались трудом, тучность стад, залежи разных металлов от золота до олова породили в них алчность. Уничтожить страну женщин, разделив её между собой – это была их цель. И пусть они потом опять перегрызутся между собой и будут отбирать друг у друга то, что поделили, но это их мир – понятный в своей жестокости. В нём не было места мудрости и знаниям. Даже служители многочисленных идолов – жрецы, претендовавшие на исключительное знание, – те знали только то, что заставляло их соплеменников повиноваться им. А большего от религии и не надо. Поэтому жрецы соседей пугали жителей страшными рассказами о женском коварстве, которое лишило мужчину счастья тогда, когда боги создали их обоих и определили каждому своё место. Ложь тогда становится правдой, когда основывается на ней. И извратив всё, что можно о познаниях эши, жрецы добились того, что война со страной, где они жили, уже стала считаться среди соседей угодной богам.
Всего этого мать-судья говорить не стала. Она обменялась взглядом со старшей матерью-наблюдательницей, сидевшей рядом, и сказала:
- Ввиду этого наш судебный театр будет скорым и по существу. Те, кому неизвестна суть дела, могут разойтись. Информирование перед судебным театром о существе дела, как раньше, пока отменяется.
Молчащая толпа не дрогнула – желающих уйти не было. Даже те, кто был не в курсе, по какой причине вдруг собрался судебный театр, всё равно остались посмотреть на редкое действо: судилище над ученицей школы для девочек. И дальше размеренное течение суда ничто не прерывало.

Глава 28

Во время судебного театра Ахара была совершенно спокойна. Она знала, что провинилась, знала, в чём, знала, какое наказание её ждёт. Она не ждала, что её помилуют или наказание будет менее жестоким. Она была готова. И то, что она узнала в горах от отшельниц, ничего не меняло. Да, её знания могли принести пользу во время надвигавшейся войны. Но всё должно быть по порядку: сначала судебный театр, наказание, потом всё остальное.
И Ахара стояла и смотрела прямо перед собой, пока сестра-обвинительница зачитывала список её прегрешений и требовала наказания. Также спокойна и отрешённа она была, когда её защищала сестра-защитница. Во время дискуссии матери-обвинительницы и матери-защитницы она не проронила ни слова. Сестра-обвинительница, которая выполняла обязанности секретаря при матери-обвинительницы и чертила на глиняных табличках значки, бросала на неё странные взгляды. Но поскольку снисхождения к себе Ахара не ждала, это её не встревожило. Собственно, она хотела, чтобы сёстры-стражницы наконец увели её для несения наказания.
Низхак тоже хмуро поглядывала на Ахару. Она поражалась её отрешённости, которую принимала за спокойствие и невозмутимость. Она ждала от неё подвоха. И внимательно слушала слова обвинения, кивая в подтверждение перечисления проступков Ахары и торжествующе улыбалась на требования о наказании. Победоносно взглянув на Ахару, она не заметила изменений в выражении её лица. Собственное торжество увяло, и Низхак встревожилась. Она ждала, когда мать-судья, мать-обвинительница и мать-защитница начнут совещаться, чтобы вынести решение. Тогда Ахара вынуждена будет сказать своё слово в свою защиту.
После выступления свидетелей, матери-обвинительницы и матери-защитницы, дошла речь до Ахары.
Встав на своём постаменте, чтобы её было хорошо видно и слышно, Ахара спокойно рассказала всё, что послужило причиной её бегства из школы, рассказала, как жила у матерей-отшельниц. Бегло прошлась по своим познаниям и открытиям. Она не оправдывалась, не обвиняла. Она просто рассказала часть своей жизни. Её громкий и сильный голос доносился до края площади, отражаясь от домов вокруг. Даже Низхак была заворожена её речью. И лишь по окончании неё встряхнула головой, освобождаясь от наваждения. Вот как она это умеет? Как заставляет слушать себя? Верить себе? Низхак сжала кулачки.
Как только эхо слов Ахары затихло, мать-судья объявила совещание. Несколько голов склонилось над каменным столом. Жужжание голосов над столом продолжалось довольно долго. Мучительно для Низхак и просто долго для Ахары. Но если одна ждала, постепенно наливаясь злобой, то вторая не показывала вида, размышляя лишь о том, какими словами можно убедить Малый, а потом и Большой Совет, чтобы к ней прислушались.
Наконец жужжание матерей смолкло. Откашлявшись, мать-судья встала с каменного кресла.
- Выслушав всё, что могло касаться проступка Ахары, мы, матери-Суд и я, мать-судья, выносим вердикт: Ахара будет доставлена в город: там окончательно решится её судьба. Если Совет решит, что этого достаточно…
Низхак заскрежетала зубами. Не такого решения она ждала.
Вперёд вышла мать-наставница.
- Я предлагаю сразу же рассмотреть поведение Низхак, которая порочит гордое звание эши. Чьи слова об Ахаре вводили в заблуждение школу и матерей-учительниц. Думаю, её нынешнее поведение на судебном театре над Ахарой весьма показательно: её слова о поведении Ахары до её побега из школы противоречат словам сестёр-учениц. Поэтому на судебный театр над Низхак приглашаются для ответов на вопросы ученицы школы и матери-учительницы. Я предлагаю решить этот вопрос силами Совета школы, чтобы не загружать столь ничтожным делом Большой Совет. Доводы, которые будут предоставлены как в обвинение, так и в защиту Низхак, будут рассмотрены сейчас же. Матерей и сестёр я прошу не расходиться, пока мать-судья не примет решение о новом судебном театре. Разрешение на него Советом школы было принято и дано.
Ахара всё так же отрешённо сошла со своего постамента и спокойно подошла к сёстрам-стражницам. Те развязали ей руки, но верёвку с шеи снимать не стали.
Мать-обвинительница и мать-защитница тоже встали со своих мест рядом со стоящей матерью-судьёй.
Не успела опомниться, как на Низхак была наброшена другая верёвка, и сестра-стражница взяла её под руку и подвела к постаменту. Очнувшись, Низхак вырвала у неё свою руку и завизжала:
- Это несправедливо! Вы должны были сурово наказать Низхак, а судите меня! Вы должны были осудить её, а вы её оправдали! Вы должны были соблюдать законы, а вы просто вышвырнули их! Вы должны!..
- Довольно! – сурово крикнула мать-судья, стукнув ладонью по каменному столу.
Её не слишком громкий голос всё равно разнёсся по площади Судебного Театра, проникая в каждую щель домов и отражаясь от каждой стены. Грохотом он обрушился на голову Низхак, заставив её замолчать. Она гордо встала рядом с постаментом осуждённых, не поднимаясь ни на одну ступеньку. Мать-судья нахмурила брови. Однако не стала выяснять эту мелочь, спокойно села и начала суд, махнув сестре-глашатаю, которая протрубила в ознаменование открытия нового суда.

Глава 29

- Ты, сестра, ведёшь себя недостойно, неподобающе и нескромно, - сурово начала мать-судья. – Что и кто должен делать – решать не тебе. Собственный долг, как я вижу, ты забыла напрочь. Ты разве мать-законница? Мать-судья? Разве ты сдала экзамен на право хотя бы озвучивать законы, не то, что их трактовать? Кто тебе, сестре-недоучке, дал право указывать матерям-Суду и мне, матери-судье, что мы должны, а что нет? Когда ты пройдёшь все этапы обучения и с блеском выдержишь все испытания, тогда и будешь спорить о том, кто и что должен.
С каждой фразой она поднималась из-за стола, грозно хмуря брови перед сжимавшейся от страха Низхак. Она обернулась к матери наставнице.
- Кстати, Нару, я вполне согласна, что суд нужно провести сейчас. Кто будет защищать Низхак?
- Мать-воспитательница Элле, - сказала мать-наставница.
- Мать-воспитательница Элле готова защищать Низхак? – громко спросила мать-судья.
- Но у Ахары было больше времени! – вскричала Низхак. – Это несправедливо! Это… Это нечестный суд! Вы нарочно хотите осудить меня, потому что я говорю правду! Указываю на вашу некомпетентность! Вы оправдали Ахару, а меня хотите осудить!
- Вся твоя правда – ложь, - холодно сказала мать-судья. – Ты сама слышала решение по судебному театру Ахаре. Судебный театр в Малом Совете – это, по-твоему, оправдание? И кто тебя осудил, если даже не был выслушан ни один человек? Если мы… - она обвила руками матерей-Суд, - осудили тебя, то к какому же наказанию ты приговорена? Отвечай! – снова разнеслось по площади.
Слово хлестнуло как плетью. Низхак вздрогнула и снова сжалась. Вздрогнули и остальные сёстры и матери. Молчала и площадь, видя в первый раз подобное действо.
- Судебный театр это не осуждение и не оправдание. Уж это ты должна знать, раз такая законница. Осуждение – или оправдание – это кульминация судебного театра. А над тобой он у нас ещё не начался. Благодаря тебе.
Она помолчала, с презрением глядя на Низхак.
- Сроки тоже указаны в наших законах: в случае рассмотрения дела местным Советом, который не смог прийти к единому мнению, судебный театр передаётся в Малый Совет, где в течение недели он должен состояться. Малый Совет вправе сократить или увеличить этот срок. А также оставить без изменения и провести Судебный театр по делу, которому нет единого мнения. Твоё дело было предложено на Совет школы. Ты была поставлена об этом в известность. Твоя защитница Элле несколько раз пыталась поговорить с тобой, чтобы прийти к единой линии защиты. Что сделала ты? Ничего. Ты отмахнулась от неё, как от назойливой мухи. Совет школы учёл, что ты выступаешь свидетельницей на судебном театре Ахары. Поэтому срок подготовки к твоему судебному театру был увеличен. Но ты снова проигнорировала всё, что этого касалось. Тебе давали время подготовиться. Но, видит Благая Мать, как я хочу вынести тебе приговор сейчас!
Заметив на лице Низхак торжествующую улыбку, мать-судья сурово продолжила прежде, чем Низхак сказала то, ради чего уже открыла рот:
- Именно поэтому судебный театр по тебе буду вести не я. А другая мать-судья.
Лицо Низхак омрачилось. Мать-судья, скрывая за ледяной холодностью удовлетворение, закончила:
- Но ни одно обстоятельство, ни одно свидетельство я не упущу, можешь не сомневаться. Следующая мать-судья учтёт всё. А я ещё буду свидетельствовать о твоём нынешнем поведении. Для полноты картины.
Сказала она и с удовлетворением заметила, как по лицу Низхак разлилась бледность.
- За что вы все меня ненавидите? – с отчаянием вскричала она. – Что я вам сделала?
Она кричала, размазывая слёзы по лицу и простирая руки к сёстрам и матерям. На лицах некоторых была написана жалость, иные смотрели с брезгливостью и отвращением. Лицо Ахары не выражало ничего.
Тогда Низхак подбежала к ней и её крики стали более истеричными, а обвинения – бессвязными. Она размахивала кулачками перед лицом Ахары, которая даже не подняла руки, чтобы защититься.
Наконец мать-судья подала знак, и сёстры-стражницы подошли к Низхак и взяли под руки, чтобы вернуть обратно к постаменту.
- Не трогайте меня! – отбивалась Низхак. – Это не меня надо брать, а её! – билась она в руках сестёр-стражниц. – Связанную её отправить в гарнизон! Ненавижу! Ненавижу тебя! – Она смачно плюнула в лицо Ахаре. Та спокойно утёрлась и, как будто ничего не было, повернулась к матери-защитнице, которая защищала её только что и с безграничным презрением смотрела на Низхак:
- Когда мы сможем поехать в город?
Та посмотрела на Ахару.
- Если ты по поводу того, о чём мы говорили перед судебным театром, то, как только закончится это недостойное представление, устроенное Низхак.
- Хорошо, - только и произнесла Ахара.
И в сопровождении матери-защитницы и матери-судьи сошла с площадки судебного театра под истеричные вопли Низхак, которую сёстры-стражницы удерживали у постамента обвиняемых.
- Да вылейте ей кто-нибудь воды на голову! – послышался недовольный голос матери-судьи. – Что за нелепое создание!
Ахара, шедшая рядом с ней, невольно улыбнулась.

Глава 30

Обсуждения начались заново после небольшого перерыва, чтобы сестры-наблюдательницы могли принести глиняные таблички с описанием проступков Низхак. Новая мать-обвинительница теперь обвиняла Низхак, новая мать-защитница – мать-воспитательница Элле – её защищала. Ученицы, кто с удовольствием, кто испуганно пересказывали все гадости, которые за почти три года они слышали от Низхак об Ахаре. Рассказывали они и о том, как Низхак склоняла их к суетности: украшению лица, волос, тела и одежды, приглашала встречаться с викрами в их комнатах, склоняла их не столько учиться, сколько уметь ублажать викр разными способами: от приготовления блюд и напитков, разжигающих кровь, до гимнастики на ложе. Говорили и матери-учительницы, которые, несмотря на сомнительное поведение Низхак, отмечали её успехи в обучении, в особенности в тех предметах, которые касались домоводства, огородничества, пения и танцев. Они, правда, тактично умалчивали, что для успехов в этих предметах Низхак надо было прикладывать немалые усилия, и основной её талант был в лицемерии, доносительстве и умении преподносить ложь так, что она становилась похожа на правду.
На всё это Низхак должна была ответить. Но она молчала, потрясённая происходившим с ней.
Молчание затягивалось. На площади толпа теряла терпение. Уловив это настроение, мать-судья склонилась к головам матерей-наблюдательниц, матери-обвинительницы и матери-защитницы. На этот раз совещание не затянулось надолго.
Откашлявшись, как перед этим предыдущая мать-судья, она встала со своего места.
- О поведении старшей ученицы, сестры Низхак, матери-Суд посоветовались и решили: сестра покинет школу и будет доставлена в одну из крепостей на границе с пустыней. Там она понесёт наказание в виде служения гарнизону сестёр-защитниц. Срок наказания – два года. И он может быть сокращён, если сестра Низхак покажет своё раскаяние, усердие и преданность нашей стране. Сегодняшнее поведение на суде достаточно показало, что из себя представляет сестра Низхак и в чём её вина.
Низхак не верила своим ушам. Оглушённая, она стояла с потрясённым выражением лица. Нет, она помнила угрозы, которые высказывали ей матери в школе. Но она считала, что это просто болтовня, чтобы запугать её, чтобы унизить и заставить её чувствовать себя ничтожеством. Но оказывается, зря она не восприняла их слова всерьёз: скорость, с какой ей предъявили обвинение, не выслушав оправданий, не предоставив мать-защитницу, ошеломила её. И хуже того, во всём виновата была она сама! Её же предупреждали! Но она сама не вняла.
И, не осознавая, что она делает, она выскочила вперёд.
- Это несправедливо! – возмущённо воскликнула Низхак. – Вы сами нарушаете свои законы! А я? Я лишь соблюдала их! За что меня наказывать?
- Довольно! – возвысила голос мать-судья. – Ты ведёшь себя недостойно. Ты уже сама всё доказала своим поведением все эти годы в школе и нынешним здесь, на суде! Кому ещё нужны доказательства твоего непочтительного и сомнительного поведения?
Она обвела глазами ряды матерей и сестер учениц и учительниц, молчаливо призывая их высказаться. Но никто не шелохнулся – всё уже было сказано и повторено.
Низхак тяжело дышала, сжимая и разжимая кулаки.
- Или мне вынести на всеобщее обсуждение твоё поведение с викрами? —тише спросила мать-судья. – На площади много тех, с кем ты делила своё свободное время. И которые пользовались тобой так, как ни одна эши не позволит с собой вести? Мне перечислить те травы, которые ты покупала у преступных знахарок, место которым за стенами нашего города и границами нашей страны? Ты убивала нерождённую жизнь – это преступление. Ты правда хочешь, чтобы я озвучила это твоё преступление и потребовала соответствующего наказания? Хочешь начать всё сначала?
Низхак заскрежетала зубами, её глаза метали молнии, а лицо исказила уродливая гримаса злости и бессилия.
- Итак, Низхак уже сказала всё, что хотела сказать: она оспаривает приговор, она не согласна с ним. Матери-Суд выслушали все стороны. Приняли во внимание молчаливый протест Низхак. Мать-защитница предоставила ей возможность оправдаться. И все вместе мы вынесли решение. – Она величественно повернула голову к Низхак. – Теперь твоё дело его принимать или нет. Дальнейшие слова лишь усугубят твоё положение.
Низхак задыхалась от злости: опять Ахара победила! Ведь её точно оправдают! Никто её не накажет! А она – Низхак? За что с ней так?
- На этом всё, - сказала мать-судья и стукнула бруском по колоколу. – Сёстры-стражницы, делайте своё дело.
Как только гул колокола замолк, мать-обвинительница, мать-защитница, мать-судья, сёстры, матери, Ахара с сёстрами-стражницами, свидетельницы развернулись к выходу с площадки суда и медленно пошли, тихо переговариваясь между собой.
- И это правосудие? – пронзительно закричала Низхак, вырываясь из рук сестёр-стражниц. – Вы отправляете её… - она ткнула пальцем в сторону Ахары, - в город, чтобы оправдать её там! А как же плети? Как же стоять обнажённой под солнцем без еды? Вы нарушаете собственные законы!
Мать-судья переглянулись с матерью-обвинительницей и матерью-защитницей.
- Сестра! – громко сказала мать-судья. – Суд закончен. Если ты хотела что-то сказать, почему молчала, когда тебе была предоставлена возможность говорить? – сурово вопрошала мать-судья.
- Ты так хорошо знаешь наши законы – и не знаешь этого? – звонким голосом спросила сестра-судья. – Или в тебе говорит что-то другое?
Ахара молча стояла среди матерей и сестёр и смотрела на беснующуюся наверху Низхак
- Никакого достоинства у девчонки, - услышала рядом она голос одной из матерей-наставниц. – Так себя позорить!
А Низхак бешено вырывалась из рук сестёр-стражниц, пытавшихся увести её с площадки судебного театра. Она цеплялась руками за края туник стоявших рядом людей и отбивалась от сестёр-стражниц ногами. Странно, без стеснения обнажавшаяся перед викрами и рабами, позволявшая им щупать и гладить себя в самых тайных местах, она не хотела обнажаться перед представительницами своего пола. Возможно, в своей самоуверенной гордыне она считала, что они будут сравнивать её тело со своими и найдут, что они красивее неё?
Продолжавшую лягаться и кусаться Низхак наконец вывели с площадки и связали. Видя, что она ничего не может сделать, Низхак закричала Ахаре:
- Ты думаешь, тебя ценят? Ты думаешь, что что-то значишь для них? Они тебя используют и вышвырнут! Ты ничто! Ты пустое место! Думаешь, ты хорошо рисуешь? Я видела рисунки, рядом с которыми твои – мазня! Ты никогда не станешь матерью-художницей! Даже сестрой! Твои стихи плохи! Ты никогда не станешь матерью-поэтессой! И едва ли сестрой! Твой голос противен! Ты никогда не станешь матерью-певицей! И даже сестрой! Ты никогда не достигнешь даже невеликих высот своей матери-зодчей! Твоя еда – отрава! Твоё шитьё – мусор! Твои глупые игрушки – ерунда, которая даже для детей не годится! Ты посредственность! Ты всегда была и будешь гениальной посредственностью! Большее тебе не дано!
- Может, я и посредственность, - звонко сказала Ахара. – Но ты сама назвала меня гениальной. Гениальной посредственностью. Ты же так и останешься куклой для утех мужчин, их ненужной вещью, без достоинства, чести и понимания того, что такое быть эши. Ты просто рабыня рабов. И мне жаль тебя, - сказала Ахара с сожалением в голосе. – Идя на поводу своей похоти, ты лишаешь себя всего мира. Ради минутного наслаждения ты отвергаешь наслаждение вечное: свободу, жизнь!..
- Будь ты проклята с твоей жалостью! – вскричала Низхак и снова плюнула в сторону Ахары. Та пожала плечами с каменным лицом.
- Надо было этой ядовитой змее не отправку в гарнизон назначить в наказание, а вырвать язык за ложь, - прошипела одна молоденькая сестра, Месага, рядом. Когда-то, ещё до ухода Ахары из школы, она пыталась подражать Низхак: приукрашивала свою одежду, вплетала в волосы ленты и ракушки, красила лицо, покупала безделушки у торговцев… Но когда Низхак несколько раз высмеяла её за не слишком пышную и сверкающую причёску и не такие уж изысканные сандалии, да ещё  прилюдно унизила, говоря, что у неё нет фантазии быть истинной женщиной и все идеи она ворует у неё, Низхак, девочка стала её непримиримым врагом. Тем более, что это не Месага у Низхак воровала идеи, а Низхак у Месаги. И если ей удавалось, она резала тунику Низхак, подбрасывала змей ей в кровать и крысиный помёт в пищу. Часто она перекладывала вещи Низхак, и та подолгу их искала. Низхак жаловалась матерям-наставницам, но поймать хитрую мстительницу было нелегко. Да и многие девушки были с ней заодно, ненавидя Низхак за её двуличие и вероломство. Месага не слишком блистала в науках и искусствах. В боевых и физических упражнениях она была среди первых, но не самых лучших. Что ей удавалось лучше всего – это прятать и прятаться, а также ей удавалось выслеживать и находить. Месага могла отличить несколько оттенков одного цвета, заметить, если даже на волос передвинута какая-то вещь на её столе. Она цепко помнила следы всех животных, которые ей довелось увидеть хоть раз, а услышанное даже один раз она запоминала надолго, если хотела этого. Именно Месага первая оценила изобретение Ахары в письме. Она тут же стала развивать мысль, как можно применить это, чтобы во время войны сбивать с толку противника, если послание попадёт не по адресу. Она была юна, но сообразительна. И хотя долго ничем не выделялась в учёбе, матери-наставницы вздохнули с облегчением: талант Месаги, пусть и поздно, но дал о себе знать. Единственными её недостатками были категоричность и безапелляционность. Но, к её чести надо сказать, она никогда не спешила с выводами, предпочитая всё взвесить и понять, до всего докопаться. И если она говорила своё мнение, то это было обдуманное и никогда больше не изменяющееся решение. И надо, чтобы именно она высказала о Низхак то, что думали большинство других девушек!
- Эта пустоголовая курица ещё осознает свою глупость, - в сожалении сказала Ахара. – Одного боюсь: как бы ни было поздно. Великая Благая Мать лишила её разума, чтобы дать нам урок: что бывает, когда женщина забывает, что она эши. Эту дуру пожалеть надо, а не злиться на неё.
- Ты слишком к ней добра, - сурово сказала Месага. – Она же прокляла тебя!
- Слова – ветер, - пожала плечами Ахара. – А проклятия действуют на тех, кто в них верит. Она верит. Я нет. Ей же хуже, - произнесла Ахара и нахмурилась.

Глава 31

Возмущённая пошедшим судом и тем более его окончанием, Низхак в своей истерике не заметила, как за ней наблюдала пара мужских глаз, когда сёстры-стражницы связывали её. Высокий, на голову выше всех пришедших поприсутствовать на судебном театре тёмнокожий мужчина с кольцом в носу, выдававшему его принадлежность к рабскому сословию, привлекал внимание не только ростом и необычайно тёмной кожей, но и смазливым лицом, длинными волосами, которые завивались тугими кольцами, и совершенно чёрными глазами. Его телосложение было мускулистым и поджарым. Это было прекрасно видно, поскольку, пользуясь привилегией раба, он не носил одежду, а всего лишь набедренную повязку до середины бедра. Однако прямая спина и дерзкий взгляд странно противоречили его положению. Он внимательно оглядывал толпу, останавливая взгляд на викрах. Некоторых мужчин он рассматривал особенно пристально, по другим лишь скользил взглядом. Низхак привлекла его внимание, и он проводил её взглядом, когда она, вырываясь из рук сестёр-стражниц и выкрикивая слова о несправедливости, проходила мимо.
Как только сёстры-стражницы с Низхак скрылись из вида, и толпа начала расходиться, темнокожий красавец-раб направился вслед за процессией, которая вела Низхак к приземистому строению, выполнявшему в городе роль места временного содержания осуждённых. Дождавшись процедуры водворения вопящей Низхак, он подошёл ближе к зарешеченным окнам. Сестра-стражница хмуро посмотрела на него, и он, состроив глуповатое лицо, прошёл мимо. Обойдя строение, он заметил ещё одно окно, поменьше. Оно тоже было забрано деревянной решёткой с толстыми прутьями. Угадать, где именно находится Низхак, было нетрудно: она продолжала вопить. А планировка строения была самой незамысловатой: данное строение было лишь местом недолгого пребывания осуждённых перед отправкой их к месту наказания или перед наказанием наутро на месте.
Раб подошёл к окошку и, подражая простакам, сказал:
- Бедная ты бедная! За что тебя судили-то? Я же так и не понял.
Услышав сочувственный, да ещё мужской голос, Низхак громко разрыдалась. Затем подскочила к решётке и вцепилась в прутья. Её залитые слезами глаза мгновенно утонули в черноте глаз красавца-раба. Её тело сладко заныло от желания. А вспомнив, что она ничего не может себе позволить, она снова в голос зарыдала. Красавец-раб презрительно поджал губы, пока она не видела его лица, и протянул руку, погладив её по волосам. Низхак схватила его ладонь и прижала к щеке. Слова полились из неё вместе со слезами. Она рассказала ему всё. Как росла среди жестоких сестёр, которые издевались над её любовью к украшениям и мужчинам. Она рассказала об Ахаре, которая всегда выходила сухой из воды и вечно выдумывала какие-то глупости, вроде рогатки, которую она показывала на Совете школы и о которой говорила на судебном театре. Низхак говорила о многом и не видела, с каким вниманием слушает её раб и как неуловимо изменилось его лицо: из простецкого оно стало сосредоточенным и серьёзным. Не обратила внимания и на то, с какой настойчивостью этот странный раб расспрашивал её об Ахаре и её выдумках. Она только раздражалась, что эта выскочка снова стала центром внимания. На этот раз такого красавца, пусть и раба. Но тот улыбнулся и стал в ответ жалеть Низхак, восторгаясь её красотой и превознося её смелость, кротость и покорный нрав. Он с праведным возмущением говорил о судебном театре, матерях и сёстрах. Слушая его, на Низхак сходило успокоение: хоть один человек поддерживал её в этом странном и несправедливом мире. И не просто человек – мужчина!
А красавец-раб внимательно смотрел на то, какое впечатление производит он и его слова.

Глава 32

Много прошло времени, когда Низхак окончательно выговорилась. Солнце уже успело пройти вторую половину пути и клонилось к горизонту. Сёстры-стражницы успели не один раз смениться на своих постах. Неодобрение, читавшееся на их лицах, молодой раб видел прекрасно. Но пока стражницы молчали, он, не меняя дурашливого выражения своего лица, наивным взглядом отвечал на их суровое выражение лиц, смущённо улыбаясь и показывая на разговорившуюся Низхак. А та, заполучив такого внимательного, доброго, красивого слушателя, да ещё мужчину, всё продолжала жаловаться и обвинять, проклинать Ахару и причитать о своём несправедливом приговоре. Она не видела вокруг ничего: ни неодобрения стражниц, ни внимательных глаз молодого раба, ни заходящего солнца, ни редких людей на площади, которые презрительно смотрели в её сторону. Половина женщин перешёптывались между собой о верности приговора столь недостойной эши: даже сейчас, после суда и приговора эта лицемерная молодая женщина нежно беседует с мужчиной, вешаясь на него со своими разговорами и слезами. Да и с кем! С рабом! Того и гляди – ещё немного, и она через решётку подставит свой цветок под его посох! Хорошо, что решётка высоковата для такой гимнастики.
А молодой раб всё стоял у прутьев и поглаживал руки Низхак, которая уже только всхлипывала, бессвязно бормоча какие-то глупости. И ей в голову не пришло, почему раб столько времени стоит рядом с ней и слушает её, когда наверняка у него есть хозяин и работа, которую он должен у хозяина делать.
А красавец-раб, который уже по третьему разу слушал излияния Низхак, состроил жалостливую физиономию и произнёс:
- Да, странные законы у вас, в стране Эши.
Низхак снова всхлипнула и удивлённо спросила:
- А ты разве не из нашей страны?
- Нет, госпожа, - произнёс молодой раб. – Я Фирзах, раб своего господина. Мы недавно приехали в вашу страну торговать. Мой господин великий торговец у себя на родине, богатой стране Ле-Мун. Он очень богат. У него много… - молодой раб запнулся. Сказать, что его хозяин имеет много жён в стране, где женщины имеют непозволительное право сами выбирать себе мужей, значило вызвать подозрение даже в такой дурочке, как эта Низхак. Всё-таки она живёт среди эши не один год – родилась в этой богами проклятой стране. И кто знает, насколько глубоко возмутительные законы этих распущенных женщин пустили корни в её душе? - …детей, - вывернулся он. – И каждого надо обеспечить так, чтобы ни один его ребёнок не знал нужды. Это долг отца – обеспечивать своих детей. Поэтому мой господин путешествует по свету в поисках места, где бы он мог торговать с большей прибылью и с меньшими опасностями по дороге. Ваша страна показалась ему наиболее выгодной в его планах. И вот, мы здесь.
Низхак молча смотрела в чёрные глаза молодого раба. Едва ли она слышала всё, что он говорил. Имя Фирзах проникло в её уши, и сладкая нега снова разлилась по её телу. Ах, как черны его глаза! Как мелодичен голос! Как мягки его волосы, по которым гуляла её рука! Как нежны его тёмные пальцы, как сильны! Как блестит его тело в догорающих лучах солнца! А лицо? Оно выбрито так гладко, что её всё время тянет погладить его! Фирзах! Само имя на языке как сладкая ягода!
Молодой раб прекрасно видел, какое впечатление произвёл на Низхак. Его внимательные глаза следили за малейшим выражением её лица, любым жестом. Рука, гладившая его лицо, показалась ему излишне пухлой и мягкой. Нет, не такие женщины ему нравились. Эта истеричная простушка своей нежностью вызывала в нём брезгливость. Однако, она хорошо знала другую, Ахару. Вот Ахара ему была интереснее – столько знаний эта непокорная женщина получила всего за несколько лет в горах! И у кого? У каких-то отшельниц! А сколько сама придумала, пока была там – просто возмутительно! Но пока Ахара недостижима для него. А значит, надо сделать всё, чтобы сблизиться с этой недостойной женщиной, Низхак. Пусть они обе сейчас идут разными путями: Ахару отправляют в город, а Низхак будет нести наказание в гарнизоне в пустыне. Но Фирзак почему-то был уверен, что пути этих женщин пересекутся. И он должен быть поблизости, чтобы не упустить этот момент…

Глава 33

На следующий день Ахара должна была уехать в город для рассмотрения своего дела в Малом Совете. И она была удивлена тому, сколько сестёр и матерей вышло её провожать. Что она говорила суду после судебного театра никто не знал: разговор проходил за закрытыми дверями, и только посвящённые могли сказать, о чём была речь. Но они пока молчали. Мать-обвинительница Нару с поджатыми губами стояла в стороне, неодобрительно глядя на суету вокруг Ахары. Сестра-обвинительница цеплялась ей за руки и заглядывала в глаза, словно извиняясь за свою роль в суде над ней вчера. В первый раз в жизни Ахара была настолько смущена. Привыкшая к вниманию к себе, она не знала, насколько её любят, уважают и помнят столько людей. Она улыбалась в ответ на улыбки, жала руки и обнимала за плечи. Сестру-обвинительницу она погладила по волосам, обняла и сказала на ухо, что ни в чём её не винит. Девушка зарделась, в её глазах показались слёзы. Ахара поспешно оттёрла их рукой. Сестра-обвинительница перехватила её ладонь и поцеловала. Ахара вспыхнула.
- Ну что ты! Зачем?
И она снова обняла сестру-обвинительницу со всем пылом.
Наконец суета, связанная с её отъездом, улеглась. Ахара с большим и тяжёлым холщовым мешком села в повозку. Рядом пристроилась сестра-наставница, которая всё время проводов держалась в тени, и сестра-наблюдательница, которая тоже старалась не попадаться на глаза, записывая что-то на своих глиняных дощечках. Мать-наставница куда-то пропала. Возможно, уехала с докладом в Большой Город.
Суета, связанная со сборами Ахары, прощанием и всяческими пожеланиями удачи на Суде в городе грозила затянуться. Сестра-наставница, взявшая на себя полномочия матери-наставницы в её отсутствие, наконец дала команду трогаться с места. Сестра-наблюдательница сопровождала Ахару до выезда из города. Табличек в её руках уже не было. О Низхак никто не вспоминал: после суда и ночи, проведённой на площади в месте временного пребывания осуждённых, её увели для несения наказания. Поездка на границу пустыни была долгой, и подготовиться к ней надо было основательно. То место было пока спокойным – нападения с этой стороны не предполагалось. Всё-таки пустыня не располагала к битве: пекло днем, холод ночью, отсутствие воды и еды, невозможность обычной атаки из-за блуждающих песков. Словом, не лучшее место для нападения со стороны врагов. А вот в качестве отбывания наказания подходило хорошо. Также надо было решить, кто из сестёр-стражниц будет её сопровождать. Неслыханная честь! Обычно осуждённых к месту отбывания наказания сопровождали викры. Но близость войны корректировала некоторые правила и меняла традиции. Да и никто не вспоминал о Низхак. Весть о решении суда об отъезде Ахары в город для повторного слушания её дела в Малом Совете переполошила не только школу, которая уже давно бурлила, обсуждая эту возможность, но и всю деревню. Так что, в провожатых недостатка не было.
В толпе провожавших, следуя за повозкой между толп людей, пробирался молодой раб, который вчера долго беседовал с Низхак. Ему едва удалось оставить Низхак, когда сумерки догорающего дня уже опустились на город. Заполучив такого внимательного слушателя, да ещё красивого, доброго к ней и нежного, она никак не хотела его отпускать. Наговорив всякого вздора о своих обидах, она стала нести ещё больший вздор о своей одинокой душе в этом городе, в этой школе. Она всё намекала на то, что Фирзак очень пришёлся ей по душе. А тот и без намёков прекрасно видел её пагубный интерес. Его возмущала такая распущенность ещё молодой да ещё женщины. В своей стране он привык к покорности, скромности и целомудрию. Которое волен был сам нарушать или не нарушать. А тут такая навязчивость и неприкрытая похоть! Уяснив для себя многое, ему не терпелось отделаться от Низхак. Однако удалось ему это только тогда, когда он сотню раз поклялся воодушевлённой Низхак, что она ему очень понравилась, что он был бы рад её оправданию на суде, её свободе, что они непременно ещё встретятся, что, наконец, он влюблён в неё. Последнее далось молодому красавцу-рабу тяжело: он не мог произнести глупые слова любви той, которая вызывала у него всего лишь брезгливость, как раздавленный червяк. И пусть его слова ничего не значат, а клятвы, данные женщине, – вообще пустые слова, но пойти навстречу желанию этой недостойной женщины далось ему нелегко. Однако Низхак ничего не заметила в своём упоении и охватившей её страсти.  Давно она уже не чувствовала такого подъёма чувств. Множество мужчин пробовали её цветок. Ко многим она пылала похотью. Но этот красавец задевал ещё какие-то струны в её душе. Она решила, что это и есть та божественная любовь, которую зажгла в ней Великая Благая Мать. О которой писали матери и сестры-поэтессы, которую славили в своих гимнах матери-жрицы. Правда, они говорили о любви божественной, к Великому Сущему. Но какая разница? Сущее где-то там, где никто его не видит и не осязает. А он – молодой красавец – здесь. К нему можно прикоснуться, утонуть в его глазах, зарыться рукой в его вьющиеся волосы. Так стоит ли какая-то эфемерная любовь к неизведанному и непонятно чему любви земной, чувственной, телесной? Для себя Низхак давно всё решила. И сейчас не хотела отказываться от того, что само плыло ей в руки. Пусть и ограниченные деревянной решеткой.

Глава 34

А Фирзак, следуя за толпой, сопровождавшей Ахару, дошёл до границы города и остановился, провожая глазами повозку. Затем он поискал глазами в толпе и высоко поднял руку, делая вид, что отирает со лба пот. Через несколько минут рядом с ним появился разодетый тучный торговец, вальяжно сложивший руки на животе. Надменно глядя на молодого раба, он произнёс:
- Чем могу служить, мой господин?
Явное несоответствие вида торговца его словам не удивило молодого раба. Подобострастно согнув свой высокий рост и глядя в землю, он холодно сказал:
- Во что бы то ни стало надо узнать, чем закончится это непотребство, которое здешние жители называют Большой Суд. Надо узнать, какому наказанию будет подвергнута эта возмутительная и нечестивая женщина. И если её увезут в какое-то место для отбывания наказания, я должен знать, в какое именно.
- Будет исполнено, мой господин, - тихо сказал торговец, не меняя надменного выражения лица. – А что с этой грязной женщиной, Низхак? Мне продолжать следить за ней?
- Я вчера пообщался с ней. Как же она глупа! И также похотлива, как все женщины. Просто позор, что я, сын вождя, должен якшаться с подобными мерзкими тварями!
- Согласен, мой господин. Ваш отец был несправедлив к вам, когда решил, что его место должен занять ваш первый брат. Ни он, ни трое других не обладают и крупинкой ума, которым боги в щедрости своей одарили моего господина! – В порыве лести торговец чуть возвысил голос. Молодой раб тут же шикнул на него.
- Тише, Хабу! Не привлекай внимания к нам!
- Прошу прощения, мой господин. – Торговец снова понизил голос и придал своему лицу надменное выражение, которое лишь на минуту покинуло его, когда он льстиво восторгался своим господином, с рабской покорностью стоявшим рядом.
- Я прекрасно знаю, чего стоят твои слова, старый льстец, - недовольно сказал молодой раб, из своего согнутого положения повернув голову в сторону торговца. – Но в одном ты прав: мои братья несравненно глупее как моего отца, так и меня. И всё счастье их в том, что они родились от его жён, а я – от наложницы. И это они получат после его смерти страну – каждый свой кусок. А я…
Молодой человек согнулся ещё ниже и сжал кулаки. Его прекрасное лицо исказила гримаса ненависти, сделав почти безобразным.
Через несколько минут он слегка выпрямился, оставаясь, тем не менее, в подобострастном положении перед торговцем. А выражение его лица вновь приняло выражение покорности.
- Ничего, Хабу. Я добьюсь того, что отец признает меня своим настоящим сыном. И я буду править. Сначала тем, что он решит мне кинуть, как кость, в награду за мою нынешнюю службу. А потом я отвоюю у моих братцев то, что он поделит между ними. Я соединю то, что он по обычаю разъединил. Один. Всей страной Ле-Мун. И завоюю для себя столько земли и рабов, что мне не надо будет думать, куда кочевать, когда земля истощится.
Его лицо приняло жёсткое выражение. Он выпрямился, но склонил голову перед торговцем, придавая лицу тупое выражение раба, слушающего приказы хозяина.
- Я не льщу вам, мой господин, - серьёзно сказал торговец. – Я верю в вас. Именно поэтому я вызвался сопровождать вас и Дирзаха в вашем немыслимом деле! Я верю, что вы будете великим вождём. Что добьётесь всего, что задумали!
- Да, Хабу. Я этого добьюсь. Но сначала надо сделать так, чтобы страна Эши перестала существовать. Объединить племена на её границах, чтобы свалить эту могучую страну. А потом… Потом уже делить её, как тушу разделанной свиньи. А после… После уже заняться своими братцами. Никого не пощажу! Всем им отомщу за все унижения в моей жизни!
Его лицо снова приобрело жёсткое выражение, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Но он быстро овладел собой.
- Хабу, найди Дирзаха и отправь его вслед за повозкой с этой… Ахарой. Он должен узнать, к чему приведёт суд.
- А мы в это время?..
- А мы в это время будем продолжать мутить рабов и викр в деревнях по всей стране. Эту страну лени и благости можно свалить не только силой, но и хитростью. Чтобы от неё даже памяти не осталось.
- Я восхищаюсь вашим умом, мой господин, - торговец поклонился, придерживая длинную бороду на объёмном животе.
Молодой раб тут же упал ниц перед ним и начал целовать его туфли с широкими носами.
- Мой господин! – потрясённо прошептал торговец, наклоняясь к нему и пытаясь поднять молодого раба.
- Ты забываешь свою роль, Хабу, - прошипел молодой раб, больно сжимая ступню торговца. Тот ойкнул и со всей силы толкнул ногой в плечо молодого человека. – Вот так, правильно. Не забывай, что здесь ты торговец, а не военачальник. А я – твой раб, а не господин. Иначе мы провалим всё дело и ничего не добьёмся.
- Простите, мой господин, - прошептал торговец, надменно глядя на молодого раба, лежащего на спине у его ног.
Тот медленно встал, отряхивая ладони и склонив голову в ложной покорности.
- Теперь пошли рабов искать Дирзаха и разошли своих людей в деревни. И дальние города. А мне надо выполнить тяжкий долг – снова навестить грязную женщину.
- Зачем, мой господин?
- Чтобы завоевать её доверие. Спроси оракулов, что они думают о них обеих. Клянусь богами, они тебе скажут, что эти две женщины неразделимы. Что судьбы их связаны неразрывно. А значит, чтобы добраться до одной, я должен быть близким с другой. Как бы мне это ни было противно.
- Неужели вы обращались к оракулам, чтобы спросить об этих мерзких женщинах?
- Я обращался к оракулам, чтобы знать, что мне делать.
- И они советовали вам?..
- Каждый советовал своё. В надежде выудить у меня побольше денег. Лишь один сказал мне то, что меня поразило и заставило задуматься. Как бы это ни было смешно, но он сказал, что падение страны Эши будет от одной женщины. Понимаешь? Всего одна какая-то женщина разрушит великую страну мне на благо!
- И этот оракул сказал, кто эта женщина?
- Сначала нет. Боги не хотели давать ему ответ. Но он слышал предсказание их нечестивого божества, которое они зовут Благой Матерью. Подумать только! Один бог – и тот, женщина! – Он презрительно сплюнул себе под ноги.
Помолчав, он искоса посмотрел на торговца.
- Но потом боги решились открыть ему часть правды. Оказывается, Эши падёт из-за одной женщины, да. Но вторая, сильная и смелая, будет всячески ей мешать привести страну к разрушению. Много бед от неё претерпят враги страны Эши. Но эта проклятая страна всё равно падёт. И уж моё дело сделать так, чтобы эта защитница тёмных сил причинила как можно меньше вреда нам, сыновьям богов, в нашем стремлении восстановить справедливость и уничтожить им ненавистную страну.
- Но почему вы решили, что это Ахара и Низхак?
- Я не решил. Это боги просветили меня. Во время суда они дали мне понять, что это Ахара – защитница страны, тёмная колдунья, отродье сил тьмы. Ничего не стоило догадаться, что женщина, с которой связана её судьба, это грязная Низхак. Именно поэтому мне важно знать всё, что связано с нечестивой Ахарой. Чем закончится её суд, куда её повезут, о чём она будет думать и что делать. Не исключено, что она будет нам полезна. Какое-то время.
- Но вряд ли такая неистовая эши согласится вам помогать, - с сомнением произнёс торговец, оглаживая подбородок, заросший длинной бородой.
- Её согласия никто не будет спрашивать! – сурово сказал молодой раб. – С какой стати спрашивать какую-то женщину о её желаниях? Разве ты спрашиваешь собаку, хочет ли она охранять твой дом? Разве ты спросишь осла, хочет ли он нести твою поклажу? Вот и женщина обязана повиноваться нам, мужчинам. Она будет обязана покориться. Если не моей силе, так моей хитрости. Хотя это и унижение – тратить таланты своего ума на женщину.
- Согласен с вами, мой господин. Женщины должны знать своё место.
Молодой раб какое-то время смотрел на торговца, о чём-то раздумывая. Потом низко склонился и сделал незаметный знак, чтобы торговец ушёл. Тот, приняв надменную позу, громко сказал:
- Отнеси товары домой и жди меня там.
Затем развернулся и неспешно пошёл в город.
Молодой человек бегло огляделся и подхватил объёмистый тюк, стоявший рядом с ним. С трудом взгромоздив его себе на спину, он направился в город вслед за торговцем, смиренно глядя в землю и всей позой выражая покорность раба.

Глава 35

Фирзах уже не один год путешествовал по Эши. Вместе со своим братом Дирзахом – сыном ещё одной наложницы своего отца – они объездили и пустыни – к самой границе страны, где странные картины возникали из ниоткуда, заманивая уставших и обессиленных путников всё дальше в пески, и добрались до границ, где даже летом не тают льды, ходят невиданные животные, а люди не снимают шкур даже в своих странных домах, похожих на шалаши из звериных шкур. Видел он и горы, где добывают разные цветные камни и грязные булыжники разных оттенков, которые отвозили куда-то (он слышал слово «руда», но понятия не имел, что это и для чего нужно), и равнины, где растет виноград и хмель, из которого эти возмутительные женщины научились делать веселящие тело напитки, пшеница и ячмень, из которых эти недостойные женщины научились печь круглый ароматный хлеб, хлопок и лён, из которых матери-ткачихи делали полотно для своих туник, полотно такого качества, которого Фирзах ещё не видел нигде. Видел он и тучные стада овец и быков. Он поражался знаниям «этих баб», их архитектуре, искусствам, механике: высокие здания в несколько этажей и купол, как будто висящий над пространством, поражали его воображение, краски сохраняли свою яркость долгие месяцы, тоже приводили его в недоумение, а всякие странные сооружения над колодцами, у домов приводили его в глубокую задумчивость в попытках понять их назначение. Он с удивлением слышал речи матерей-море, которые уходили куда-то от берега, но всегда возвращались, привозя с собой невиданные фрукты, травы, безделушки, сказки и легенды с далёких земель. И с каждым своим путешествием он понимал, что победить столь могучее, богатое и независимое государство просто грубой силой будет слишком сложно. Здесь надо действовать хитростью, изнуряя эту могучую силу мелкими укусами, чтобы однажды, когда силы будут слабеть, вцепиться в горло.
Но его отец Сапкурит не хотел ждать. Уверенный, что силой можно добиться всего, ещё в дни своей юности он набирал армию из столь же молодых и горячих солдат, чтобы завоевать Эши. Отец Сапкурита, дед Фирзаха, планировал сделать вождём вовсе не его, а своего любимого сына от очередной жены. Но Сапкурит просто-напросто убил всех сыновей своего отца после его смерти и сам стал вождём. Вождём, с великим желанием завоевать такую большую и богатую страну, как Эши. Мужчины его племени, видя его жестокость и силу, без всяких уговоров и принуждения перешли на его сторону. А воодушевлённые планами Сапкурита о несметных богатствах страны Эши, они усиленно стали рваться её завоевать.
- Нам надо завоевать эту страну! – кричал он тем, кто пытался его отговорить от похода на могучего соседа. – Как вы этого не понимаете!
- Завоевать? Она огромна и сильна! – возражали ему наиболее трезвомыслящие начальники, которые воевали ещё с его отцом.
- Она огромна. Вот именно! – возражал Сапкурит им, приходя в экстаз от своих великих планов. – И правят в ней женщины! Значит такая страна не может быть сильной! Богами установлено, что женщина должна служить мужчине, а не править! Но эти злобные колдуньи верят в какое-то неведомое божество. Это же против всех законов, которые установили боги! И это одно божество – женщина! Чем не повод уничтожить такое святотатство? Как может женщина, одна, создать весь мир? Солнце, землю, воды, горы, степи, пустыни, людей, наконец? Да ещё дать все сокровища мира обычным женщинам во владение? Наших богов мы видим. Мы приносим им жертвы, чтобы они не гневались, чтобы помогали нам. Если нужно, мы жертвуем самых лучших из нас на алтарь нашего главного бога, прародителя всех богов, неба и земли. А чем жертвуют они? У них нет даже места, где живёт их богиня! Они не приносят человеческих жертв – вообще никаких! Значит боги не будут им помогать. Не должна такая огромная страна, которая настолько труслива, что не хочет воевать – вот уж племя, достойное презрения! одно слово – женщины! – принадлежать каким-то ничтожествам, служанкам, рабыням! Это просто позор!
И армия, воодушевлённая пламенными речами Сапкурита, повторяемыми изо дня в день, была собрана для похода к границам Эши. Но даже самая большая армия  в две тысячи солдат не принесла Эши сколь-нибудь серьёзного урона: умудрившись разделить её на десятки неуправляемых орд, эши просто перебили всех, заманив в бескрайние степи, где солдат выматывали погони, в пустыни, где солдаты Сапкурита умирали от жажды, или в укреплённые ловушки, где за закрытыми стенами невиданных строений резали всех без разбора. От двухтысячной армии осталось тогда несколько десятков человек и большая их часть была в плену или ранена. Пленные скоро вернулись, даже без выкупа, рассказывая чудеса о лекарских талантах «этих баб», их доброте и сострадании. Отец Фирзаха не мог поверить, что его армию сильных мужчин разбили какие-то женщины, пока, обирая труп на поле боя, дивясь оружию и броне из колец и пластин неведомого ему металла бордово-коричневого цвета, он сам не увидел женские тела. Гневу его тогда не было предела! Его – мужчину, воина, - посмели победить какие-то бабы! И, не сумев победить Эши, он обрушился на своих соседей.
- Страны создаются и разрушаются, - говорил ему Фирзах, когда подрос и сумел оценить своё положение при отце. – Ещё ты и твои воины, помните, как когда-то служили другому вождю ваши предки, как захватывали чужие земли. Теперь вождь ты. Но надолго ли твоя власть, если соседи тоже хотят воевать? И воевать с тобой? А Эши? Ты помнишь то время, когда Эши не было? Ни ты, ни твой отец, ни его отец не помнили, что рядом не было этого могучего соседа. Сколько уже нападений на своих границах пережила Эши? А до сих пор стоит незыблемо. А мы теряем людей, наша страна нищает: скоро негде будет пасти скот и не с кем воевать с соседями…
Фирзах тогда много об этом говорил. На советах отца среди глупых или хитрых братьев и угодливых военачальников, и с глазу на глаз, если получалось. Отец не хотел признавать его правоту: сын наложницы, ещё малолетка, а учит его, отца! Попрекает и даёт советы! Где это видано! Много плетей получал тогда Фирзах за свое непочтение к старшим. Много дней стоял без еды на солнце, привязанный к позорному столбу посреди построек, в которых жил его отец, его сыновья от жён и где ютились сами многочисленные жёны и наложницы. Но его непокорность не ослабевала. Он предложил отцу, предпочитавшему силу, как и его сыновья, рождённые от многочисленных жён, хитрость – объединиться с соседями, а также уничтожить государство Эши изнутри. Это ещё никому не приходило в голову: подговорить викр и рабов быть недовольными настолько, чтобы они сами смогли открыть двери своих домов врагам Эши. И ещё более фантастический замысел – находить среди самих свободолюбивых эши таких женщин, которые бы с радостью подчинялись мужской силе. Фирзах чувствовал, что может получить похвалу отца. А потом – кто знает? – может Сапкурит действительно оставит ему клочок земли или город, как своим законным сыновьям.  Разделение страны на части между сыновьями после смерти их отца-властителя – давний обычай в их племени. А поскольку с каждым поколением размеры владений, оставляемых сыновьям, уменьшались, те должны были воевать с соседями, чтобы прокормить свой разрастающийся род. Соседями, которыми часто становились единокровные братья. Но разве смысл жизни мужчин – не война? Разве убивать – не естественный ход вещей, который установили боги? Женщины нарожают ещё. Жаль только, не одних мальчиков и то, что взросления ждать очень долго. Глупые женщины! Почему из их утробы не могут сразу рождаться воины, умеющие держать копьё!

Глава 36

Эти и другие мысли часто одолевали серьёзного Фирзаха, не поддававшегося пламенным речам и красивым обещаниям его отца. Он не говорил всего, что на самом деле думает, никому и никогда. Но часто высказывался о том, как бы он завоевал страну Эши. Чем приводил своего отца в неистовство: он, великий вождь племени, не знавший ни дня мира, должен выслушивать критику какого-то сопляка, рождённого даже не от жены, а от какой-то ничтожной наложницы!
И, чтобы избавиться от него, Сапкурит послал его в самоё Эши, как Фирзах и просил, надеясь, что строптивый сынок сгинет там ему на радость. Но Фирзах не сгинул. Прикрываясь сказкой о рабе торговца, вместе со своим братом Дирзахом, который представлялся свободным слугой того же торговца, бывшего на самом деле одним из умных военачальников Сапкурита, разглядевшего в мальчишке Фирзахе незаурядный ум и принявший его сторону, Фирзах смотрел и слушал, впитывал знания и потихоньку склонял викр и рабов к большему недовольству, чем их всегдашнее брюзжание о «власти каких-то баб». Уже несколько лет в городах страны он создавал тайные группы недовольных, которые пока что только говорили и возмущались, но с каждым месяцем их разговоры становились всё злее. Не хватало только самой малости, а также предводителя и искры, чтобы поднять восстание. Много восстаний по всей стране, чтобы уничтожить Эши в огне пожарищ. Но и власти Эши не дремали: рядовые заговорщики сами выдавали себя, громко возмущаясь направо и налево и даже призывая во всеуслышание врагов в свои дома и смерть тем, кто ими правит. Фирзах понимал: ещё немного, и его подрывная деятельность погаснет, как факел на ветру. А значит пора переходить к иной тактике. Но какой? Уговорить всех эши открыть врагу свои границы, города и дома невозможно. Внушить властительницам крамольные мысли – тоже: у него просто-напросто нет возможности. Что же делать? Да, эши не хотят ни с кем воевать: огромные территории, которыми незаконно владеют эти «какие-то бабы», более чем удовлетворяют потребности населения страны. Но ведь это же несправедливо! Женщина должна довольствоваться тем, что даёт ей мужчина, если он захочет дать. А не наоборот! Боги дали мужчинам силу, а значит власть! И значит Эши не должна существовать! И значит её надо победить и уничтожить. Но как?
Одним из способов было объединить племена, живущие вокруг Эши, напасть разом со всех сторон, чтобы сокрушить эту могучую страну раз и навсегда. Чтобы никакая женщина больше не могла и помыслить о правлении. Чтобы обильные луга и поля, леса и горы перешли, наконец, под власть достойных – мужчин, а не глупых женщин, которых боги сотворили для удовольствия, ублажения, служения мужчинам, работы для облегчения мужской жизни, заботы об их уюте, ну и, конечно, чтобы рожать сыновей – таких же сильных, смелых, отважных и жестоких. Большего женщина не имеет права ни желать, ни хотеть. Она просто вещь. И должна смиренно сносить это понимание и покоряться судьбе. Государство Эши противоестественно и сотворено злыми богами на погибель человечеству. А значит должно быть уничтожено.
И тут боги послали ему Низхак. Вот оно! Сами женщины, которые недовольны тем, что ими правят женщины, а не сильная мужская грубая рука, которая укажет им на их место и истинное предназначение – быть всего лишь прислугой мужчины. А не его госпожой.
И Фирзах начал потихоньку узнавать, кто такая Низхак. То, что он узнавал, приводило его в возмущение: это была просто падшая во всех смыслах женщина. Пусть и красивая своей странной красотой, кроткая, покорная, как и должна быть женщина. Но она смела сама выбирать себе мужчину. Да и ещё не одного! И вот это не могло не заставить Фирзаха презирать Низхак. Да, он начал свою осаду. Низхак, впрочем, сдалась довольно быстро. То свидание на площади доказало ему, насколько низко пала эта женщина: ведь если бы не решётка, он уже там и тогда просто поразвлёкся бы с ней. Быстрый суд над ней, приговор и столь же её быстрый отъезд в гарнизон на краю пустыни удивил Фирзаха. И какое-то время он размышлял, стоит ли ему, сыну вождя, тащиться за этой поганой женщиной и тратить на неё своё драгоценное время. Однако, поразмыслив, он решил, что раз есть одна недовольная женщина властью женщин, то она может быть весьма ему полезна в том, чтобы склонить других к тому же. Ведь в городе он уже слышал невнятный шёпот некоторых женщин. Правда, только шёпот, и, правда, только некоторых. Но это город, здесь ещё сильна власть эши. А вот отдалённый гарнизон… Почему бы от туда не пойти недовольству женщин по всей стране? Запертые в отдалении от больших городов с их развлечениями, тянущие свою монотонную лямку изо дня в день – что их заставляет хранить верность стране, которая просто забыла о них? От безделья рождается недовольство. Его подхватит недовольство черни – рабов и викр, которых он давно подогревает своими крамольными речами к восстанию. И вот тогда…
И Фирзах принял решение последовать за Низхак. Лживое пророчество эши о гибели страны от одной женщины ещё смущало его разум. Туманные пророчества его оракула сбивали с толку. Но он чувствовал, что не должен упускать из виду Низхак. И что Ахара, кем бы она ни стала в этой богами проклятой стране, связанная с ней, не должна пропадать из поля его зрения.

Глава 37

И когда через несколько месяцев Фирзах под видом раба торговца вместе с ним прибыл в дальний гарнизон, Низхак была немыслимо рада его увидеть. Темнокожий красавец-раб всё это время не покидал её мысли и чресла. Отдаваясь ночами другим рабам, она мечтала о Фирзахе. Гладя белые, чёрные, смуглые руки и спины, она в мечтах видела тёмную кожу красавца, его мягкие локоны, его бездонные чёрные глаза. Изощряясь в гимнастике на ложе, она хотела, чтобы он тоже попробовал её тела и восхитился её умениями. И вот она дождалась.
Как ей казалось, Фирзах тоже был рад её видеть. И каждую ночь он приходил к ней, поражая своей неутомимостью и силой. В его руках она была покорнее и смирнее овцы, нежнее летнего ветерка. А Фирзах, шепча ей глупости о её неземной красоте, сравнимой с небесным сиянием, о рассветах и закатах, цветах и птицах, ничуть не уважал её, и уж тем более не любил. Любить женщину! Какая глупость! Какое унижение! Эта женщина была его орудием, как меч или копьё. Которые можно выбросить, если выйдут из строя, или заменить. Она даже хуже: Фирзах стал замечать, что от неё ему никакой пользы. Если только она не раздвигает ноги в стремлении ублажить свой вечно голодный цветок. Но и то – со временем уж больно нахальной становилась эта похотливая самка: ревнует его к другим женщинам! И кого! Его, сына вождя! И Фирзах, ничуть не смущаясь, пускал в ход кулаки и ноги, когда Низхак начинала донимать его ревностью. Он старался бить так, чтобы не оставлять следов, приговаривая, что истинная женщина должна быть не только покорной мужчине, но и принимать его побои как должное. Поскольку на самом деле умом боги наделили мужчин. А женщина – всего лишь вещь, созданная для мужской радости или удобства. А значит глупа и учить её нужно обязательно. И прежде всего покорности.
Поначалу Низхак, привыкшую к совсем другому за долгие годы в стране Эши, это приводило в недоумение и ужас. Но потом, в силу своей природы и склонностей, она стала считать, что её обожаемый Фирзах прав. Ведь он мужчина. А сколько долгих лет Низхак боролась с ученицами в своей школе, доказывая, что женщина не должна воевать, таскать кирпичи, уходить в опасное море и горы, что истинная женщина должна быть дома, у очага и делать так, чтобы её мужчина был доволен. И пусть побои Фирзаха и возмущали её, однако, он был с ней, любил её со всем пылом молодого тела и часто говорил ей о своей любви.
Но Фирзаху это было уже не интересно: побитая Низхак потом сама униженно просила у него прощения. За то, что довела его до такого поведения. И это ему нравилось больше: унижать, заставлять себя умолять, валяться в ногах перед ним – это грело его душу. Не все эши подпадали под его обаяние. Воспитанные не в покорности, а в возмутительной любви к свободе, они не давали себя унижать. Но и сам Фирзах не ко всем относился одинаково: кому льстил, кого дразнил, перед кем был холоден или высокомерен. Но с женщинами было сложнее, чем с мужчинами. Те хотели власти, и их натура была оскорблена. Женщины власти не хотели, и с их натурой было всё в порядке. Поэтому в этом направлении деятельность Фирзаха двигалась медленно. А тут ещё мысли о неистовой Ахаре… Он пытался понять её, разгадать. Пока на расстоянии: до отдалённого гарнизона вести о Судебном театре Малого Совета и, тем более, о Большом Суде в Большом Городе ещё не дошли, гонцы, которых он послал туда, ещё не прибыли. Он пытался понять ход её мыслей – и не мог. Для него она была загадкой. И он сам не заметил, как только она стала занимать его мысли. Но это заметила Низхак. И это вызвало у неё ещё большую ненависть к Ахаре, чем раньше: даже на расстоянии она мешала ей, Низхак, наслаждаться счастьем с этим великолепным и неутомимым красавцем Фирзахом! Как бы она хотела, чтобы Ахары не было! А самого Фирзаха терзало не только то, что он видел в ней помимо противника – он начал ещё думать о том, что как было бы хорошо, если бы Ахара стала его вещью! Чтобы только он видел её, слышал, наслаждался её телом, а потом унижал, бил, рвал волосы и выкручивал руки. Он хотел владеть ею и видеть у своих ног. Но хуже, чем её любовь к свободе и невозможность подчинить её себе, для Фирзаха были идеи и изобретения Ахары, о которых он слышал на суде в городе. Такая нужна его стране, благословенному богами Ле-Мун, а не могучей Эши. Ахара должна изобретать для них. А значит, пора уже найти её, где бы она ни находилась, очаровать эту строптивую девку, завлечь в сладкие сети своего обаяния и указать потом её место. В то, что Низхак и Ахара связаны, он уже начал сомневаться: прошло довольно много недель, а ничего не менялось. В своём нетерпении Фирзах решил дождаться хоть каких-то вестей от своих слуг и рабов, прежде чем предпринимать что-то ещё. Если бы не надоевшая Низхак...

Глава 38

- Почему ты постоянно спрашиваешь об Ахаре? Она тебе нравится? – однажды в очередной раз спросила Низхак, сводя брови.
Фирзах поморщился. Эта глупая кукла считает, что имеет право задавать такие вопросы ему, мужчине! Что она о себе возомнила? Немыслимо! А всё воспитание эши: женщина должна знать своё место! Какое право эта женщина имеет задавать ему вопросы о его делах и мыслях? Ему могут нравиться десятки, сотни женщин, а Низхак обязана покорно и с благодарностью воспринимать любое его внимание. Даже самое малейшее. Будь то мимолётный взгляд или незначительное ласковое слово. Она безропотно и с радостью подарила ему своё тело – омерзительный обычай эши выбирать себе любовников! Это мужчина выбирает, с кем ему делить ложе. И подобная женщина заслуживает не больше уважения, чем клок травы у дороги, которым вытираешь зад при справлении нужды. Отхожее место, не более. И Фирзах именно так относился к Низхак, скрывая, однако, своё равнодушие и презрение к ней под красивыми словами, пылкими признаниями и дешёвыми подарками. О, как бы он хотел сбросить эту маску раба и отдать эту мерзкую женщину своим солдатам на потеху! Но время ещё не пришло.
Эти мысли вихрем пронеслись в голове Фирзаха. Низхак ждала его ответа и всё больше хмурилась, видя его молчание. Конечно, Ахара привлекла его! Ещё тогда, на суде в городе. Яркая, свободная, волевая, серьёзная, недоступная – она всегда вызывала уважение мужчин. При всём количестве своих на своём ложе Низхак видела, что они совершенно не уважают её саму. И поначалу она не обращала на это внимания. Пока не появился Фирзах. Тогда Низхак поняла, что такое любовь и поклонение мужчины. Поначалу Фирзах вёл себя с ней, как с богиней. И она даже стала жалеть Ахару, у которой наверняка до сих пор не было всего этого. Только одиночество и жажда знаний. К чему ей знания о мире? Они не согреют постель холодной ночью.
Но с недавних времён Фирзах стал пускать в ход кулаки, когда Низхак уж очень настойчиво расспрашивала его об Ахаре. Она стала замечать, что он начал задавать об ней вопросы. Неужели он охладел к ней и влюбился в эту ледяную Ахару, которая, к тому же, обреталась сейчас неизвестно где? Слова Фирзаха, что ему не нравятся крепко слепленные женщины, которые не ведают страха, скромности и покорности, начали заставлять сомневаться Низхак в их правдивости. И вот она спросила его прямо, опасаясь очередного удара кулаком. Но Фирзах молчал.
А он, подавив естественное желание поставить зарвавшуюся в очередной раз женщину на место, произнёс:
- Как ты можешь так говорить, моё нежное облако? Какому мужчине может понравиться женщина, которая считает себя лучше него? Да и внешне ты намного красивее, - добавил он, оглядывая белую кожу Низхак и её светлые волосы, колыхавшиеся от любого лёгкого дуновения.
Слова о красоте немного успокоили девушку. Но морщина на переносице не разгладилась.
Тогда Фирзах, скрывая досаду, добавил:
- Меня просто возмущает её нескромное поведение: её свободные речи на суде были возмутительны, предложения, которыми она защищалась, смехотворны, а то, как она себя вела тогда, просто недостойно женщины! Хотя, я заметил, - добавил он, - в Эши это свойственно всем женщинам. Поэтому я полюбил тебя – ты не как они. – Он властно привлёк Низхак себе жестом хозяина и крепко сжал. Слегка посопротивлявшись, Низхак прильнула к его груди, несколько успокоенная: его, как и её саму возмущало всё, что составляло суть Эши. И Ахара – больше всего. Потому что в глазах Низхак именно она олицетворяла дух Эши
- Я всегда её ненавидела, - вдруг сказала Низхак. – Поначалу я хотела с ней подружиться. Но эта гордячка нахально меня отвергала, стараясь унизить. Потом я хотела превзойти её во всём, чтобы доказать, какую хорошую подругу она не хочет принять. И мне это удалось! – не без гордости покривила душой Низхак. – Но, когда вместо наказания за свой побег её наградили поездкой в Большой Город, а наказали меня – ни за что! – я её возненавидела. Если бы её не было! – вырвалось у неё. – Если бы она пропала, сгинула в этом Большом Городе!
Фирзах замер. Вот оно! То, ради чего он терпел ласки этой грязной женщины, ради чего оставался в этом богами проклятом гарнизоне: он нашёл себе союзницу, которая поможет ему убрать, уничтожить столь умную женщину, как Ахара, которая может принести много бед его племени, его Ле-Мун своими изобретениями и находками, уничтожить так, что эта Ахара сама будет умолять служить ему и его стране, лишь бы он не убил её. Какой позор, что боги всё это вложили в голову какой-то женщине! Надо теперь, чтобы Низхак укрепилась в этой мысли, и тогда…
Фирзах ещё не продумал хорошенько, что тогда. Низхак здесь, в гарнизоне, Ахара боги знают где – ведь Большой Суд в Большом Городе давно должен был состояться и чем он закончился, Фирзах пока не получил известий. Куда, чтоб их прокляли боги, подевались его рабы и слуги, посланные следить за Ахарой?
Впрочем, зачем убивать Ахару? – подумалось Фирзаху. – Если можно просто её похитить и принудить служить его собственному племени против Эши? Он ведь уже думал об этом. Способов много. Ну а если это даже и не удастся, то охочих до женского тела таких форм на невольничьих рынках среди его соплеменников достаточно. Хотя… как бы он сам хотел сначала объездить эту норовистую кобылку, заставить склониться к его стопам и целовать пыль вокруг них, а потом этими стопами вытереться о её тяжёлые волосы и отшвырнуть, как грязь…
Фирзах тогда не ответил Низхак. Та решила, что он с ней согласен. И радостная, что за свою ревность не получила побоев в очередной раз с возрастающим жаром принялась описывать, что бы она сделала с ненавистной соперницей и как бы её жизнь – вместе с Фирзахом – была счастливой без неё, Ахары. Фирзах слушал её и поражался кровожадности своей нежной подруги. Да, женщины это зло, посланное богами мужчинам за все их грехи. Недаром боги сотворили первую женщину после мужчины, сотворённого из их дыхания, из праха под его ногами. Там они и должны находиться.
Однако, Низхак, всё же, не так проста, как он думал вначале. Возможно, она и глупа. Но её кровожадность, о которой он ещё не подозревал, встревожила его: чего он ещё не знает об этой мерзкой женщине? Что ещё в ней может ему помешать? Он должен добиться своей цели! Он, пятый сын кровожадного вождя от какой-то там наложницы! Он должен прославить своё настоящее имя – имя великого Ицу Кинеа Абоййи, а не жалкую кличку Фирзах, которая всего-навсего обозначает, что он пятый сын вождя. Он должен стать великим! И он станет, во что бы то ни стало!

Глава 39

Он помнил своё настоящее имя. Ицу – по имени рода, Кинеа – по настоящему имени его отца, Абоййи – его собственное имя, не был ни долгожданным сыном, ни любимым. Не был сыном даже одной из каких-нибудь жён своего отца. Он был сыном наложницы – игрушки, взятой в плен во время очередного нападения на соседние племена. Но хорошо, что он был сыном наложницы, а не рабыни: такие сыновья хоть и не становились рабами, но и быть чем-то большим, чем слугой своих сводных братьев, рождённых наложницами, не имели права по законам своей страны. А вот сыновья наложниц… Их судьба была ещё хуже: сыновья законных жён их презирали, а сыновья рабов – не принимали. И таким мальчикам была уготована одна судьба: быть солдатами в личной гвардии своего отца и сводных братьев, рождённых свободными высокородными жёнами. Вожди племени считали, что только родной сын, пусть и от наложницы, лучше другого защитит его от врагов, ради него пожертвует своей жизнью. Им случалось дослужиться до какого-либо небольшого чина. Но командовали ими законные сыновья. И зачастую законный бездельник смыслил намного меньше, чем командуемый им брат, но который был всего лишь сыном наложницы.
Фирзах – это была кличка, означавшая, что он всего лишь пятый сын наложницы. Как Турзах – второй, Шорзах – четвёртый, Дирзах – девятый. Все сыновья носили родовое имя Ицу. И уже никто не помнил, что оно означало. Кто-то говорил доблесть, кто-то – силу, удачу, могущество… Но древний язык, из которого появилось это имя, был забыт. Он растворился в языке галоров, к которым принадлежала страна Фирзаха и его племя. Кинеа было имя его отца (Сапкурит – кличка - на языке его племени означало всего лишь «жестокий воин, убивший всех своих врагов»). И имя это означало «великий правитель». Так назвал его отец, дед Фирзаха. Хотя оснований для этого не было. А имя самого Фирзаха, упоминавшееся после имён главных галоров, было Абоййи, означавшее, всего на всего, прекрасный лицом. Фирзаху не нравилось это слащавое имя. И он предпочитал кличку. До тех пор, пока не получит имя воина, которое прославит сам и которое прославит его в его великих планах. И под этой кличкой он путешествовал по Эши. И именно её созвучие с именем Низхак убедило девушку, что Фирзах – её судьба, что сама Великая Благая Мать послала ей его в утешение всем унижениям и несправедливостям, которые она терпела в школе. Одинокая в своих мыслях о месте женщины в этом огромном мире, в Фирзахе она нашла благодарного слушателя и великолепного любовника.
О дочерях в стране Фирзаха и речи не было: если законная жена рожала дочь, та воспитывалась взаперти лет до 10, чтобы после послужить разменной монетой для своего отца: их выдавали замуж за правителей соседних племён и земель или отправляли туда же наложницами. Дочери наложниц могли попасть в гарем к собственным братьям. И это не считалось противоестественным. Но более предпочтительно было отдавать их в жёны своим советникам или любимым слугам. Мнения женщин, конечно, никто не спрашивал. Это считалось честью, хоть и не имело под собой ничего, кроме обязательств содержать кровь правителя за свой счёт в условиях, к которым она привыкла. Дочери же рабынь были рабынями. Такими же, как все рабыни вокруг, несмотря на свою царственную кровь. Единственное отличие – они жили в доме отца. Поэтому всегда были сыты и относительно одеты. Но любой отпрыск отца, которому она принадлежала, мог в любой момент её продать. Поэтому побои, унижение, насилие в любое время дня и ночи они сносили, успокаивая себя тем, что их не продали в неизвестность.
Фирзах был сыном наложницы. И реальных прав у него ни на какую власть не было. Но он с детства ощущал в себе много больше ума, чем в своих законных братьях. Его отец, который спал и видел, как бы прибрать к рукам территории соседей, не придумывал ничего нового, как выдавать за них своих законных дочерей в надежде, что те родят сыновей, которые принесут ему ту или иную страну на блюде. Но вот уже 28 лет эта мечта не осуществляется: законы в разных странах разные. И законы передачи власти, в том числе. И всё это время власть занимал не тот, кого хотел видеть его отец. Его советники уже 4 года нашёптывали ему в уши, что надо захватить власть силой. Как он захватил власть после смерти своего отца, устранив любого противника, имевшего на неё права. То есть, начать войну. Снова. После такого недавнего и такого разгромного поражения от Эши. Фирзаха злили пустые разговоры. Если хочешь чего-то добиться – делай. А не болтай. Его отец, Сапкурит, был уже стар: ему давно перевалило за 40 лет. И масштабные завоевательные походы, когда он пытался расширить страну, вырванную у своих сводных братьев после смерти отца, в прошлом. Хоть он и продолжал громко призывать к войне и собирал армию. Сладострастие и болезни подтачивали его здоровье. А законные сыновья уже пытались прощупать, кому он отдаст привилегию властвовать после дележа страны между ними, кто будет первым среди равных. Фирзаху же от смены власти было ни холодно, ни жарко, его не любили братья, к нему был равнодушен отец. Поэтому он не особенно рассчитывал на изменения в судьбе. Он хотел изменить её сам.
Поначалу служа у глуповатого сводного брата Шорзаха – четвёртого сына от второй жены – он постепенно забрал все его привилегии и власть себе, оставив того просто как ширму. Ленивый братец, которому больше нравилось есть, спать и кувыркаться с рабынями, был рад свалить свои обязанности на него. И Фирзах постепенно стал сколачивать войско. Из вольноотпущенников, бедняков и сыновей наложниц. Из них он делал осведомителей среди собственных братьев и шпионов за пределами своих племён.
Когда Сапкурит наконец прозрел, он увидел, что в его стране, среди его племён две армии: его и его ленивого сына, в тени которого Фирзах неплохо справлялся с руководством. Что ж, начинать войну можно. Не этого хотел тогда Фирзах. И всё испортил второй сын от пятой жены – хитромудрый и совершенно бессовестный Турзах. Он выдвинул идею, которую внушил в голову Сапкуриту как его собственную, завоевать обширную и богатую страну Эши сейчас же. тем более, говорил он, сделать это будет несложно: у власти одни глупые бабы, которые разбегутся в страхе, как курицы, при наступлении двух армий великого Сапкурита. Ведь послать туда он хотел именно армию Фирзаха. Прошлый позорный разгром Сапкурита был вообще, как бы забыт. А ведь его легко и без всяких усилий разгромили эти самые «бабы», трусость которых сейчас красочно расписывал Турзах. Фирзах прекрасно понял замысел братца – избавиться от него. Но был не столь глуп, чтобы смиренно согласиться. Он не отрицал идеи войны и участия своей невидимой армии в ней. Но напомнил о позорном разгроме, который Турзах старательно обходил в разговорах, и то, что бабы бабами, но страна стоит не один десяток лет. Ещё деды и их родители помнили страну Эши. Поэтому, прежде чем идти в лоб, он предложил сначала выяснить, что это за страна и чем она живёт. При этом, он смолчал, что его «армия» давно уже этим занимается и много чего узнала. И именно поэтому он согласился с решением отца, раздражённого его упорством и решившего его самого послать в Эши, на роль раба купца, чью роль решил взять на себя один из умных военачальников его отца Хабу – Гелала Натори Метек. Он тоже не был в восторге от прямого наступления на границы Эши и прекрасно помнил недавний позорный разгром армии, в которой он воевал. Брат Фирзаха Дирзах – девятый сын от четвёртой наложницы, ещё молодой и восторженный, с радостью захотел сопровождать его в роли слуги торговца. Хоть его и несколько смущало, что старший брат играет роль раба, а он – слуги. Но он слепо доверял Фирзаху и не посмел возражать его планам.
Они много путешествовали по стране сами, много видели, слышали, много узнали. Но то, что узнал Фирзах за последние несколько месяцев стоило всех сокровищ его страны: именно Ахара должна стать самым опасным для него врагом. Ахара и её незаурядный ум.

Глава 40

Пока Низхак несла свою службу в гарнизоне, предаваясь ласкам Фирзаха, в голове которого роились грандиозные планы по покорению Эши через покорность Ахары, сама Ахара ехала для того, чтобы предстать перед Судебным театром Малого Совета в городе.
Пока она и её сопровождающие ехали по дороге, Ахара с любопытством оглядывала бескрайние поля и сады: в эту часть страны она ещё не заглядывала. По дороге она расспрашивала встречавшихся путников о растениях, которые возделывали сёстры-земля, о том, как влияет погода на рост и скорость созревания злаков и плодов, как и где лучше хранить урожай, чтобы его не попортили насекомые и мыши и чтобы он не сгнил к зиме, какие хищники водятся в этой местности, как их приручать или защищаться от них. Многое из того, о чём она говорила с сёстрами-земля, она уже знала от сестёр-отшельниц, с которыми жила в горах. Но иногда, слушая приметы, о которых рассказывали сёстры-охотницы, сёстры-строительницы, сёстры-земля, приметы, по которым строить в одном месте можно – в другом нельзя, какой зверь может попадать даже в примитивные ловушки – а какой обходит самые хитро спрятанные, какие растения надо собирать в самую жару – а какие любят вечернюю прохладу, она удивлялась наблюдательности тех, кто работал на земле.
Сам город после её просторной деревни показался ей слегка тесным и душным: обилие деревянных, а кое-где и каменных зданий гнетуще действовало на девушку, привыкшую к вольному воздуху свободы. Но ещё более её поразило количество людей на улицах: по вымощенным камнями тропам в кожаных сандалиях, деревянных башмаках и обуви, подбитой металлическими пластинками, сновало множество ног, шагали лошади, впряжённые в повозки, перевозившие как женщин в одеждах разных сословий и достатка, так и мужчин-викр. Она видела повозки, гружёные неотёсанными камнями, повозки, перевозившие раскрашенные статуи. Один раз она заметила повозку с копьями и луками, которая едва не перевернулась на повороте. Однако, сестра-возница так ловко держала вожжи, что не пострадала не только поклажа, но и люди, случайно оказавшиеся рядом. Ахара во все глаза смотрела за этим действом: какая ловкая эта сестра-возница! Всё это, а также груз в повозке, заставили Ахару задуматься.
Сами здания вдоль дорог стояли на небольшом расстоянии друг от друга и были окружены травой, деревьями и невысокими заборчиками, обозначавшими боковину мощёной дороги. Просветы между зданиями несколько примиряли с тем, что хоть и невысокие, но дома затеняли дороги. Ахара оглядывала двух-, трёх-, пятиэтажные здания без удивления, словно каждый день видела такие сооружения. Однако даже её невозмутимость была поколеблена изящным зданием в семь этажей, стоявшем в центре города. В этом здании и заседал Малый Совет. Белоснежное сооружение, казалось, стремившееся ввысь, с острыми крышами и шпилями на них, колоннами, галереей на уровне третьего этажа, по которой медленно ходили сёстры и матери, арками на уровне пятого этажа было украшено яркими рисунками из жизни эши. Краски были такими сочными, что, казалось, их нанесли только что. Ахара рассматривала невиданное ею доселе здание, признавая мастерство как художников и архитектора, так и тех, кто создавал краски.
Однако долго удивляться этому сооружению Ахаре не пришлось: её подвезли к дому временного содержания до суда, который должен был состояться на следующее утро. Этот дом, как и некоторые здания города, был из неотёсанных камней, настолько плотно подогнанных друг к другу, что между ними было сложно просунуть нож, как и расшатать сами камни. Однако внутри это мрачное сооружение было уютнее, чем подобное в деревне Ахары: окна хоть и располагались выше её роста – под самым потолком и были зарешёченные, но они были больше и давали больше света и воздуха в комнату, где находилась Ахара. Вместо валунов, служивших столом, стулом и постелью, Ахаре предоставили деревянную просто и грубо сработанную мебель, а также толстую шерстяную подстилку, чтобы ей было удобнее лежать. Ужин хоть и был прост и скуден, но довольно сытен и вкусен.
Без недовольства, лишних слов и претензий Ахара приняла новое место своего пребывания, как и всё, что она принимала до этого. Будучи в полном спокойствии, она, не торопясь, поужинала. Новые мысли, пришедшие в её голову по дороге, тоже следовало обдумать. И после долгих размышлений и краткой, но горячей молитвы Великой Благой Матери она легла спать со спокойной совестью человека, уверенного в себе и своих действиях. Завтра у неё очередной тяжёлый день, и она должна была быть уверенной, спокойной, с хорошо работающей головой.

Глава 41

Утром Ахара проснулась если не хорошо отдохнувшей, то в спокойствии и уверенности в собственной правоте. Однако лёгкое беспокойство, всё же, посещало её: в деревне, где её многие знали, несмотря на долгое отсутствие, её репутация играла ей на руку. Здесь же, среди неизвестных людей надо было приложить усилия, чтобы убедить в своей правоте и важности того, что Ахара знала, узнала, что могла сделать и предложить.
Сам суд, к удивлению Ахары, прошёл быстро. Под охраной сестёр-стражниц её провели в большой мрачный зал, располагавшийся в том самом здании, которое так заинтересовало её вчера. Округлое помещение со стенами, уходящими в невообразимую высь, где-то наверху имело отверстие. В результате в самом зале царил полумрак. Проезжая вчера мимо, Ахара даже не догадывалась о том, что такой суровый зал может быть в том белоснежном сооружении, которое произвело на неё благоприятное впечатление вчера. Сестра-защитница, сопровождавшая Ахару, пояснила, что подобная архитектура зала Суда была для того, чтобы, глядя на лица, не поддаться эмоциям и жалости и остаться беспристрастной, следуя лишь закону. Ахара кивнула.
Внутри зала в центре стояли матери-судьи со стопкой глиняных табличек в руках, напротив них предстояло стоять Ахаре. Справа от неё было место матери-обвинительницы, слева – матери-защитницы. За матерями-судьями стояли матери-наблюдательницы. Остальные, не имевшие отношения к суду, стояли позади Ахары, нервно перешёптываясь. Когда в зал вошла сестра с небольшой доской и глиняными табличками, шепотки стихли. Подняв над головой металлический колокольчик, она помотала рукой, вызвав мелодичный звон, разнёсшийся эхом по всему залу.
- Я сестра-писец, - обратилась та ко всему собранию. – Я обязана записать всё, что здесь будет происходить. Чтобы матери-судьи и матери-наблюдательницы могли объективно оценить тяжесть вины и назначить справедливое наказание, или объявить о невиновности.
Она помолчала, чтобы её слова отложились в головах окружающих.
- Это, – она указала на матерей-судей, – матери-судьи. Они выслушают всё, что можно будет сказать, и вынесут решение. Это, - она указала на матерей-наблюдательниц, – матери- наблюдательницы. Они будут только смотреть за тем, чтобы всё было честно и по закону. Это, - она указала на женщину справа от Ахары, – мать-обвинительница. В её задачу входит озвучить твою вину, представить доказательства, свидетелей и требовать наказания. Это, - она указала на женщину слева от Ахары, – мать-защитница. В её задачу входит одно: защитить тебя. А это, - она возвысила голос, указывая на Ахару, - обвиняемая на сегодняшнем суде.
Она снова помолчала. Когда эхо её голоса стихло, она снова позвонила в колокольчик.
- На сегодняшнем суде обвиняется ученица школы эши Ахара. Её обвиняют в том, что, не предупредив никого, не объясняя причин, она покинула школу и отсутствовала четыре с половиной года. Её обвиняют в пренебрежении правилами и законами эши, неуважению к эши, унижению эши. Суд, прошедший в деревне по инициативе Совета школы, пришёл к решению направить обвиняемую на рассмотрение к нам, поскольку возникли сомнения как в вине Ахары, так и в применении к ней наказания. Далее я смолкаю и отдаю слов тем, кому есть, что сказать.
И сестра-писец села на пятки у ног матерей-судей и достала твёрдую костяную палочку, приготовившись писать.

Глава 42

Мать-обвинительница произнесла целую речь, приведя в доказательство слова Низхак. Сверяясь с глиняными табличками, она озвучила слова других сестёр, которые говорили, что Ахара действительно покинула школу. Её речь была короткой, поскольку она просто повторила то, что уже говорила на судебном театре над Ахарой в деревне. Ахара стояла спокойно. Хотя ей очень хотелось затолкать обратно лживые слова Низхак той в горло: постоянное повторение лжи начинало её раздражать. Ахара молчала, упорно глядя в точку между головами матерей-судей. Она и не думала оправдываться: во-первых, для её защиты у неё была мать слева, а во-вторых, это уже было и было занесено в таблички, которые сейчас держали в руках матери-судьи.
Когда мать-обвинительница закончила, заговорила мать-защитница. Она говорила дольше. В доказательство лжи Низхак она приводила слова сестёр и матерей школы. Она даже цитировала слова рабов и викр, которые были занесены на глиняные таблички в ходе разбирательства перед судебным театром, но которые не были озвучены, потому что были уж очень скандальны и вызывали стыд у тех, кто знал Низхак лично. Здесь же перед беспристрастным судом утаивать скандальные подробности не было нужды. Не раз её речь прерывалась удивлёнными возгласами свидетелей суда, и сёстры-стражницы не один раз выступали вперед, давая понять, что дисциплина нарушается и надо быть хладнокровнее.
В заключение своей речи мать-защитница эффектно вытащила на всеобщее обозрение большую и тяжёлую холщовую сумку Ахары и медленно доставала из неё вещи, объясняя их значение. Своё выступление она закончила после паузы эффектной фразой:
- Так должно ли наказывать ученицу эши, чей ум так желает знаний? Так пытлив? Должно ли наказывать за то, что ученица хочет сделать нас лучше? Сильнее? Разве её вина в том, что в школе она не нашла того, что искала? Её любознательность, трудолюбие, умение сносить наказания, изобретательность и ум – разве не такой должна быть истинная эши?
Ответом был невнятный гул: матери-судьи совещались между собой, а те, кто присутствовали в качестве зрителей, обсуждали то, что услышали.
Наконец одна из матерей-судей подняла руку. Разговоры затихли.
- Мы собрались, чтобы судить сестру Ахару, - начала она. – Если её обвинения основаны на лжи, лгунья будет осуждена и наказана… - За спиной Ахара услышала судорожный вздох. Мать-обвинительница открыла было рот, чтобы что-то сказать, но мать-судья продолжила: - Сейчас мы не можем вынести окончательного решения – вопрос оказался очень серьёзным…
В это время одна из матерей-наблюдательниц вышла вперёд. Мать-судья замолчала.
- Матери и сёстры, - начала мать-наблюдательница. – Дело очень противоречиво. Таких ещё не было. Поэтому для его решения не годится просто сказать: виновна или невиновна. В связи с этим я прошу матерей-судей отправить обвиняемую на Большое Судилище в Большой Город. Большой совет сам рассмотрит это дело, и вместе с матерями-судьями вынесет приговор.
Матери-судьи снова тихо заговорили. К ним присоединились мать-обвинительница и мать-защитница. Ахара не стала вмешиваться, предоставив каждому заниматься своим делом, а событиям идти своим чередом. Она лишь с удивлением посмотрела на мать-наблюдательницу. Но, оказалось, та ещё не закончила.
- Что же касается сестры, которую обвинили во лжи, до тех пор, пока не будет доказала правдивость или лживость её обвинений, её слова для доказательства вины сестры Ахары ничто. И обвинения в неуважении и унижении эши пока рассматриваться не будут. Остальные обвинения будут рассмотрены матерями-судьями.
И в полной тишине она отошла к остальным матерям-наблюдательницам.
- Если больше никто не хочет говорить, то матери-судьи оставляют решение о вине или невиновности сестры Ахары на рассмотрение Большого Совета. На сегодня это последнее слово.
Она обвела глазами женщин. Вперёд вышла мать-защитница.
- Уважаемые матери и сёстры. Обвинения против сестры Низхак были рассмотрены на судебном театре, её вина доказана, наказание ей было определено. В данный момент она находится в услужении гарнизона сестёр-защитниц в пустыне.
- В таком случае, - встряла мать-судья, - рассмотрение дела против сестры Низхак не будет, а её слова, как сказала мать-наблюдательница, не будут учтены как слова обвинения. И по решению Большого Совета могут быть как учтены при рассмотрении дела, так и исключены из этого.
В свою очередь, обведя глазами женщин, она медленно направилась к выходу. За ней потянулись матери-наблюдательницы и матери-судьи. Ошеломлённая Ахара не двинулась с места.

Глава 43

- Ну, что же ты? – спросила мать-обвинительница, подходя к ней и криво улыбаясь. – Ты сумела устроить переполох не только из своего побега, но и из возвращения.
- Что?.. – начала Ахара, но тут к ней подошла мать-защитница.
- Ты едешь в Большой Город. Тебя будет судить сам Большой Совет.
Ахара молчала, склонив голову. Она предполагала, что так может получиться, но не хотела шумихи вокруг себя. Она хотела услышать заслуженное наказание и терпеливо его нести. Она даже успела забыть, что Низхак тоже была осуждена, и теперь несёт наказание.
- Ну же! – нетерпеливо подначивала мать-обвинительница, кусая губы. – Радуйся! Ты едешь в Большой Город! Мало кому из живущих вообще доводится выезжать за пределы своей деревни. А ты теперь знаменитость!
- Я этого не хотела, - хмуро сказала Ахара. – Но почему нельзя было меня просто осудить и наказать? – спросила она, поднимая взгляд на мать-обвинительницу. – К чему меня куда-то ещё везти?
- Видимо, ты произвела впечатление на матерей-наблюдательниц, - ехидно произнесла та, - раз за столь короткое время они успели получить такой приказ о тебе.
Она окинула Ахару недовольным взглядом и хотела ещё что-то сказать. Но махнула рукой и вышла.
- Ты к себе несправедлива, - сказала мать-защитница, приобняв Ахару за плечи. – Да, ты виновна, что сбежала и нарушила правила. Но ты принесла с собой новые знания. Поэтому матери-судьи и не знали, какое решение принять.
- Но обвинения в неуважении и унижении эши – это же неправда! – воскликнула Ахара, приходя в себя. – Да, я пренебрегла правилами, но даже Низхак я никогда не унижала, хотя. Видит Великая Всеблагая Мать в моём сердце, мне бы очень хотелось иногда побить её от души!
- И было бы зря, - серьёзно сказала мать-защитница. – Сама же знаешь, какое наказание для эши, которая не уважает других эши.
- Изгнание в пустыню, - пробормотала Ахара, опустив голову.
- Вот именно. Не служение в гарнизоне, а просто изгнание в пустыню, где ты можешь умереть. Хотя, - она лукаво улыбнулась, - не сомневаюсь, ты бы и в пустыне выжила. Нашла бы дорогу к людям.
- Но к эши мне было бы возвращаться запрещено, - хмуро сказала Ахара.
- Да, - помрачнев, ответила мать-защитница. – Но эти обвинения пока рассматриваться не будут: состоявшийся суд над Низхак сделал её слова ничего не стоящими.
- Низхак? – Ахара вскинула голову. Она и забыла о ней…
- Да. Решение на судебном театре в отношении Низхак определило её наказание. Но Большой Совет должен знать всё. Если он решит, что слова Низхак нельзя принимать как правду, то обвинения в неуважении и унижении будут с тебя сняты. Если нет… - Она многозначительно замолчала.
- Она лгала, - твёрдо сказала Ахара.
- Я надеюсь, что Большой Совет решит также. Решение о наказании Низхак принято, она его несёт. Но Большой Совет может и пересмотреть это решение и назначить другое.
- Меня это не волнует, - прервала её Ахара. – Каждый несёт наказание за свои проступки. Если она была так глупа, что клеветала на меня, она уже наказана. Это только справедливо. А я понесу своё наказание.
- Оно может быть суровым, - предостерегла мать-защитница.
- Каким бы оно ни было – оно заслуженно.
Мать-защитница кивнула.
- Пойдём. – Она прикоснулась к руке Ахары. – Тебе надо собраться для отъезда.
Не задавая вопросов, Ахара кивнула и пошла к выходу.
Согласно законам эши, в Большой Город на Большой Совет Ахара должна была ехать одна под присмотром четырёх сестёр-стражниц и трёх сестёр-наблюдательниц. Матери обвинительница и защитница поедут отдельно от неё. Также как и возможные свидетели. Но поскольку настали неспокойные времена, число сестёр-стражниц увеличили до пяти и, на всякий случай, приставили викр. Правда, охранять стражниц с обвиняемой или следить им за викрами никто не стал пояснять.

Глава 44

Ясное голубое небо без тени облачка раскинулось над жёлтой до белизны бескрайней пустыней. Только барханы привносили разнообразие в этот унылый, несмотря на солнце, пейзаж, да редкие островки зелени вдали, казавшиеся призрачными в этом царстве песка. Воздух дрожал от поднимающегося к небу жара, и казался таким плотным, что его хотелось потрогать. Тишина и покой царили в этом странном царстве всесжигающего солнца.
Назхак, закутанная в толстый халат с широкими рукавами и льняной платок, закрывавший ей лицо от обжигающего песка, оставляя открытыми только глаза, вышла за ворота белой каменной крепости, казавшейся лишней среди жёлтого песка и барханов, неся на плечах верёвку с деревянными вёдрами и придерживая огромную корзину у бедра. Несмотря на утро, солнце уже припекало спину. Девушка тяжело вздохнула: она заранее пожалела себя, представив, как по этой жаре она добредёт до островка зелени посреди пустыни, как будет на солнцепёке искать и рвать нужные травы, взрезать кактусы ради их нежного и терпкого сока, наполняя кувшины, скрести кору пальм для окраски тканей, как будет наполнять вёдра в большом озере и как понесёт всё это обратно. Больше всего хлопот ей доставляли вёдра: огромные и тяжёлые они так и норовили выскользнуть из её рук. А ведь потом ещё надо будет постирать бельё половины гарнизона и отвести коров на чахлый лужок посреди крепости на выпас, да не забыть покормить свиней и вычистить стойла. А также приготовить очередной обед или ужин. Каждое утро Низхак ходила к оазису за водой: считалось, что она обладает целебными свойствами. Для ежедневных нужд использовалась вода из колодца крепости. И, конечно, Низхак не одна занималась хозяйством, прислуживая сёстрам-воинам. Но ей казалось, что вся самая сложная и тяжёлая работа достаётся именно ей. Не о такой жизни она мечтала для себя! А всё по вине Ахары! Если бы не эта гордячка!.. В который раз думая о бывшей подруге, Низхак наливалась злостью. Ну вот почему ей не сиделось в своих горах? Или почему она в этих горах не свернула себе шею? Зачем вернулась в школу? Без неё Низхак была лучшей: лучшей ученицей, лучшей хозяйкой, лучшей подругой, самой красивой девушкой с самым лучшим характером! И неважно было то, что так считала она и всего несколько сестёр. Но Ахара вернулась. И попала под суд. Но вместо справедливого и законного суда с последующим законным же унизительным и позорным наказанием, суду подверглась Низхак и получила назначение сюда, на задворки страны Эши, где днём жуткое пекло, а ночью столь же жуткий, но холод. Где, сколько видит глаз за главными воротами – это песок. Горы песка. Единственное разнообразие – это оазисы. Самый ближайший тот, к которому каждые два-три дня ходила Низхак за водой, травами, соком и корой. Где почти в одиночестве могла отдохнуть в небольшом доме из нескольких затенённых комнат, доме, где останавливались караваны и где отдыхали торговцы и погонщики. Он стоял рядом с дозорной башней, в которой на карауле находилась сестра-дозорная, сменявшаяся каждый день. Вторая проживала в самой первой от входа комнате дома – просторной и удобной. Каждые четыре чеса они менялись местами, чтобы не утомить глаза и не терять бдительность. И каждые сутки им на смену приходили две других сестёр-дозорных.
С дозорной башни оазис был виден как на ладони. Зелень деревьев и травы, кристальная чистота голубого озера резко контрастировали с безжизненным песком вокруг. Также с дозорной башни оазиса можно было видеть крепость и высокую охранную башню внутри неё, и подать знак, если вдруг сестре-охраннице в дозорной башне оазиса покажется, что к крепости движется враг. Всё это внутри – мало развлечений, но возможность передохнуть от рутины работы в крепости. А внутри самой крепости – каждодневный тяжкий труд. Добро бы ещё это было заслуженным наказанием – но нет! Эта заносчивая завистница сумела выставить себя на судебном театре жертвой, первопроходцем, учёной, экспериментатором и бог знает кем ещё! Что она говорила матерям-судьям в школе, в городе и в Большом Городе, Низхак так и не удалось узнать. Но вместо позорного и унизительного наказания в школе Ахара отправилась в Большой Город. А Низхак…
Низхак поправила верёвку с вёдрами на плечах и корзину на бедре – вот оно, её наказание! А за что? За то, что всегда следовала букве закона, всегда соблюдала правила и указания старших. Но её принципиальность только отталкивала от неё других сестёр. Да и старшие сёстры и матери-наставницы смотрели на неё с подозрением, ожидая подвоха. А когда Ахара вернулась, Низхак не стало житья: постоянно видеть перед собой пример того, чего сама Низхак не могла добиться, было выше её сил. Нетривиальное обаяние Ахары привлекало к ней людей. Её грубоватое очарование и искренность растапливало сердца даже самых суровых. Мужчины исходили слюной, видя её статную, рослую фигуру воительницы. Волосы, за которыми Ахара никогда специально не ухаживала, всегда блестели и переливались, струясь тёмным водопадом по её спине. Водопадом, искрящимся рыжеватыми всполохами. Знания давались Ахаре как будто играючи, а умения – без усилий и напряжения. И Ахару любили. Не терпели, как Низхак, а именно любили. Матери и сёстры-наставницы всегда относились к ней по-доброму. И у Ахары всегда было много подруг. Словом, она была для Низхак бельмом на глазу, занозой в ладони, ноющим зубом. Причём сама Ахара как будто этого не замечала. Она всегда отталкивала Низхак. И та не понимала почему.
И теперь, когда Ахара прохлаждалась неизвестно где, Низхак работала на самых тяжёлых работах в этом богами забытом месте. А за что? Только за то, что строго следовала правилам. Проклятая Ахара! Как же Низхак её ненавидела!

Глава 45

Дойдя до входа в оазис, Низхак сбросила корзину и верёвку с вёдрами на землю и, усевшись рядом, дала себе возможность немного отдохнуть. Всё-таки она половину дня чистила лошадей в конюшне крепости – имеет право на отдых. Толстый халат и высокая кожаная обувь защищали её от обжигающего песка.
Через некоторое время Низхак медленно поднялась, лениво подобрав вёдра и корзину с кувшинами, и направилась к озеру. Там она снова сбросила ношу на влажную землю. Если бы она могла, она бы разбила вёдра, кувшины и корзину на мелкие щепки и черепки. А самым острым перерезала бы шею ненавистной «подруге»…
- Прекрасная госпожа, не дашь ли мне напиться? – вдруг услышала она мужской голос.
От неожиданности Низхак дёрнулась, и одно из вёдер выскользнуло у неё из рук, не устояв на земле, куда она поставила его после того, как наполнила водой. Чьи-то загорелые руки ловко подхватили его, не дав пролиться уже набранной воде. Низхак смотрела, как молодой мужчина, чья голова была замотана тюрбаном так, что не видно было его лица, и одетый в легкую льняную рубашку, резко контрастировавшую с его кожей цвета топлёного молока, ловко опрокинул второе ведро в озеро и как без особого напряжения вытащил его полным. То, что смогла увидеть Низхак, показалось ей красивым. Торс незнакомца был торсом атлета: под рубашкой перекатывались рельефные бугры мышц. Крепкие стройные ноги в льняных штанах выдавали в нём человека, который много передвигается пешком. Низхак перевела взгляд на голову: из-под тюрбана выбивались густые прямые волосы цвета еловой смолы, падавшие на странно светлые глаза. Низхак, живя среди эши, редко видела такой цвет. Она поневоле залюбовалась и тут же представила себе, что тюрбан скрывает прекрасное лицо полубога – ведь не может же быть безобразным лицо, если тело столь прекрасно!
Почувствовав, что его разглядывают, молодой мужчина повернул к Низхак лицо и медленно, глядя в её глаза, размотал тюрбан. Теперь, когда он не скрывал его голову, Низхак едва удержала восторженный крик: высокий лоб, орлиный нос, тонкие губы, волевой подбородок и пронзительные глаза, которые, казалось, раздевали её. Низхак ещё ни у кого не видела таких глаз: тёмно-серые, как грозовая туча с зеленью цвета мокрой травы. Они как будто смотрели ей в душу. А от того, как этот незнакомец разматывал свой тюрбан, по телу Низхак пробежала волна сладострастия и разлилась истома. Уже несколько недель, как Фирзах уехал вместе со своим господином по делам торговли, и Низхак не могла удовлетворить свою страсть так, как хотела, поскольку женщины в крепости её не прельщали, рабов до ответственного задания охранять границы Эши не допускали, а викры, показывавшие свою политическую неустойчивость, просто не отправлялись сюда, чтобы не было соблазна открыть границу врагу. И мужчины в крепости оставались одни и те же. Разнообразие вносили только караваны торговцев с множеством самых разных мужчин. Но они долго не задерживались. Поэтому Низхак уже не один день маялась без мужской ласки. И нынешний мужчина, несмотря на всю, как она думала, любовь к Фирзаху, пробудил у неё такие фантазии, что она невольно облизала губы, разглядывая его могучую шею, переходившую в рельефный торс, скрытый рубашкой, и всё это заканчивалось ниже, не слишком скрытое широкими штанами.
Незнакомца передёрнуло от отвращения при виде неприкрытой похоти. Но он сдержался, прикинувшись смиренным и кротким рабом сурового хозяина.
- Прекрасная госпожа позволит мне помочь ей? – спросил он, робко улыбаясь.
Низхак быстро подняла глаза от средоточия штанов незнакомца и наткнулась взглядом о его улыбку. При виде этой улыбки сердце Низхак забилось сильнее, и она неловко кивнула.
- Почему ты зовёшь меня прекрасной госпожой? – спросила она. – В этой пустыне я всего лишь служанка при сторожевой крепости.
Молодой мужчина вытащил полное ведро из воды и поставил на землю. Затем, удивлённо глядя на Низхак, он ответил:
- При виде твоей красоты я решил, что ты богиня утренней росы или цветов. Ты так прекрасна, что не можешь быть простой служанкой. Ты весна, ты богиня Луны! Богиня утра! Утренней зари! Зачем ты шутишь над глупым рабом?
Видя его расстроенное лицо, у Низхак защемило сердце. Робко дотронувшись до его руки, она ответила:
- Но я правда всего лишь служанка. Я прислана сюда в наказание делать всю грязную и тяжёлую работу.
- Что же такого могла совершить богиня утренней зари, что презренные люди послали её так наказать? – возмущённо воскликнул молодой мужчина.
Низхак вздохнула. Обида снова всколыхнула всю горечь со дна её души. И она, не сдержавшись, заплакала, сбивчиво рассказывая всю свою жизнь. Ей не приходило в голову, что говорила она это совершенно незнакомому человеку, мужчине, рабу. Раз начав, она не могла остановиться.
А молодой мужчина внимательно слушал её рассказ. Его глаза цепко следили за выражением лица девушки, её жестами, а ухо чутко прислушивалось к интонации. В нужных местах он возмущённо вскрикивал или сочувственно охал. Его не удивило, что Низхак даже не спросила его имени – он знал, как он действует на глупеньких девушек.
Внимательно слушая, он запомнил имя Ахара. Некоторое время назад при других обстоятельствах и в совершенно другой местности от посторонних и незнакомых людей он уже слышал упоминание о девушке, о которой много говорили из-за её побега из школы. Ещё тогда он сделал вывод, что это очень нетривиальная девушка. Умная, любознательная, да ещё может что-то изобретать. Запомнив это имя тогда, он решил позже разузнать побольше о столь странной женщине. И сейчас счастливый случай свёл его с девушкой, которая близко знала Ахару и могла много о ней рассказать. И также, как Фирзах, он подумал о том, что такая неординарная личность очень бы пригодилась его стране Ле-Муну. Но в отличие от Фирзаха, он не был сыном вождя – ни законным, ни незаконным – и принимать решения он не мог. Но решил при первой же возможности передать весточку на родину, чтобы его повелитель принял решение по поводу Ахары. Выкрасть её было бы главным шагом к победе над проклятой Эши.

Глава 46

А Низхак, устав жаловаться, стенать и проклинать, захотела другого, и с разговоров о своих обидах на несправедливый мир и несчастную Низхак в нём, она, пожирая глазами незнакомца, стала расспрашивать о том, кто он таков, откуда пришёл, что делает здесь. При этом она сначала несмело, потом всё более настойчиво гладила его руки и плечи. Мужчине было неприятно такое бесстыдство, но ради того, чтобы узнать побольше, раз довелось встретить такую болтливую женщину, он терпел жадные прикосновения Низхак. Пока её ласки не стали уж совсем смелыми. Тогда очень мягко, стараясь сдержать свой гнев подобным поведением женщины, он отстранил её руки и подхватил вёдра, про которые Низхак успела забыть. Про корзинку, в которую она должна была нарвать трав в оазисе, наполнить соком кактусов и корой пальм, Низхак забыла ещё быстрее, чем про вёдра: ведь сильные руки незнакомца, которыми она всё это время любовалась, не держали её в руках, как верёвку с вёдрами. Поэтому, пригладив волосы и бросая страстные взгляды на незнакомца, она предоставила ему нести свои вёдра, направляясь к выходу из оазиса. Там, где земля сменилась песком, молодой человек попросил её подождать, пока он переговорит со своим хозяином. С видимым сожалением Низхак отпустила пленившего её молодого незнакомца. А тот, поставив вёдра на землю, скрылся за ближайшими деревьями. Тут только Низхак вспомнила о корзине и вернулась к озеру. Там она быстро нарвала первые попавшиеся травы и вернулась к вёдрам, решив, что сёстры сегодня обойдутся без сока кактусов и коры пальм.
Незнакомец тем временем подошёл к небольшому дому, который был построен на этом клочке суши как временное жилище для путешествовавших по пустыне. Том самом, где жила стражница, охранявшая оазис. Сейчас она находилась на дозорной башне и прекрасно видела и Низхак, и незнакомца. Достав глиняную табличку, она начертала несколько знаков на пока ещё мягкой от солнца глине. При смене караула она отдаст свои наблюдения матери-хранительнице крепости.
А молодой незнакомец вбежал в дальнюю затенённую комнату. Там он, упав на пороге на колени и целуя землю у его ног, обратился к хорошо одетому крупному и бородатому человеку.
- Благословенный Тамуба Гёллу-Хиппа Урги-Тащуб, да снизойдет на тебя великая милость богов! Да будет тебе даровано великое счастье долголетия и здоровья! Да будет у тебя много жён, лошадей и верблюдов! Да пусть закрома твои ломятся от золота!
- Хватит, Паргуватта-ккар, - дёрнув ногой, сказал бородач. – Где ты был так долго?
Молодой человек встал с колен и сел на пятки у ног бородача.
- Знаешь ли ты, Тамуба, где мы находимся? – спросил он.
- Что за наглый вопрос от слуги, Паргуватта-ккар? Конечно, знаю. Мы на границе с проклятой страной Эши.
- А знаешь ли ты, что в этой пустыне есть их форпост? – спокойно спросил молодой мужчина. - Границу охраняют женщины. И это место не считается лучшим среди воинов. Сюда ссылают в наказание. Потому что эти глупые женщины считают, что пустыня сама себя охраняет.
- Всё это я знаю и без тебя, - нетерпеливо сказал бородач. – Я торговец, я знаю многое из того, что тебе, сыну мелкого военачальника, никогда не узнать и не понять. Ты не ответил, наглец, где ты был так долго и что делал?
- Я беседовал с одной эши. И узнал много интересного, - задумчиво сказал молодой человек, глядя куда-то в пространство.
- С кем ты беседовал? С эши? – Бородач встревожился. – Что здесь делает эта колдунья? Она хочет отравить воду в оазисе? Уничтожить дом, где мы отдыхаем после долгих переходов по пустыне?
- Нет. Она просто набирала целебную воду из здешнего ручья и попутно рвала лечебные травы. – Молодой человек внимательно посмотрел на бородача.
Тот немного успокоился. Он поёрзал среди своих подушек, устраиваясь удобнее.
- И что же она тебе сказала, что ты так долго отсутствовал, Паргуватта-ккар?
- Помнишь, мы слышали разговоры о какой-то эши, которая сбежала из школы?
- Помню. Ты ещё почему-то очень интересовался, кто это и где живёт.
- Так вот. Здесь я встретился с её подругой, которая её люто ненавидит. От неё я узнал подробности того, что это за женщина, в чём её вина, почему она сбежала из школы и о том, что её судили, когда она вернулась.
- Глупость какая-то. Зачем судить неразумную девчонку, которая сбегает с уроков? Высечь розгами и посадить под замок в подвале. Вообще не понимаю, зачем девчонкам учиться? Достаточно того, чтобы она умела разделать ягнёнка, приготовить огненный напиток, держать дом в чистоте, рожать детей и доставлять удовольствие на ложе. Для остального женщины не нужны. Их глупость раздражает, их постоянная болтовня выводит из себя, а страсти к побрякушкам и нарядам просто бесят. Ненужные существа.
- Я согласен с тобой. Однако эта женщина по недосмотру богов одарена тем, что следовало бы подарить мужчинам.
И он вкратце пересказал то, что услышал от Низхак, опустив её клевету и жалобы.
Сначала бородач слушал, удивлённо подняв брови. Но чем дальше он слышал рассказ, тем большее веселье его одолевало, и когда молодой человек закончил, бородач от души расхохотался.
- Сроду не слышал подобной сказки! Чтобы так вела себя женщина – да ты просто решил пошутить надо мной!
- Я не шучу, - серьёзно сказал молодой человек. – Более того, я хочу проводить Низхак в крепость, чтобы своими ушами услышать от этих мерзких и глупых женщин подтверждение её слов. К тому же, свой человек в крепости никогда не помешает.
Бородач, перестав смеяться, грозно посмотрел на него.
-   Ты не мой раб, Паргуватта-ккар, я не могу тебе приказать мне повиноваться. Но ты мой слуга. Отпускать тебя я не хочу. Но мне и самому интересно, что скажут эти бабы на подобную сказочку. Надо же! Женщина, которая изобретает! – И он снова рассмеялся.
- Так я иду? – спросил молодой человек поднимаясь.
- Да убирайся уже! – вскричал бородач, швыряя в него подушкой.
Молодой человек ловко поймал её и мягко положил у ног бородача. Затем неторопливо вышел.
- Боги, видимо, хотят наказать нас, раз разбрасываются своими дарами среди всяких девок, - пробурчал он, и откинулся на подушки.
-
Глава 47

Молодой человек легко добежал до места, где оставил Низхак. Та встревоженно ждала его и встретила попрёками. Молодой человек удивлённо посмотрел на неё.
- Прекрасная госпожа, я не понимаю твоих слов. Я не хозяин себе, я раб. И должен повиноваться купившему меня. Иначе меня ждут палки и кандалы. За что ты на меня злишься?
Низхак прикусила язык. Она упрекает этого красавца, хотя даже имени его не знает.
- Прости меня, - покаянно произнесла она, опустив голову. – Просто я так одинока, что не умею говорить с людьми. Меня все всегда предавали и использовали. А твои слова для меня так неожиданны, так приятны. Ты первый человек, который заговорил со мной за целый год.
Конечно, Низхак лгала. Целый год, живя в крепости, она ежедневно общалась с сёстрами-стражницами, сёстрами-воинами, викрами и рабами. Использовали её только в качестве прислуги – для этого она и была направлена в крепость, таково было её наказание. Предательство же было только с её стороны – когда она жаловалась на сестёр в школе. Но сама Низхак считала это правильным. Об одиночестве речи тоже не шло: своё свободное время Низхак делила с мужчинами в их комнатах или в своей собственной. А неумение говорить с людьми – в этом, возможно, она была права. Потому что так и не снискала себе ни уважения, ни любви, ни хотя бы зависти.
Молодой человек с сомнением посмотрел на её склоненную голову, но промолчал.
- Как же зовут такого красивого, сильного, могучего и доброго мужчину? – помедлив, спросила Низхак, ощупывая его бицепсы. Молодой человек невольно вздрогнул от омерзения. Но тут же взял себя в руки: он должен играть роль раба, раз сам себя так назвал.
- Моё имя Ккар, что в моей стране означает «слуга». Мои родители верили, что когда-нибудь я перестану быть рабом и стану слугой великого человека.
- А моё имя Низхак. На родине моей матери это означало «нежный цветок».
- Это имя тебе подходит, - заметил Паргуватта-ккар. – Но разве твоя мать родилась не в Эши?
- Нет, Ккар. Она пришла из других земель.
За разговором Паргуватта-ккар поднял верёвку с вёдрами и направился к выходу из оазиса. Низхак пошла рядом с ним, сочиняя очередную небылицу. На этот раз о жизни своей матери и причинах, которые заставили её прийти в Эши. То, что рассказывала ей мать в детстве, казалось ей скучным и неинтересным. Поэтому она давно уже придумала себе иную историю своего появления в Эши. Сама она не помнила ни то место, где родилась, ни то, как и где жила. Вся её жизнь, которую она помнила, прошла в Эши. Но, несмотря на это, она так и не стала своей ни среди учениц школы, ни среди матерей и учительниц. И сейчас, выдумывая свой мир, она в первый раз рассказала свои фантазии. Поскольку в Эши прекрасно была известна история её матери и их появления в стране.
Паргуватта-ккару было мало интересно то, что говорила о себе Низхак. Его интересовала Ахара. В войне, которую его племя собиралось вести со страной Эши, подобный трофей был бы незаменим. То, что Ахара может отказаться предоставить свои таланты на службу врагам, Паргуватта-ккару даже не приходило в голову. Как все мужчины, он считал, что для женщины его слово – непреложный закон, и иметь своё мнение для женщины непозволительно и противоестественно. Собственно, также думал и Фирзах, когда присутствовал на судебном театре. Скоро будет год, как он куда-то уехал, и Низхак не получала от него известий. И уже успела забыть его мягкие тёмные локоны, чёрные глаза и тёмную кожу. Но Великая Благая Мать сжалилась над своей дочерью и послала ей нового прекрасного мужчину – Ккара, который услаждал её слух многословными красивыми словами, которые так льстили Низхак и ласкали её самолюбие. Идя в сторону крепости, она с нетерпением ожидала, что он не вернётся назад, а зайдёт отдохнуть в её комнату. И останется с ней на ночь.
Паргуватта-ккар прекрасно видел по лицу Низхак её мысли. Он был бы не прочь сорвать этот цветочек, но вовсе не для того, чтобы доставить наслаждение Низхак. Он собирался повыспрашивать в крепости об Ахаре. Предложенное Сапкуритом объединение племён, чтобы всем скопом одолеть Эши, пока ещё не состоялось, поскольку и Сапкурит, и владетель Ле-Муна каждый хотел заполучить себе эту диковинку Ахару и заставить служить себе. Зная от торговцев своего племени, что незаконный сын Сапкурита Фирзах путешествует по Эши, собирая сведения обо всём на свете, Паргуватта-ккар был уверен, что имя Ахары не прошло мимо его внимания. А зная о его хитроумии, Фирзах вполне мог воспользоваться талантами девушки, и тогда в объединении племён не было нужды. Хотя, с другой стороны, подумал Паргуватта-ккар, одна женщина, как бы талантлива она ни была, не может победить в войне. Это просто глупо. К тому же, все эти таланты могут быть сильно преувеличены. И именно поэтому надо было всё проверять самому.

Глава 48

А Низхак, нагрузив нового знакомого вёдрами с водой и корзиной с травами и пустыми кувшинами, весело щебетала, идя рядом с ним по пустыне от оазиса к крепости. Она не обращала внимания, что Ккар больше молчит, погружённый в свои мысли, и если отвечает ей, то невпопад, но с энтузиазмом, прикрывая неверные ответы лестью, цветистым похвалам девушке и многословным сочувствием. Низхак слышала то, что хотела слышать, и это ей нравилось. Этим она была счастлива.
Дойдя до массивных деревянных ворот, из плотно подогнанных толстых цельных стволов деревьев и соединённых между собой потемневшими металлическими пластинами, Низхак несколько раз бралась за тяжёлое кольцо калитки в правой створке, чтобы предупредить о своём приходе. Глухой звук раздавался в крепости. Низхак недовольно сказала Ккару:
- Они же видели меня, знают, что я уже здесь, почему я должна стучать, чтобы они открыли эти ворота? – Она недовольно постукивала ножкой, обутой в кожаную туфлю, и хмурила брови.
Паргуватта-ккар ничего не сказал, но отметил для себя, что просто так эти ворота не откроются. Ведь даже проживающая здесь много месяцев девушка не может просто так зайти – охрана выполняет свои обязанности хорошо.
Наконец калитка в воротах со скрипом начала открываться. На пороге стояла суровая атлетически сложенная женщина, облачённая в кожаную тунику до колен, поверх которой были нашиты потемневшие металлические пластины. В руках она держала меч, который ярко сверкал на солнце.
Выставив вперёд своё оружие, женщина внимательно оглядела Низхак. Потом перевела проницательный взгляд на Паргуватта-ккара. Тот поёжился от силы, которая изливалась на него через глаза стражницы. Несомненно, эта женщина колдунья. Ведь не может нормальная женщина так бесстыдно смотреть прямо в глаза мужчине!
- Впусти же меня, Уанакх, - раздражённо сказала ей Низхак. – Разве ты не видишь, что это я? Почему каждый раз одно и то же? Можно подумать, враг, которого сто лет тут никто никогда не видел, надел на себя моё лицо, чтобы проникнуть в эту богами забытую крепость! Зачем бы она кому сдалась?
- Ты знаешь правила, Низхак, - сурово сказала женщина, не сводя взгляда с Паргуватта-ккара. – Не тебе их менять, не мне ими пренебрегать. Ты знаешь о слухах. Только необходимость позволяет именно тебе выходить за стены крепости, чтобы наполнить кувшин целебной водой. Почему каждая стражница у ворот каждый раз должна тебе всё это повторять? В конце концов, у нас закончится терпение, и о твоих жалобах будет поставлена в известность мать-командующая. Не забывай, почему ты здесь. И не делай свою жизнь ещё более сложной, чем сейчас, когда твои глупости выслушивает мать-хранительница крепости.
Низхак красноречиво посмотрела на Паргуватта-ккара, как бы спрашивая: «а я что говорила?». Но тот, преодолев оторопь и возмущение, в свою очередь, внимательно рассматривал женщину с мечом.
- Кто это? – спросила женщина Низхак, не поворачивая к ней головы и по-прежнему внимательно оглядывая Паргуватта-ккара.
- Это очень хороший человек. Он помог мне донести кувшин и корзину, потому что мне было тяжело, - с вызовом сказала Низхак.
- Ты можешь пройти, - ответила женщина. – Забери у него свою ношу и иди. Он останется здесь.
- Что за глупости! – возмутилась Низхак, пытаясь шире распахнуть дверь, которую удерживала женщина. – Он пойдёт со мной! – Она резко дёрнула дверь на себя. Женщина сделала шаг вперёд, направив меч на неё.
- Он чужак. И пока я не перестану сомневаться, он будет здесь, - твёрдо сказала женщина.
- Я пожалуюсь на тебя матери-хранительнице крепости! Слыханное ли дело – держать человека за дверями, да ещё в пустыне!
- Мать-хранительница крепости только похвалит меня за бдительность. А ты в очередной раз получишь урок, как не надо себя вести в месте, где ты отбываешь наказание.
Она медленно перевела взгляд на Низхак, краем глаза продолжая наблюдать за Паргуватта-ккаром.
- Мать-хранительница крепости уже устала от того, что ты тут вытворяешь. И однажды уже писала письмо в Малый совет с описанием твоего поведения. Не делай так, чтобы за нынешние проступки и нарушение дисциплины тебе увеличили срок наказания или вообще сменили его на более суровое.
- Я вытворяю? Да я!.. – Низхак чуть не задохнулась от возмущения, отпустив дверь.
Но женщина, схватив её за ворот халата, просто швырнула себе за спину, как тряпку. При этом, она шагнула внутрь, потянув дверь за собой, оставляя небольшую щель, чтобы наблюдать за пришедшим.
Достаточно ощутимо ударившись о створку двери, когда её схватили, Низхак влетела внутрь и упала на пыльные камни, громко крича, стеная и размазывая грязь по лицу. Сквозь проём двери Паргуватта-ккар увидел, что за массивной дверью в каменной стене, дверью, в которую его не пускали, находится ещё одна стена, и достаточно близко – повозке с лошадьми трудно было бы развернуться. И пока Низхак валялась на камнях, к ней подбежали женщины в кожаных туниках с мечами в руках. И, прежде чем её подняли, некоторые из них направились к Паргуватта-ккару и подхватили корзину и кувшин, внимательно разглядывая их со всех сторон.
- Я тебя не знаю, - сурово сказала женщина, которая прикрывала дверь, Паргуватта-ккару. – Пустить тебя не могу. Одних слов Низхак мало, чтобы я начала пропускать в крепость каждого, кто стучится в её ворота.
- Я понимаю, госпожа, - смиренно склонив голову, сказал Паргуватта-ккар.
Не сводя глаз с его головы, женщина закрыла дверь калитки, пропуская женщин с вёдрами, кувшином и корзиной. Паргуватта-ккар состроил огорчённое лицо и медленно пошёл к оазису. Что ж, в этот раз ему не получилось проникнуть в крепость. И неизвестно, когда Низхак снова пойдёт к оазису за водой, чтобы можно было совершить ещё одну попытку проникновения в это странное место, где женщины не боятся поднимать глаза на мужчин, носят оружие и соблюдают дисциплину.

Глава 49

Подхваченная за руки Низхак, не переставала громко кричать и возмущаться. Более всего её выводило из себя то, что она так и не насладилась телом этого красавца, не смогла вдохнуть в себя его запах, гладить его мускулистое тело, обнимать ногами его узкие бёдра… Как только эта мысль возвращалась к ней, слёзы ярости закипали у неё на глазах. Неужели и это тоже её наказание – за что?
И она сильнее начинала кричать, вырываясь из рук поддерживавших её женщин.
Те женщины, которые подхватили её вёдра и корзину, быстро отнесли их в небольшое помещение с грубо сделанным столом и табуретом. Туда же чуть ли не волоком была препровождена Низхак, не перестававшая возмущаться. В помещении, освещавшимся яркими факелами, они внимательно осмотрели вёдра, одна из женщин зачерпнула в деревянную кружку воды из одного и поднесла к губам Низхак. На секунду замолкнув, она открыла рот для очередной порции возмущений. Женщина, державшая кружку, быстро опрокинула её в рот Низхак. Та от неожиданности глотнула и закашлялась. В это время другие женщины обследовали корзину. И, поскольку в ней были только травы, причём, большая их часть совершенно ненужные, потому что охваченная похотью Низхак кидала в корзину, что попало, лишь бы принести не пустой, то корзину оставили в покое. Пустые кувшины и коробочки для порошка коры пальм заставили нахмурить брови старшую сестру.
Корзина была обыскана, и взоры женщин обратились на Низхак, которая всхлипывала и жалобно причитала. Прошло несколько томительных минут.
- Яда нет, - коротко сказала одна из женщин.
И вёдра, и корзина с кувшинами и коробками были унесены из места, где их досматривали. Женщины тоже покинули это помещение, на ходу засовывая мечи за пояс. Уходившая последней подождала, пока рыдавшая Низхак выйдет, и закрыла за ней дверь.
- Ненавижу, - шептала Низхак, яростно смахивая горячие слёзы, направляясь к комнате, которую она делила с десятком девушек, работавших в крепости. – Как же я вас всех ненавижу! Неужели от одного-единственного раба крепость обрушилась бы? Разве перевернулся бы мир, если бы он провёл со мной ночь? Тупые солдафонши, доски для нужника, только и знаете, что носиться со своей гордостью и независимостью! Что вы хорошего видели в жизни, кроме своей свободы? Да кому она нужна – эта ваша свобода? Несчастные, ущербные, никому не нужные страшилища! Пусть вас покарает ваша Богиня! Такое же ущербное существо, как и вы!
Дойдя до общей комнаты, где она жила со времени, как приехала для несения наказания, Низхак отшвырнула платок и халат, бросилась на узкую и жёсткую кровать и от души залилась слезами, уткнувшись в душистую подушку. Запах трав, которыми она была наполнена, постепенно успокоил её. В комнате никого не было, поэтому никто не мешал её истерике.
Повсхлипывав ещё некоторое время, она поднялась и ополоснула лицо из тазика, который стоял на столе рядом с её кроватью. Затем гребнем, который подарил ей один из викр ещё в те времена, когда она без страха могла пробираться с ними на сеновал или проводить их в свою комнату в школе, она тщательно расчесала волосы и заплела в тугую косу. Подойдя к большому отполированному чуть не до прозрачности металлическому блюду, она посмотрелась в него со всех сторон и направилась к двери. Халат и платок остались валяться посреди комнаты.
Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге показалась крупная женщина в простой тунике, перехваченной на поясе верёвкой.
- Мне сказали, что ты уже вернулась из оазиса, - ровным голосом сказала она, оглядывая комнату. Разбросанные на полу вещи не оставили её без внимания. -  А раз так, то тебе давно пора бы находиться на кухне, помогать готовить ужин. Но тебя там нет. Я пришла узнать, всё ли с тобой в порядке.
- Спасибо, мать-повар, со мной всё хорошо, - смущённо улыбнувшись, сказала Низхак. Она смиренно опустила голову, сложив руки перед собой.
- Если с тобой всё хорошо, ты не больна, не занята, то почему ты здесь, а не на кухне? – сдвинув брови, строго спросила женщина.
- Я… Мне надо было немного привести себя в порядок после хождения по пустыне, - дрожащим голосом произнесла она, пытаясь разжалобить женщину.
- Я вижу, - съязвила та. – И прекрасно слышала, с каким сопровождением ты вернулась – даже уши заложило!
Низхак сжалась.
- А вещи почему разбросаны? – ещё суровее спросила женщина. – Ты думаешь, у тебя здесь есть служанка, которая будет убирать за тобой или выполнять твои обязанности? Живо наведи здесь порядок и быстро на кухню! – возвысив голос, скомандовала женщина. – Что же ты за наказание для всех, живущих здесь! Как будто мало нам всего того, что и так есть!
Видя, что Низхак не двигается с места, она резко развернула её и подтолкнула к разбросанным вещам.
- Быстро! – крикнула она.
Её крик, как плетью хлестнул Низхак. И дрожащими руками она подобрала вещи и аккуратно сложила из на табурете перед кроватью. Затем на подгибающихся ногах последовала за женщиной, которая быстрым шагом направлялась в сторону кухни, из которой доносились соблазнительные запахи готовящейся еды.

Глава 50

С того дня, как Низхак не удалось провести красавца-раба Ккара в крепость, она стала более раздражительной и уже не так усиленно скрывала свой характер от окружавших её сестёр. Если раньше её слова о богах воспринимались как оговорки (хоть и вызывали удивление – почти всю жизнь Низхак прожила в Эши, где многобожие считалось глупостью, хотя и не преследовалось, если рабы или викры поклонялись сонму своих богов), то теперь она уже нарочно говорила то и так, что заставляло хмурить брови матерей в крепости. А вызывающее поведение с викрами и рабами вынуждало матерей-стражниц, матерей-хозяек писать в Малый совет о недостойным эши поведении Низхак. И вместо того, чтобы оценить своё положение и сделать выводы, Низхак стала всё больше прислушиваться и ожидать вестей по поводу войны Эши с соседями.
В один из дней вместе со сменой стражи крепости приехал небольшой караван торговцев, в котором Низхак с удивлением увидела Фирзаха. Она не успела ни о чём подумать, как его быстро купил проживавший в крепости викра у приехавшего хозяина-торговца. Не один раз Низхак делила постель с Фирзахом в его домике. Не один раз она слышала разговоры, которые шёпотом велись там среди некоторых викр и рабов. Иногда ей удавалось навязаться туда в служанки, чтобы подслушивать под закрытыми дверями речи о возможной войне и поражении Эши. И теперь вновь вспыхнувшие чувства к Фирзаху и его возможность проживать в крепости (в которую он проникнул после долгой процедуры обыска каравана, людей и опроса знавших его) обрадовали её настолько, что она с нетерпением ожидала возможности появляться в том доме, где он жил.
А Фирзах с удовлетворением наблюдал, что в его отсутствие Низхак не забыла его. Даже наоборот: общение с викрами и рабами в крепости не отбило аппетит Низхак к нему. Тем более, что большого разнообразия у неё не было.
Низхак же успела забыть тяжесть его кулаков и пренебрежение к ней, которое проскальзывало у Фирзаха, когда он убедился, что Низхак к нему слепо привязана. Она помнила только его красивые слова и сладкие речи, ночи с ним и редкие подарки, которые он снисходительно ей дарил. Теперь она с радостью ходила к оазису за водой и травами, соком кактусов и корой пальм – каждый раз Фирзах сопровождал её. Хотя его возмущало, что каждый раз по возвращении его, как и Низхак, и её корзину обыскивали, а из вёдер именно их заставляли пробовать воду, чтобы проверить, не отравлена ли она. Но он ещё найдёт способ, как захватить эту крепость, а за ней – и многие другие в этой богами проклятой стране вместе с самой страной.
И теперь, обрадованный, что в самой крепости есть несколько людей, которые, как и он, недовольны тем, что огромной страной с неизмеримыми богатствами смеют править женщины, он, не выдавая себя, осторожно влиял на умы викр, которые могли свободно перемещаться по стране, сея своё возмущение там, куда они приезжали.
Однако дисциплина в крепости была ещё крепка. И торговцы, с которыми прибыл Фирзах, напрасно соблазняли воительниц красивыми вещами, вкусными фруктами, тончайшими тканями, душистыми шариками для благоухания как самих эши, так и комнат, в которых они жили. Конечно, совсем без выгоды купцы не уезжали. Но Фирзах видел, что в отличие от женщин его страны, эши были более здравомыслящи и сдержанны в выборе покупок, и не накидывались на экзотические товары, чтобы скупить всё то, на что падал взгляд. Это раздражало его: женщина просто обязана быть суетной, глупой и любить наряжаться. Как Низхак. Что ж, раз это не получается, надо искать другой выход. Фирзах знал, что он его найдёт. В конце концов, можно сварить зелье, которое одурманило бы воительниц, а то и вовсе убило бы их. Достаточно хорошенько исследовать то, что растёт в пределах крепости и в оазисе, чтобы приготовить то, что нужно. Недаром столько месяцев Фирзах обретался в разных местах Эши и за её пределами.
Но убить воительниц – это рассекретить себя и объявить войну открыто. А он хотел сначала хитростью подточить могущество Эши изнутри, чтобы снаружи было легче победить эту страну. Поэтому подобную мысль он пока оставил про запас. Ещё успеется.
И он с радостью сопровождал Низхак в оазис и прогуливался с ней внутри крепости, изучая природу, расположение стражниц, смену караула и характеры людей, которые защищали крепость. Как бы невзначай, он спрашивал её о свойствах тех или иных трав, их смешении между собой и действиях на человека, к которому это смешение может привести. Низхак, хоть и уступала в подобных талантах некоторым сёстрам в школе, но была весьма сведуща, что и требовалось Фирзаху. Не забывал он также спрашивать о том, какая из сестёр что любит, что не нравится, какая ленива, какая наоборот, кто любит ложиться спать глубокой ночью, кто любит вставать на ранней заре. При этом, он старался отвлечь Низхак, рассказывая о том, как в его стране делают специальные жидкости, чтобы женщины смазывали ими своё тело и благоухали, на радость влюблённым в них мужчинам, чтобы пили настойки из сочетания трав, которые бы делали их более привлекательными в глазах мужчин, чтобы мужчины были более выносливы в постельных играх, а женщины – более чувственны. Низхак, как заворожённая слушала его слова и просвещала в том, в чём могла, стараясь угодить мужчине, в которого была влюблена и который дарил ей такое небесное счастье в постели, которое она давно не ощущала. Пусть и с другими.
Фирзах был доволен: Низхак стала ещё более глупа и ослеплена им, чем до его отъезда из крепости. И, превозмогая отвращение к подобной грязной женщине, он старался изо всех сил в постели, чтобы Низхак даже тени мысли не пришло в голову, зачем ему это надо.

Глава 51

В один из дней он не смог сопровождать Низхак к оазису, и ей пришлось брести туда в одиночестве в плохом настроении. Но она надеялась встретить хотя бы Ккара, про которого не забывала – уж очень ей понравилась его внешность, а то, что она так и не смогла провести с ним ночь, приятно щекотало её где-то пониже живота. И пусть она была весьма довольна Фирзахом, но лишать себя тела Ккара она не хотела.
Подойдя к ручью, Низхак ещё некоторое время посидела на берегу, обхватив колени руками, положив на них голову и глядя на чистую воду.
Потом, вздохнув, она опустила одно из вёдер в озеро.
Набирая воду, Низхак подняла голову и заметила, как на горизонте появилось облачко. На песчаную бурю оно не было похоже. Скорее, напоминало очередной караван торговцев.
Через некоторое время она увидела, как к крепости, минуя оазис, медленно приближается небольшая группа странных животных и женщин, восседающих на них. Смутно вспомнив название этих уродливых существ – верблюды, Низхак перевела взгляд на другие: гора, а не животное. Два хвоста – спереди и сзади, и огромные крылья, среди которых Низхак увидела женщин. Горы оглушительно трубили. Невозмутимые верблюды шли величавым шагом, поднимая струйки песка из-под своих широких лап, а трубящие горы ускорили шаг, приближаясь к Низхак. Она в страхе смотрела и размышляла – не обман ли это зрения – мираж, как тут это называли.
Зачерпнув ледяной воды из озера, она плеснула себе в лицо. Потом снова посмотрела туда, откуда ей померещились верблюды с женщинами на них. Группа медленно приближалась. Когда она смогла рассмотреть, то в предводительнице колонны Низхак узнала Ахару. Как? Разве её не судили в столице? Да, прошло уже почти два года, как их пути разошлись. Но Низхак честно несла своё незаслуженное наказание. А Ахара?
Страшные горы, между тем, ускорили шаг. Низхак в страхе вскочила. Но горы не обращали на неё внимания. Как и женщины, восседавшие на них. Они лишь молчаливо наблюдали, как горы остановились у озера и опустили свои хвосты в воду, а потом подняли их над собой, и из них полилась вода на них самих и женщин, которые на них сидели. Гибкий хвост оказался необычайно длинным носом, а крылья – огромными ушами этого странного животного.
Когда остальная группа подъехала ближе, так, что Низхак могла видеть выражение лица, она с возмущением заметила, что Ахара ничуть не изменилась. По-прежнему невозмутимая, спокойная, уверенная и ещё статная, с прямой гордой спиной и прямым смелым взглядом. На её лице Низхак не заметила следов понесённого наказания. Наоборот, оно стало ещё более серьёзным и замкнутым. Две глубокие складки между бровями придавали её лицу суровый вид. Низхак была возмущена. А Ахара, подъехав к озеру оазиса, что-то гортанно крикнула. Верблюды послушно подогнули колени. Спрыгнув со спины своего, Ахара уверенным шагом направилась к дому, где отдыхали караванщики. Остальные подошли к озеру и стали набирать воду, предоставив верблюдам позаботиться о себе самим. Что делала Ахара в доме караванщиков, Низхак не видела. Но она заметила, как через некоторое время из этого дома вышла стражница в сопровождении Ахары, и вместе они поднялись на дозорную башню. При этом, Ахара что-то говорила стражнице. Что именно за дальностью расстояний Низхак не смогла ни услышать, ни понять по губам. Однако в руках Ахары она заметила что-то похожее на сетку, с которой свисали верёвочки разной длинны. Стражница внимательно рассмотрела этот клубок, потом что-то ответила Ахаре, ну а после Низхак заметила, как на дозорной башне появилась большая труба, и резкий громкий звук тяжело прокатился над пустыней. Со стороны крепости из охранной башни в ответ прозвучал не менее тягучий и громкий звук. После этого стражница и Ахара спустились с башни, оставив там стражницу, которая несла караул в этот час. Затем уверенным шагом Ахара подошла к верблюдам, взобралась на своего, скомандовала сёстрам занять свои места и что-то гортанно крикнула верблюдам. Те медленно и с достоинством поднялись. Низхак, широко раскрыв глаза, наблюдала за всем этим. Затем, когда караван медленно тронулся в путь, она спохватилась и побежала за ним. За ней с неохотой следовали странные животные с длинными носами.
По дороге к крепости она пыталась разговорить сестёр – кто они, откуда и зачем прибыли в крепость. Но хмурые сёстры ничего не отвечали ей или ограничивались отрывистыми фразами, которые ничего не объясняли.
Дойдя до ворот, Ахара несколько раз стукнула металлическим кольцом в дверь калитки. Та медленно и с усилием отворилась. Несколько минут Ахара беседовала с сестрой-стражницей. Затем та открыла калитку, и Ахара исчезла в тёмном проёме. Низхак была уверена, что Ахара её заметила. Но не захотела с ней говорить. «Заносчивая гордячка», - злобно подумала она, и с усилием опустила верёвку с вёдрами на песок. Сегодня ей надо было отмыть жилище сестёр-охранниц – повинность, которую обычно выполняли викры, как и чистка лошадей, уборка стойл, стирка одежды и прочая грязная работа.
Когда она, пройдя калитку в воротах, подходила к дому сестёр-стражниц, её окликнул Фирзах. Низхак залюбовалась его тёмной до черноты кожей и жёсткими курчавыми волосами, его торсом могучего воина. Широкие плечи, мускулистые руки и ноги, узкие бёдра – и снова голова её закружилось и заныло где-то пониже живота. Низхак мечтательно улыбнулась: когда закончится срок её наказания – осталось ведь совсем немного! – она попросит его хозяина освободить Фирзаха и уедет с ним в его страну. Он часто рассказывал о ней. Страна Ле-Мун, где женщин почитали, как богинь, не давая им делать никакую работу. Кроме той, которую женщина делать должна – рожать детей. В его стране не надо добиваться одобрения женщин. Достаточно, что её любит мужчина. А мужская любовь, как говорил Фирзах, была честной, крепкой, непреходящей. В его стране мужчина защищал женщину, а женщина была его отрадой, отдохновением и местом, где бы он мог отдыхать от забот мира. Низхак всегда его слушала, как зачарованная. Как же его Ле-Мун был непохож на Эши! С её гордыми женщинами, которые считали покорность – непростительной слабостью. Эши защищали себя сами. Сами заботились о себе. А Низхак хотела, чтобы холили и лелеяли её, ею восхищались, защищали, заботились о ней. Для эши это было неправильно: зависимость от мужчин считалась недостойной. Как же Низхак хотела в тот мир, где всё не так!

Глава 52

От мечтаний её отвлекла одна из сестёр-стражниц, потянув за руку к помещению досмотра. Как же Низхак это надоело! Опять унижения! И ей в голову не приходило, что не она одна ходит к оазису, что не её одну досматривают, когда из оазиса возвращаются. Что матери-травницы не зря просят исследовать то, что приносится в корзинах и кувшинах: некоторые сёстры-стражницы не так давно подхватили какую-то непонятную хворь, которая надолго заперла их в нужниках. Оказалось, одна из тех сестёр, что ходила к оазису в тот день, случайно вместе с нужными травами сорвала что-то, что пряталось вреди полезных. А при досмотре другая молодая стражница просто не смогла отличить – уж очень похожи были те травы. Наказаны были обе: и та, что ходила к оазису, и та, что досматривала и пропустила. Но Низхак ничего этого не хотела знать и понимать. Ей всегда казалось, что её наказывают чаще и серьёзнее, что работу ей дают более тяжёлую и грязную. И сейчас, выходя из помещения, где её снова досматривали, она кусала губы и жалела себя.
Фирзах подошёл к Низхак. Его крепкие руки сняли с её плеч верёвку, и до кухни вёдра понёс он сам, стараясь, чтобы она не увидела, насколько это его возмутило и что он готов эти вёдра надеть ей на голову, лишь бы не унижать себя помощью женщине.
- Кто это приехал – ты знаешь? – спросил он. Его глубокий голос и странный акцент, который снился Низхак ночами, моментально воспламенил её кровь. Если бы она захотела, уже сейчас он был бы с ней, а его коричневое тело слилось в экстазе с её…
Она встряхнулась.
- Моя бывшая подруга, - зло сказала Низхак.
Фирзах быстро взглянул на неё. Низхак опять не заметила его проницательного взгляда.
- Почему же бывшая? Судя по твоим рассказам, вы никогда подругами и не были, - с деланным равнодушием спросил он.
- Почему… Почему… Да потому что из-за этой заносчивой гордячки я здесь. Меня наказали из-за неё, - снова заныла Низхак. Она столько раз говорила это, что уже и сама верила своим словам.
- Так это?.. – делано удивился Фирзах.
- Ахара. Да, это она, - зло сказала Низхак. – А зачем тебе? – Ревность сверкнула в её глазах, когда она придержала его руку.
Лёгкая дрожь пробежала по телу мужчины. Фирзах еле сдержался, чтобы не отшатнуться или не ударить эту глупую женщину. Но Низхак видела только мужчину, который желал её.
- Да так… - натянуто улыбнулся Фирзах. – Всё какая-то новость. А то скучно здесь. - И он откровенно посмотрел на Низхак, стараясь не выдать своей брезгливости.
Та мило покраснела. Надо же, подумалось Фирзаху, эта недостойная женщина ещё не разучилась стыдиться. А Низхак не знала, что заставляло его держать её пока в стороне от себя. Но ей самой уже не терпелось стянуть с него набедренную повязку. «Я тебя слишком уважаю, - любил говорить ей Фирзах, - чтобы при всех показывать мою к тебе любовь. Ты должна решить сама – хочешь ли ты быть со мной. Я готов сделать тебя своей женой».
И Низхак решала. Она совершенно забыла, что Фирзах был рабом в крепости. Даже не викрой. Что он из другой страны, что он бил её, что для него вполне естественно зайти на ночь не к ней, а к другой женщине, что вырывавшиеся иногда в его речах слова не всегда соответствовали тому, что он говорил минуту назад. Ккар был забыт. Низхак же ждала окончания срока своего наказания, чтобы уехать куда угодно вместе с Фирзахом. Куда? Как? И на что жить? Она об этом не думала. Фирзах утверждал, что это дело мужчины – заботиться о любимой женщине и семье, которую они создадут. И Низхак ему верила. Верила настолько, что не видела и не слышала ничего вокруг.

Глава 53

- Низхак, ты лучшая девушка, какую я знаю в этой стране! – часто говорил он ей. Эти слова опьяняли её. Ради них и его тела она забывала всё на свете, лишь бы не прекращалось то, что было у неё в этот момент.
- Неужели? – игриво отвечала она, кокетливо поглядывая из-под полуопущенных ресниц. – Здесь есть и лучше меня.
- Ты не понимаешь, - со страстью, ломая руки, говорил Фирзах, глядя в пространство, как будто бы уходя в свой мир. В этот момент Низхак видела в нём божество, на которое хотелось молиться. – Женщины этой страны давно забыли, а, может, никогда не знали, что такое женская скромность и чистота. – Внутренне он морщился, говоря ей всё это – какая может быть чистота женщины, которая не отказывает ни одному мужчине в поисках наслаждений! -  Не знают, как приятно быть слабой женщиной, когда тебя поддерживает сильный, уверенный в себе мужчина. Когда тебе не надо беспокоиться о том, что будет завтра. Женщины этой страны не знают, что такое уважение к мужчине и как мужчина почитает женщину. Как боготворят и преклоняются. Женщин этой страны боги прокляли за самоуверенность и гордыню. За что уважать таких? За что любить? Мужеподобные, грубые, злобные, глупые, развратные и развращённые, не знающие смирения и покорности – разве это женщины? Женщина должна знать своё место! – восклицал Фирзах.
Однажды он чуть не стукнул кулаком по земле, когда они беседовали в оазисе. Но вовремя опомнился. Тогда он с озабоченным лицом повернулся к Низхак и долго глядел в её голубые глаза. О чём он думал тогда? Низхак не знала.
- И ваши мужчины допускают это, - с грустью сказал он после очередного такого диалога. – Разве это мужчины, если позволяют командовать собой глупому и слабому созданию? Нет. В этой стране мужчин нет. Есть только рабы. А зачем рабам такая огромная цветущая и богатая страна? Это неправильно. Богами установлено, что мужчина сильнее, и править поэтому должен он. А женщина слабее. Поэтому слушать и подчиняться её долг и обязанность. Всё должно быть правильным. Иначе мир будет повержен в хаос и смерть. А правильно, когда женщина слушает и покоряется.
В тот раз он надолго замолчал, придав себе печальный и задумчивый вид, исподволь наблюдая за Низхак.
- Ты другая, - наконец сказал он, гладя её волосы. – Ты настоящая женщина, такая, какой должна быть: скромная, покорная, податливая, тихая, спокойная, милая, добрая. Ты способна осчастливить мужчину. – При этих словах он чуть не подавился – настолько он принуждал себя говорить всё это, презирая Низхак. – И я счастлив, что ты выбрала меня среди позора мужскому роду и вызова природе женского. Я не знаю, чем я заслужил. Но я нашёл то, то не надеялся найти в этой богами проклятой стране грешниц и нечестивцев, падших женщин, своим существованием позорящих весь женский род. Ты – самая лучшая из женщин и встреча с тобой - счастливейшее событие, которое могло случиться в моей жизни.
Он обнял Низхак. Девушка в очередной раз обмякла в его объятиях. Как же ей было хорошо и уютно! А, главное, нашёлся понимающий её человек, который, как она сама, считала жизнь эши неправильной.
Девушка уютнее устроилась на плече молодого человека.
- А тебе никогда не хотелось ничего изменить? – внезапно спросил Фирзах.
Низхак подняла на него глаза.
- Как? В стране эши мужчинам запрещено править и управлять. И что я одна могу изменить?
- Но разве ты не считаешь, что это против воли богов, когда мужчина в таком рабском подчинении? – Он даже отстранился от неё. Ему не пришлось притворяться возмущённым – он в самом деле был в гневе.
- Согласна. Но что я могу сделать? – жалобно спросила Низхак, умоляюще глядя на него. Она хотела снова лечь на его плечо, но он властным жестом отстранил её, сурово глядя в её лицо.
- Ты можешь говорить с сёстрами, склонить их на свою сторону. Говорить с мужчинами, чтобы они вспомнили, кто они… - Фирзах сдвинул брови.
- Бунт? – Низхак в ужасе прижала руки к щекам. – Но меня за это могут выкинуть в пустыню вместе с этими мужчинами! И выкинуть вовсе не в оазис!
- Не выкинут. – Фирзах плотно сжал губы, сурово глядя в сторону. – Если ваши правительницы будут заняты другим…
- Чем?
Фирзах опомнился. Он чуть было не проболтался этой недостойной женщине о своих планах! Пусть слухи о войне гуляют по стране, но никто не должен знать, что он задумал сам, пока не решит, что пришло время.
Искоса и недоверчиво он посмотрел на Низхак.
- Ты не доверяешь мне? – спросила она, цепляясь за тунику на его груди.
- Как я могу доверять тебе, когда ты… - начал Фирзах, но осёкся. Говорить о том, что для него она – грязная женщина, которая валяется в постели любого мужчины, ещё рано. Он закусил губу и закончил: - Когда ты – дитя Эши. Это меня взяли в плен. Я родился в другом месте, среди справедливых законов, гордых мужчин и честных женщин. А ты – тебя растили непотребные девки. Как я могу доверять тебе? Докажи мне свою любовь: заставь здешних женщин выбрать верный путь в жизни, заставь их повиноваться воле богов! Пусть они громко и прямо выскажут своё неповиновение законам, которые противоречат природе!
- Ты меня совсем не любишь? – с грустью спросила Низхак. Она давно хотела рассказать Фирзаху, что вовсе не родилась в Эши. Что она – такая же, как и он, чужая в этой стране. Теперь время пришло.
Она только открыла рот, чтобы начать свою скорбную историю, как Фирзах сурово посмотрел на неё из-под нахмуренных бровей.
- Я люблю тебя, - серьёзно сказал он. – Но не могу тебе доверять. Ведь мы с тобой рождены совершенно разными.
- Но я родилась не в Эши! – воскликнула Низхак. – Моя мать убежала сюда, когда я была ещё маленькая!
И теперь уже Фирзаху Низхак начала рассказывать свою историю. Но в этот раз правды в ней было немного больше.

Глава 54

Со времени смерти матери Низхак не знала любви. Мать своей матери – бабушки – она не помнила. Только из рассказов сестёр отца она знала, что бабушку убил её дед – отец её матери: забил до смерти после того, как другой дед - отец её отца - прилюдно назвал её недостойной женщиной и матерью. Да и вообще в их семье любовь была не в почёте: она проявлялась в грубом насилии мужа над женой на невыделанных шкурах, которыми покрывали деревянные кровати, и отсутствием ругани в тот день, когда мужчина хотел показать, что он доволен женой. Но Низхак хотела не этого. Хотела, жаждала, добивалась, ожидала – но не получала. Да и мать её, вечно битая отцом, его братьями и отцом отца, когда сбежала от них, прихватив её, Низхак, тоже не особо её любила. Много раз она говорила, что не хотела бы ей, девочке, повторения своей женской судьбы, но всё равно, уходя, она хотела её оставить: ведь она сама не знала, куда пойдёт, где будет жить и что есть. Низхак же увязалась за ней – ей не нравилось, что братья не считают зазорным оскорблять и бить и её, как её мать, таскать за длинные и красивые волосы и запирать в тёмном холодном подполе, ломать те редкие игрушки, которые она делала себе сама, насмехаться над её склонностью к украшению себя, требуя скромности во всем, вплоть до того, что она не имела права даже глаза поднимать на мужчину, тем более, мужчину постороннего. А мать не стала спорить с Низхак – просто торопилась скрыться. И долгое блуждание по степям и лесам, скалам и ледяным пустыням, слушая нытьё Низхак, мать всё больше проникалась к ней неприязнью. А Низхак, забывая прошлое, всё больше начинала думать, что её отец и дед были правы, когда били её мать. Она, видимо, была упряма и своевольна, строптива и глупа. А раз так, то мужчина имел полное право воспитывать её.
Поначалу, когда они только ушли, мать рассказывала Низхак о своей боли, о несправедливости мужской родни, о том отчаянии, в котором она жила… Она как будто хотела излить всё, что накопилось, хотела оправдаться за побег, не обращая внимания, что говорит это совсем маленькой девочке, которая уже успела забыть всё то плохое, что было, и в своих воспоминаниях представляла прошлое более счастливым и светлым. Но Низхак всё меньше верила ей. Нет, её отец, её дед были не такими, как говорила мать – не моги быть. Она сама виновата, что с ней так обращались. И этих эши тоже надо приструнить…
И Низхак рассказала Фирзаху историю своего детства. В её изложении были сильные и добрые мужчины – её отец и дед, шаловливые и пакостливые мальчики – её братья, и вечно всем недовольная мать, с которой жил и мучился её несчастный отец, пока у него не закончилось терпение и он не начал её бить. За плохой характер и грубое поведение матери доставалось и Низхак – она, не стесняясь, выдумывала всякие глупости, чтобы оправдать себя и очернить свою мать. Мать, которая вырвала её из пусть не самого лучшего, но обустроенного мира. Мира, в котором к ней хоть и относились, как к скотине, но был кров, тепло и еда.
Фирзах молча слушал её. Ей казалось, что он понимает и сочувствует ей, тоже, как и он, оказавшейся в чужом для него мире с чуждыми порядками и обычаями. Она решила, что после её рассказа он только сильнее полюбит её, что они наконец уйдут из этого проклятого места, заживут семьёй и детьми в его стране в любви, покое и счастье.
Но Фирзах, слушая Низхак, вовсе не собирался никому сочувствовать. В его понимании мать Низхак вполне заслужила свою участь: ведь мужчину боги создали более совершенным человеком, а женщину – только ему в помощь и удовольствие. Женщина обязана служить мужчине, а мужчина – учить женщину, чей ум неразвит по своей природе. И только бегство недостойной избавило её от наказания, которым подвергают строптивых, сварливых и непокорных жён. По крайней мере, в его стране. Где родилась Низхак, она не помнила, и каковы обычаи её родной страны не могла сказать. Но Фирзах решил, что они должны мало отличаться от обычаев его страны, раз отношение к женщине было похожим, а вера в богов, а не единое невидимое божество - сильна. Сама же Низхак никакого сочувствия у него никогда не вызывала. Она была всего лишь орудием для него. Орудием против страны Эши.

Глава 55

Осознав, что Низхак замолчала, Фирзах взял её за руку и крепко сжал. Низхак тут же решила, что он её понял и теперь будет больше ей доверять.
- Да, у тебя была нелёгкая жизнь, - глядя в её глаза, сказал Фирзах. – Но ты долгие годы прожила в этой стране. В тебе ещё сильны непотребные обычаи женщин, которые смеют ею править. Я люблю тебя. Но дай мне время осознать, что я могу тебе доверять.
Не так Низхак представляла себе этот их разговор. В отчаянии она застонала – ну почему эти эши вечно лишают её счастья? Счастья, на которое она имеет все права!
- Фирзах, чем мне доказать тебе свою преданность? – умоляюще глядя в его глаза, спросила она.
- Низхак, жизнь моя, - глядя мимо неё, ответил Фирзах, - я тебе говорил: заставь этих женщин слушать тебя, наставь их на истинный путь, предначертанный богами для каждого человека. Сделай свою страну такой, какой я мог бы её любить, где бы мы жили с тобой, как установлено богами. Помоги мне сделать проклятую страну благословенной.
Низхак опустила голову. Как она, ничтожная из эши (так ей говорили не один раз) сможет переменить мысли этих женщин, воспитывавшихся поколениями совсем не так, как хотела она и желал Фирзах?
- И ещё, - не терпящим возражения тоном, сказал Фирзах, сурово глядя на её склонённую голову. – Женщина, которую я хочу назвать своей женой, должна принадлежат мне одному. Я должен быть уверен, что дети, которыми она одарит меня, это мои дети, моя плоть, в них течёт моя кровь. Да и вообще это постыдно – иметь любовников! Жена должна принадлежать мужу, а не валяться по постелям с каждым встречным!
Низхак вздрогнула. Как? Отказаться от наслаждения телом того, к кому стремятся её глаза? Быть вечно с одним мужчиной до самой смерти? Неужели она так и не насладится телом Ккара?
Однако, она готова была пойти и на это, лишь бы не чувствовать себя больше так, как к ней относились все эти годы сёстры и матери, лишь бы рядом был этот красивый, сильный и любящий её мужчина.
- Средоточие моей жизни, - нежно произнесла Низхак, беря обеими руками руку Фирзаха, - ради тебя я готова сделать всё, что ты ни пожелаешь. Прикажешь поджечь крепость? Я сделаю это. Прикажешь убить стражниц? Я сама перережу им горло. Прикажешь выколоть Ахаре глаза и выкинуть в пустыню? Я сделаю и это. Откажусь от всех мужчин ради тебя, кину всю свою жизнь к твоим ногам. Приказывай, мой мужчина. Я готова.
Фирзах перевёл на неё взгляд, в котором она впервые увидела неукротимую власть над собой. Она содрогнулась. Но через мгновение она решила, что ей показалось: глаза Фирзаха горели. Но она не знала, что они горели от восторга, что теперь он может делать всё то, что задумывал, что может, наконец, уничтожить этот одно из препятствий к сердцу страны Эши. Сбывалась его мечта о тайной войне!
Но раскрывать всё этой грязной женщине он вовсе не собирался. Пусть ещё служит ему. А там, кто знает? возможно, он и заберёт её с собой. Подобная союзница в этой стране никогда не помешает. А что делать в этой тварью после победы – он решит потом. Его любвеобильный отец падок до новых игрушек. И если Фирзах преподнесёт ему Низхак как трофей, возможно, отец не забудет одарить его реальной, а не мифической властью сына наложницы. В голове Фирзаха промелькнула мысль, что его отец смертен, а победа может привести его, Фирзаха, на место Сапкурита. И он, пятый сын наложницы своего отца, Фирзах, будет правителем больших земель, он, Ицу Кинеа Абоййи, Прекрасный Лицом, будет могучим правителем, слава которого затмит славу его отца, всего-навсего вождя племени, в котором никто ни с кем договориться не может.
Но он не позволил этой мысли целиком захватить себя. Как бы ни сладки были мечты, но, чтобы они исполнились, надо потрудиться сейчас. И раз это ничтожество готово ему служить, то свою тайную деятельность со своими тайными же сообщниками пора переводить на новый уровень.
И как следует ублажив Низхак, оставив её в блаженной неге и дрёме, он выскользнул из сарая, где они вместе составили заговор, чтобы снова отдать приказы своим сообщникам действовать более смело и решительно, а также тайно послать рабов с сообщениями к тем, на кого он рассчитывал в других городах и крепостях Эши. В конце концов, в случае неудачи всё можно свалить на эту дурочку Низхак. Но Фирзах верил в предсказание богов, что, однако, не лишало его разума.

Глава 56

И с этого дня в крепости странные вещи, с подачи Фирзаха и его слуг и рабов происходившие раньше лишь изредка, благодаря его осторожности, стали происходить с непонятной регулярностью. Вдруг стало увеличиваться количество караванов торговцев, которые желали через эту крепость попасть в Эши, и поэтому останавливались здесь, чтобы отдохнуть, поторговать и продолжить дорогу вглубь страны. Проверять всех внутри крепости уже не хватало места и стражниц, поэтому мать, отвечавшая за крепость – мать-крепость, - приняла решение разбивать что-то вроде торгового поля за стенами. Любой, кто хотел что-то купить, мог выйти и ходить между шумными и пёстрыми рядами торговцев, которые, однако, не спешили выкладывать весь и лучший свой товар, помня, что это лишь преддверие страны, а реальная торговля начнётся в деревнях и городах.
Вместе с караванщиками в крепость стали проникать разные недомогания и болезни, которые прореживали ряды охранниц, а то и приводили тех к смерти. Несчастные случаи тоже участились. Низхак, подговариваемая Фирзахом и идя на поводу собственной злобы, сначала намёками и иносказаниями, а потом всё громче и увереннее говорила, что подобные непонятные вещи стали происходить с появлением Ахары, которая вообще неизвестно чем занимается за закрытыми дверями вместе с матерями-стражницами и матерью, отвечавшей за крепость. Викры, уже подогретые крамольными речами Фирзаха и его помощников, не скрывали своего недовольства, как и некоторые женщины, которые не особо жаловали Ахару и её тайные собрания с матерями. И если крепость не была ещё бурлящим котлом, то прежней спокойной жизни тоже не было.
Мать-крепость наблюдала за всем этим, сурово сдвинув брови. Она не любила Низхак, со скепсисом относилась к Ахаре и её идеям, изобретениям, затеям и нововведениям. Ахара пыталась ввести новшества в службу: регулярные занятия с копьём и мечом разнообразить луком и пращой. Она сажала эши на лошадей и заставляла свой небольшой отряд биться удлинёнными мечами в сёдлах. Наиболее пожилые матери-воины качали головами. А когда Ахара в сёдла посадила лучниц, села сама и показала, как стрелять из лука на ходу, главная мать гарнизона башни возмутилась. И отправила гонца в Совет матерей с жалобой на ненужное самовольство своей подчинённой. Но из одного из главных городов – Пемихиры – пришёл ответ. Что было в нём, главная мать гарнизона не сказала. Только брови её ещё более сошлись на переносице. И с тех пор Ахару никто не трогал. Низхак была возмущена: Ахаре снова всё сошло с рук! Фирзах для виду тоже изображал возмущение, хотя, с тревогой наблюдал за медленными и верными успехами Ахары и её небольших отрядов.
А та продолжала загружать сестёр-воинов тренировками. Им в руки она дала раздвоенный хлыст – уруну, которым сёстры наносили жуткие увечья мешкам с соломой на тренировках, и круглый обруч из непонятного твёрдого металла цвета солнца, секрет которого Ахаре привезла таинственная эши под покровом тьмы. В кузнице сестра-огонь только качала головой, когда о чём-то тихо говорила с Ахарой. Однажды, когда Низхак подслушивала их, она услышала неизвестное ей слово тумбага. Что это и к чему оно относится, Низхак так и не расслышала. А Ахара ещё имела наглость указывать сёстрам-воинам, что этот обруч – величайшая ценность для них и потеря его в битве как потеря в битве всего гарнизона. А потом показала, как им пользоваться. Низхак пришла в ужас: если обруч не встречал препятствий, он, как по волшебству, возвращался в руку Ахары. А если препятствие было – вонзался в него и перерубал с жуткой силой, не оставляя на себе даже царапины. Сёстры-воины роптали: зачем всё это, если вокруг пока мир? С кем они будут воевать? Фирзах тоже громогласно вопрошал, когда находился в толпе викр и рабов. Но в своём углу он день ото дня хмурился. А тут, он заметил, Ахара стала уезжать из крепости куда-то. И кроме матери-крепости, никто не знал куда.
После одного из возвращений Ахара своими руками несколько дней делала небольшую и на вид неудобную колесницу. А, когда закончила, объявила, что, помимо стрельбы из лука на лошади, будет ещё учить воевать мечом, копьём и луком на колеснице. Фирзах очень хотел посмотреть на то, что из всего этого выйдет. Поскольку раньше он не наблюдал ещё подобного. Однако больше всего его интересовал секрет жёлтого металла, из которого был изготовлен обруч, с которым Ахара носилась как с величайшей ценностью. И ещё его заинтересовал кинжал, который он однажды заметил у Ахары: он отсвечивал голубым, если его поворачивать на солнце, а крепость его была поразительная: он без труда перерубал толстые крепкие деревянные палки, мог проткнуть металлическую посуду и, ко всему прочему, он был лёгок в руках, что немаловажно для воина. Когда Ахара показывала матери и сёстрам-огонь свой кинжал, Фирзаху не удалось подслушать, о чём они говорили. А Низхак ему мало в этом помогла, потому что все её усилия привели к тому, что она услышала только обрывки споров до того, как её застали у плотно закрытых дверей кузницы и в очередной раз наказали за неподобающее эши поведение. Колесницы, хлысты, удлинённые мечи Фирзах запомнил, но не посчитал это сильно важным. А вот два металла, о которых он ничего не знал, очень его заинтересовали. Секрет их создания, кроме Ахары, знали мать и сёстры-огонь, но только Ахара знала, где можно это найти – недаром она уходила из крепости или тайно принимала каких-то сестёр. В глазах Фирзаха Ахара приобретала ещё большую ценность: такая неординарная личность необходима ему в его честолюбивых стремлениях и в войне против Эши. И он всё больше укреплялся в мысли её похитить и заставить её рассказать свои секреты.

Глава 57

В один из дней, когда Фирзах был занят своими делами (как он говорил Низхак – он раб, и должен выполнять обязанности раба своего господина, хотя, в чём именно его обязанности заключались, Низхак так и не узнала, а Фирзах предпочитал говорить околичностями, недомолвками и весьма туманно, но, при этом, неизменно создавал впечатление работающего без отдыха и почти без сна), Низхак поднялась на стену крепости, чтобы поглазеть на пейзаж, оазис и, возможно, увидеть караванщиков, чтобы попытаться угадать, что именно этот караван сегодня привез для торговли – одно из развлечений в этом богами забытом месте. Недалеко от неё несла службу мать-стражница, которая поглядывала на Низхак с подозрением: у каждой эши в стране были свои обязанности, праздность не приветствовалась, и просто так торчать, пялясь на песок или небо вызывало неодобрение как у матерей, так и у сестёр.
Когда подошло время смениться мать-стражница негромко перекинулась парой слов со сменившей её сестрой. Пару раз она взглянула на Низхак, из чего та решила, что речь шла о ней. Но ей и в голову не приходило, что её могут заподозрить в чём-то серьёзном, кроме нарушения дисциплины, которую она возненавидела всей душой, едва только немного прослужила в этой крепости.
Не глядя на Низхак, сестра-стражница кивнула, а мать-стражница направилась к дозорной башне. Помедлив, Низхак за ней, стараясь не попадаться на глаза. Ей очень хотелось увидеть, чем занимаются сёстры в дозорной башне. Тем более, что Фирзах не раз намекал ей, что неплохо бы это узнать. Она не один раз пыталась проникнуть в башню, но всякий раз её замечали и отправляли выполнять свои непосредственные обязанности.
В этот раз ей немного повезло: одна из сестёр, вынося корзины с грязной посудой и бельём, не заперла за собой дверь, как это требовалось, а решила быстро сбегать к дому, где всё это оставляется для последующей стирки или починки. Низхак прикрытая дверью, проскользнула внутрь, когда стражница удалилась достаточно далеко. Тихо поднимаясь по витой лестнице, освещённой только маленькими узкими окошками, Низхак добралась почти до самого верха. Она не подумала, куда спрячется и что вообще будет делать, когда стражница вернётся. Потому что лестница была очень узкой.
Дойдя до двери, которая вела в обзорную комнату, она нашла её закрытой: стражница, которая оставалась внутри, не пренебрегла дисциплиной и заперла дверь после ухода своей напарницы.
Закрытая дверь озадачила Низхак. Просто постучать и попроситься войти – не лучший выход: наверняка начнутся вопросы – зачем она сюда пришла и что ищет. Ответ «из любопытства» может навлечь на неё ненужные подозрения, не говоря уже о наказаниях, и она ничего не узнает для Фирзаха. Она решила спуститься и дождаться возвращения ушедшей стражницы. Возможно, ей удастся подслушать, о чём говорят сёстры в этом замкнутом пространстве, изнывая от безделья.
И она как могла тихо и быстро сбежала по лестнице. На её счастье, нерадивая стражница, открывая дверь, не заметила Низхак, которая спряталась за ней. Низхак оставалось только молиться капризному богу удачи Фирзаха, чтобы та не услышала и не увидела её, когда она будет следовать за ней до самого верха. Капризный божок услышал её – стражница ничего не заметила.
Когда стражница добралась до двери, Низхак спряталась за поворотом колонны и напрягла слух. Стражница постучала условленным стуком и сказала странную фразу про тяжесть крыла бабочки. Затем прислушалась и произнесла несколько цифр. Потом снова прислушалась и ответила непонятным «эу». Дверь открылась, и она была впущена внутрь. Низхак ничего не поняла, но постаралась запомнить – вдруг Фирзаху это будет нужно?
Подкравшись к двери, она приложила ухо к створке. Но, как назло, дверь была толстой и плотно закрытой. Несколько минут Низхак пыталась что-то услышать, потом, разочарованная, спустилась вниз. Там она, с трудом открыв задвижку, тихонько приоткрыла дверь. Насколько она видела, её никто не замечал. Тогда, проскользнув через щель, под прикрытием теней от стен, она бросилась бежать подальше от дозорной башни. И только отбежав достаточно далеко, чтобы её не заподозрили в подглядывании и подслушивании, она позволила себе передохнуть. Сердце стучало где-то в горле, но Низхак понравилось ощущение тайны и опасности. Кровь бурлила, радость затапливала её с ног до головы и не давала стоять на месте. Ей надо было срочно что-то сделать, чтобы такое её состояние не привлекло бы к ней внимания. И, возможно, её уже ищут. Ведь довольно продолжительное время она предавалась безделью.
И Низхак побежала в конюшни чистить лошадей. Уж те не будут упрекать её и не выдадут того, что её давно не было.

Глава 58

А сёстры-дозорные в это время в очередной раз оглядывали горизонт, не забывая внимательно следить за оазисом и тамошней башней. Если стражница из оазиса увидит что-то первой, она непременно оповестит стражниц в крепости. Как сейчас, когда раздался тягучий, густой и громкий звук трубы, сопровождаемый густым белым дымом. Старшая сестра-стражница тут же кинулась к большому проёму оглядеть видимую ей территорию. А младшая, подхватив большую и длинную трубу, раздувая щёки, со всей силы дунула в ответ. Через какое-то время она дунула снова, оповещая уже обитателей крепости о том, что кто-то приближается.
Старшая сестра-стражница внимательно смотрела в одну сторону. На горизонте колыхалось облако, постепенно меняя свою форму. Зоркая сестра-дозорная обратилась к своей младшей сестре со своими наблюдениями. Та, оставив трубу, подошла и тоже посмотрела в указанном направлении. Это могла быть и песчаная буря, нередкая в этих местах. Мог быть караван, которые всё чаще стали проезжать через крепость. А может быть и вражеское войско – слухи о войне уже давно гуляли по крепости, последнему оплоту на границе Эши в пустыне.
Однако из дозорной башни оазиса не было других сигналов. Что могло означать, что приближается очередной караван торговцев. Но что, если сестра-дозорная в оазисе ошибается или неправильно увидела сигналы из дозорных башен других крепостей, которые были ближе к непонятному облаку? Сестра-дозорная внимательно разглядывала его, пытаясь понять, что же, всё-таки, за ним скрывается. Если это песчаная буря, то надо подготовиться, чтобы не пострадали припасы, люди и оружие. Если это войско, то подготовиться надо было тем более. Ту мысль, что это может быть ещё один караван, сестра-дозорная всё-таки отбросила: слишком тёмным было облако, слишком большим. Она быстро спустилась с башни и направилась к матери-крепость. Та выслушала её и приказала готовиться к обороне.
Но по прошествии времени младшая сестра-дозорная разглядела огромный пёстрый караван – больше, чем приходившие раньше: с запада ехали торговцы из далёких стран. С собой они вели большое число разных зверей, которые и поднимали такое тёмное облако, принятое сёстрами-дозорными за песчаную бурю или вражеское войско. Однако мать-крепость снимать оборону не спешила: нынешний караван был намного больше предыдущих. К тому же, среди торговцев могли быть и шпионы, и замаскированное войско, и отравители.
Не дойдя до массивных стен, караван расположился на постой. Развернув палатки и шатры и запалив костры, они стали ждать решения войти на территорию как крепости, так и самой Эши. Сёстры-воины во главе с сестрой-крепость направились к массивным воротам, не забыв прихватить мечи и щиты.
На территории лагеря в пустыне предприимчивые торговцы, как и торговцы до них, тут же стали предлагать свой более залежалый товар, припрятывая более ценное для торговли в городах. Сёстры обходили шатры, внимательно глядя вокруг и не обращая внимания на громогласные предложения выгодных сделок. Останавливаясь то у одного торговца, то у другого, они некоторое время наблюдали за ними и за их охраной – могучими и суровыми воинами, молчаливо и презрительно оглядывавшими стражниц. А те, в свою очередь, оглядывали их и диковинных зверей, которых в Эши ещё никто не видел. А также пресекали ссоры и драки между торговцами.
Мать-крепость не рассчитывала, что такой большой и разнообразный караван задержится у крепости надолго: чем можно поживиться у небогатых сестёр-воинов?
Через несколько дней после наблюдений за караваном, мать-крепость разрешила сёстрам выходить и покупать у торговцев то, что они захотят.

Глава 59

В один из дней к каравану вышла и Ахара в составе сестёр-воинов. Как и остальные, она обходила ряды торговцев, дивилась незнакомым животным, мягким тканям, красивым узорам. Но больше всего её привлекало разговаривать с торговцами об оружии и способах защиты тела воинов во время атак неприятеля. Низхак увязалась за отрядом, обуреваемая страстью к новым украшениям и безделушкам, которыми наверняка полны тюки караванщиков.
На импровизированном рынке рабов шла бойкая торговля: караванщики хотели избавиться от балласта – старых, больных или слишком усталых рабов.
Обходя измученную шеренгу усталых лиц, Ахара заметила небольшую толпу. Любопытство и опасение беспорядков направили её туда. Сёстры-воины с интересом разглядывали рабов, среди которых выделялся белокожий и светловолосый мальчик в грязной хламиде. Это было непривычно: обычно рабов раздевали донага, чтобы продемонстрировать их во всей красе. Но этого торговец, мало того, что замотал в тряпки, но и старался вообще скрыть. Его недовольная гримаса и резкие слова, обращённые к мальчику, выдавали его досаду. Даже, не зная языка, можно было увидеть, как зол торговец. Наверняка он рассчитывал задорого продать его в большом городе, а может и в самой Пемихире. И теперь он был недоволен вниманием к нему здесь, в бедной глуши, на самой границе страны.
Сёстры-воины все более или менее смуглые и темноволосые, вполголоса обсуждали необычную внешность мальчика. В нём было что-то не так. И хламида, в которую он был завёрнут, только подтверждала это.
Низхак, которая протолкнулась вперёд, с завистью смотрела на него: самая светлокожая и светловолосая среди эши, она гордилась этим. И явление ещё более светлого человека вызвало у неё досаду: ведь, пребывая в этой проклятой крепости она загорела, и рядом с этим мальчиком выглядела, скорее, цвета песка, а не белокожей.
Негромкие обсуждения сестёр-воинов заставили Ахару внимательнее присмотреться к мальчику. Подойдя к нему и не обращая внимания на вопли торговца, что это дорогой и хрупкий товар, Ахара ощупала руки мальчика, заглянула в бездонные голубые, как небо, глаза и громко сказала, не глядя на торговца:
- В Эши все женщины свободны. Торговля женщинами в нашей стране преступление. Ты не знал этого?
Торговец на минуту ошеломлённо затих. Потом побагровел и с возмущением разразился бранью и проклятиями вперемешку с уверениями, что Ахара ошибается.
- Если так – раздень его, - приказала Ахара, глядя на торговца тяжёлым взглядом.
Торговец завопил ещё громче, размахивая руками. Сёстры-воины придвинулись к нему чтобы не дать ему возможность сбежать и спрятаться в шатрах других торговцев или распустить руки.
Мальчик непонимающе смотрел на него и на Ахару. Судя по всему, он не знал языка. Тогда Ахара нежно прикоснулась к хламиде и медленно и спокойно развернула её до пояса. Маленькие ручки, дрожа, попытались препятствовать ей. Но Ахара спокойно и ласково разговаривала с мальчиком. И вскоре перед изумлённой толпой предстала хрупкая девушка с маленькими острыми грудками, которые она прикрывала дрожащими руками. На вид ей было всего лет 14.
Ахара гневно посмотрела на торговца:
- Это же совсем девочка! А ты в нашей стране хотел продать свободную женщину!
- Это моя рабыня! – злобно орал торговец, с ненавистью глядя на Ахару. – Я купил её! Я заплатил за неё немалые деньги! Кормил и поил всю дорогу! Она моя собственность! Это в вашей дикой стране женщин не продают, а в других я получил бы за неё гораздо больше, чем за сильного мужчину!
- Это в твоей стране – животных и дикарей, подлецов и мерзавцев женщина – товар. В нашей стране нет рабынь. Ты – в нашей стране, ты нарушил наш закон.
Слова Ахары были спокойны и холодны. Сёстры-воины взяли под стражу брызгавшего слюной торговца. А Ахара, замотав в тряпки худенькое тело, подталкивая, повела девушку к воротам крепости. Та покорно шла за ней. Не знающая языка, приученная к повиновению рабыня, она не протестовала. Низхак, глядя им вслед, была поражена: это – девчонка? И – Ахара! Как она могла распоряжаться? Пусть женщина – девчонка! – но это собственность купившего её!
Свои возмущения она выплеснула на сестёр-воинов. Но те, хмуро послушав её, пошли дальше наблюдать за торговцами. В бессильной злобе Низхак сжала кулаки и топнула ногой. Снова Ахара вышла победительницей! Снова выставила её себялюбивой и завистливой дурой!

Глава 60

За всей этой историей мало кто обратил внимание на темнокожего высокого и красивого молодого человека с чёрными глазами, внимательно следившего за сценой с торговцем. Он видел и Низхак, и Ахару. Но вряд ли кто узнал бы его: обычное обличие раба – обнажённое тело, прикрытое только повязкой на бёдрах, сменил просторный халат и скрученный платок на голове, который скрывал лицо до самых глаз.
Когда толпа немного рассеялась, к нему подошёл тучный бородатый человек в богатой одежде. Делая вид, что выбирает себе раба, он пробормотал молодому человеку:
- Я рад вас видеть, мой господин. Ваш покорный слуга.
Фирзах вздрогнул.
- Ты это видел? – тихо спросил он.
- Да, мой господин. Это выходит за всякие границы: лишать торговца его собственности – да что эта девка о себе возомнила?
- Тише, Хабу. Эта девка нам очень нужна. Она знает много того, что нам поможет в войне с этими колдуньями. А чего не знает – придумает.
- Как мой господин может так говорить? – Тучный бородач даже отшатнулся. – Какая-то женщина может быть умнее и важнее всех наших мужчин? Ты шутишь!
Фирзах тяжёлым взглядом посмотрел на собеседника.
- Хабу, ты в этой стране уже не один год. Но так и не понял одной простой вещи: нельзя недооценивать противника. Я в этой крепости вижу всё изнутри. И я тебе говорю: она нам нужна. Недаром я велел рабам и слугам ездить по этой проклятой богами стране, чтобы искать таких же, как она. Недаром велел им склонять их на нашу сторону и заставлять служить нам. К сожалению, эти упрямые колдуньи предпочитали умереть, но не предавать их нечестивую страну. Это большая потеря для нас. Но они не достались и этим эши. Что уже неплохо.
- Мой господин забывает, что эти колдуньи умудрялись бежать от нас.
- Я не забываю и того, что они весьма наблюдательны. И, пребывая у нас, замечали наши недостатки, которыми, убегая, могли пользоваться к славе своей презренной страны. Вот что плохо.
- И всё же, мой господин…
- И всё же, Хабу, я хочу захватить эту Ахару. Вполне достаточно отрубать таким упрямицам пальцы или стопы, чтобы у них не возникало желания упрямиться и убегать от нас. Голова же у них остаётся на месте, чтобы выдумывать те вещи, которые нам понадобятся.
- Мой господин уже знает, как это сделать?
- У меня есть помощница. А нынешний караван навёл меня на интересную мысль. Увеличь количество рабов и слуг, чтобы они больше склоняли торговцев проходить через эту крепость. Пусть следующие караваны будут ещё больше нынешнего.
Бородач кивнул.
- Одного не понимаю, мой господин. Почему надо обязательно проходить через крепость? Неужели нельзя просто обогнуть её и не обращать внимания на этих баб с их луками и копьями?
Фирзах посмотрел на него, как на умалишённого.
- Думаешь, все вокруг такие дураки, и никому это не пришло в голову? Много лет назад, когда я был ещё мальчишкой, я слышал, как рассказывали старые воины про ловушки в песках: про огненные стены, которые вырастали сами собой, про внезапные глубокие ямы с кольями.
- Я тоже всё это слышал, мой господин. Но разве это не сказки для девчонок? Как может появиться стена из огня?
- Я тоже не слишком верил во всё это. Но однажды сумел убедиться: в одну из ночей, когда разразилась буря в песках, небольшой отряд решил обойти эту крепость. Я не знаю как, но они наткнулись на эту самую стену из огня. И что ужаснее всего, то, что этот огонь нельзя было потушить! Его забрасывали песком – он затухал, но потом снова разгорался, делая даже хуже: на телах и одежде воинов я потом видел прозрачную корку. Его заливали водой, но как будто не поливали вовсе. Пытались сбивать крепко смотанной одеждой – но он перекидывался на неё, и она пылала.
- Колдовство! – вскричал тучный бородач, и схватился руками за лицо, что-то бормоча в ладони.
Фирзах обеспокоенно оглянулся.
- Колдовство это или нет, но нам нужны эти знания. С таким огнём мы победим Эши. А потом и всех вокруг.
- И мой господин не боится, что боги подземного мира заберут его дух к себе? Что он не сможет после смерти отправиться в светлые поля добрых богов?
- Не боюсь. Пусть боги подземного или небесного мира мне помогут, а там – я договорюсь с ними, как уберечь свой дух от бесконечных мук и страданий. Боги мне должны помочь: я никогда не пренебрегал жертвами им. И пусть в этой проклятой стране я не могу принести в жертву человека, как у себя на родине, но животных я приносил достаточно, чтобы боги были довольны.
- Мой господин прав. Несмотря на молодые года и красивое лицо, ты мудр, как старик и силён, как ветеран. Под твоей властью может быть не только наше племя и эта страна. Ты можешь завоевать весь мир!
Фирзах укоризненно посмотрел на собеседника.
- Хабу, верить лести могут только дураки. Слышать это приятно, но не думай, что я настолько глуп, чтобы верить в твои хвалебные речи. Чтобы завоевать хотя бы наше племя, мне нужно ещё многое. Чтобы завоевать Эши, мне нужны знания этой страны. Чтобы завоевать мир… - Он помолчал. – А зачем мне весь мир? Что я с ним буду делать? Весь мир – это много земли. Много животных, много товаров и оружия. Но много и людей. А люди, как бы они ни были глупы, могут доставить много бед, если объединятся в толпу. Ты же видел наших воинов после побед – грязные животные, а не люди. А если таких будет много? Что останется от завоёванного мной мира? Что будет со мной? Нет, - он помотал головой, - весь мир мне не нужен. Я хочу крепко стоять на Главном Камне Правителя пусть небольшой, но сильной страны, которая не будет хотеть сменить меня. Чем быть правителем страны огромной, но постоянно бояться, что ночью мне в живот воткнут меч. Удержать и владеть важнее, чем завоевать и потерять.
Тучный мужчина склонился в подобострастном поклоне.
- Мой господин может мне не верить, но я искренне считаю, что ты умён как мудрец. И для меня честь служить тебе.
Фирзах свысока посмотрел на склоненную голову, но ничего не ответил.

Глава 61

За их тихим разговором наблюдала красивая девушка с тёмными вьющимися волосами, смугловатой кожей, густыми тёмными бровями и миндалевидными глазами, которые в зависимости от настроения их владелицы меняли свой цвет с цвета мокрого песка до цвета тёмной ночи. Её красивое лицо, в данный момент бесстрастное, не отражало тех мыслей, которые неспешно рождались в её голове. Ей не нравился молодой человек, закутанный так, что не было видно его лица – что он скрывает? Не нравился тихий разговор его и тучного торговца – если они покупали друг у друга рабов, то почему не торговались, как все вокруг, громко споря о цене, а просто тихо шептали что-то друг другу? Не нравился и тучный торговец, который, хоть и выглядел надменно (кстати, почему? ему не надо торговать?), но излишне подобострастно склонялся к молодому человеку, который тоже был непонятно кем – торговцем? проводником? погонщиком слонов или верблюдов? - но властность, сквозившая в его фигуре, как-то не сочеталась с этими профессиями.
И девушка продолжала наблюдать за этими двумя странными мужчинами, притворяясь обычной женщиной, торгующейся за безделушки. Краем глаза она заметила подходившую к ней Ахару. Та была нахмурена.
- Что случилось? – спросила девушка, не поворачивая к Ахаре головы.
- Эта девочка, которую пытался продать похотливый мерзавец, она не говорит ни на каком известном мне языке. Другие сёстры пытались с ней поговорить, но она слишком испугана. И твердит только одно – уэцатлиотль. А я не знаю, имя это её или она что-то хочет нам сказать. Мне нужна твоя помощь, Месага. Ты наблюдательнее всех, кого я знаю. Пойди, посмотри на неё. Может, твои зоркие глаза тебе что-нибудь скажут.
Темноволосая красавца кивнула головой, не сводя глаз со странной пары мужчин.
- Понимаю тебя, Месага. Мне лицо того толстяка тоже знакомо. Но не могу вспомнить, где я его видела. А вот то, что его собеседник скрывает лицо, ещё подозрительнее: солнце сейчас не печёт, как в полдень, песчаной бури нет – зачем ему скрывать лицо?
- Я сначала прослежу за ними, Ахара, а потом пойду к твоей спасённой девочке. Она-то уже никуда не денется.
- Да, я передала её сестрам. Они её отмоют и накормят.
- Вот и хорошо.
И, не говоря больше ни слова, она двинулась за уходившей парой. Ахара тоже смотрела им вслед, пытаясь вспомнить, где же она видела толстяка с бородой.
Низхак видела, как Ахара уводила девочку к воротам крепости. Но в своём возмущении не проследила, когда Ахара вернулась. Также она не заметила и Фирзаха, разговаривавшего с тучным торговцем. Она собрала вокруг себя кружок женщин, среди которых громко возмущалась наглостью торговца, посмевшего в Эши продавать девушку, да ещё под видом мальчика. Однако её разговоры были не столь просты: в её нападках на торговца и в возмущении его поведением проскальзывало и осуждение того, что торговца лишили его собственности. Фирзах это услышал сразу, как только оказался неподалёку от стихийного возмущения небольшой толпы. Он остановился послушать Низхак, сразу узнав её голос, и посмотреть, что получится из её провокации.
Но сёстры-стражницы быстро разогнали толпу, видя, как недовольные торговцы начинают созывать своих слуг к собственным прилавкам. Ахара тоже хотела вмешаться, но на её плечо легла рука одной из матерей-охранниц.
- Тебя спрашивала сестра, которая прибыла с этим караваном. Она хочет с тобой поговорить.
- Где она?
- В одном из больших шатров. С ней тяжёлая поклажа, поэтому она не может сама к тебе подойти.
Ахара кивнула и пошла вслед за одной из сестёр, которую мать-стражница отрядила проводить Ахару.
Фирзах заметил это. Значит, похитить Ахару довольно просто: достаточно сказать, что её ждёт какая-нибудь сестра, которая откуда-нибудь прибыла. И Ахара сама пойдёт в ловушку. А уж в одном из шатров её просто будет схватить и связать. А потом, запихнуть в какой-нибудь мешок, в которых караванщики перевозят товары. Кто будет пересчитывать эти мешки? Кто запомнит, у кого их сколько было? А если караван будет побольше этого…
Словно почувствовав его взгляд, Ахара оглянулась и посмотрела прямо в его глаза. От неожиданности он опустил взгляд, как будто испугался, что она его узнала. Но вовремя вспомнил, что его лицо скрыто, и узнать его она вряд ли бы смогла.
Он посмотрел на неё – она не отводила глаз. Только морщинка между бровями говорила о её озабоченности. Фирзах поёжился.
Но тут одна из стражниц отвлекла её, и они продолжили свой путь между шатрами торговцев. Фирзах облегчённо вздохнул и поспешил скрыться среди снующей толпы людей, подальше от цепкого взгляда этой колдуньи.

Глава 62

Пока в стране Эши медленно зрело недовольство явное и лениво создавались тайные заговоры, пока в крепости посреди пустыни Низхак думала только о своих наслаждениях с Фирзахом и о будущей семейной жизни с ним в тихом месте отдалённой страны, а Ахара – о способах укрепить и защитить Эши, в другой части света в небольшом, но воинственном племени проходила своя жизнь, случались свои события. Племя салгеев, долгие годы неограниченное степями на юге и запертое лесами на севере, затевало войны с соседями за пастбища для своих лошадей, которых они ценили превыше всех драгоценностей, и за металлы и минералы, из которых искусные их кузнецы создавали сплавы, которые делали крепкими мечи и наконечники копий. Йирки берегли и охраняли свои небольшие горы: в них можно было найти разную руду, из которой выплавлялись ножи, мечи и пластины на деревянные щиты. Гелоны яростно отражали атаки салгеев и их покушения на свои поля, полные ржи, ячменя и пшеницы, с которых они собирали обильные урожаи. Но племя салгеев было злобно, агрессивно и постоянно росло, благодаря неуёмной мужской силе молодых воинов, которые в отсутствие набегов не знали, чем себя занять, кроме как проводить время с рабынями и пленницами. А между упражнениями на ложе они устраивали довольно кровавые бои между собой. И хотя смерти в них были запрещены и считались позорными – смерть воина должна была быть только во благо племени, вождя и, главное, богов, - нередко юнцы, увлёкшись, убивали друг друга. Мужчинам этого племени вообще нравилось убивать и повелевать. Пахарей, пастухов и кузнецов они считали недостойными мужчинами, потому что те не убивали врагов, но воины должны были мириться с их существованием, потому что пахари выращивали хлеб для их желудка, пастухи пасли коров и овец для их столов, а кузнецы делали защиту для их тел.
Высшей доблестью для салгеев было убийство. Чем больше врагов и только врагов убивал юный салгеец, тем уважительнее было к нему отношение остальных мужчин. А убивший вождя, пусть даже вождя салгеев, беспрекословно получал власть над племенем. Однако это убийство должно было быть строго ритуальным: нельзя было под покровом ночи убить вождя – это считалось высшим позором. Раз в 10 лет по указанию своих жрецов, колдунов и шаманов вождь выбирал день, когда на самой высокой и священной скале племени под ножом жреца вождь преподносил своё сердце богам в знак преклонения перед их волей и ради благополучия племени.
Но уже несколько десятилетий в качестве жертвы выступали самые фанатичные юноши племени, воспитанные специально для того, чтобы быть принесёнными в жертву. А также пленные женщины – самые красивые, чтобы угодить богам. А вожди племени назначали ритуальные игры с мечами, во время которых их мог убить более сильный, храбрый или хитрый противник. Именно так бывший слуга и сын слуги Паргуватта-ккар стал сыном вождя племени салгеев. Получив власть, этот вождь стал называть себя Алерех Асверт, подтверждая свою воинственность и нахождение под покровительством богов. Паргуватта-ккар как его старший сын тоже сменил имя на Магну Асверт, что наполнило его отца гордостью. Тем более, что тот доказал свою силу, неустрашимость и способность рубить головы врагам салгеев почти без устали. Зная обычаи своего племени, Магну Асверт не доверял никому, боясь быть убитым во время ритуальных игр. Но большое разочарование ему принёс его старший и единственный сын – Дэлий Асверт. С детства более склонный созерцать, чем воевать, он писал песни и слагал сказки, которыми развлекал вечерами воинов у костров. Это вызвало у его отца нешуточный гнев. Потому что имя Дэлий вполне подходило мечтательной девушке, но никак не соответствовало имени воина. А вот юноша, сочиняющий сказки о богах и богинях, вполне мог его носить. Паргуватта-Асверт был невоинственным юношей. Он бы предпочёл договариваться с соседними племенами ко всеобщему процветанию. Но жестокое время, в котором он жил, диктовало и ему быть жестоким. И, сочиняя песни о любви к самой красивой богине, идеал, которого он не встречал в жизни, Паргуватта-Асверт не забывал чинить защиту для тела и применять меч. Созерцая звёзды ночью, он думал о любви могущественной и красивой богини. А утром, когда слышал грубые речи воинов племени, в его душе зарождалась решимость брать в руки меч. Но проявить себя ему пока не слишком удавалось: захватить пахарей и пастухов из соседнего племени не слишком большая заслуга. А выпивать бочками забродивший сок яблок или груш, что наравне с силой и выносливостью на ложе страсти ценилось у мужчин племени, ему не нравилось. Наравне с воинственностью салгеи ценили ещё и то, сколько воин мог выпить и съесть, не вставая из-за стола. Насмешки вызывал мужчина, который после часовых возлияний не мог стоять на ногах. Хотя, любителей пить всё время – зависящих от подобных напитков, тоже не уважали: забродивший сок должен укреплять дух, а не приводить к слабости тела.
И сейчас, направляясь к своему каменному дому, в котором он жил с отцом, матерью и кучей сестёр, Паргуватта-Асверт с грустью думал, что он скажет отцу по поводу столь мизерной добычи – несколько пахарей, которые умудрились своими орудиями повредить защиту на его груди, которую он сам делал как раз для воинственных набегов. С грустью он вспоминал недавнее время, когда он обретался в Эши, видел там красивые здания, скульптуры, украшения, которые сверкали на солнце всеми цветами, а также женщин, которые удивляли его своей непривычной красотой и поведением – совсем не похожим на поведение пленниц, к которому он привык за всё время своей недолгой жизни.
И, стремясь не попадаться на глаза отцу, он быстро прошёл в сарай, который от каменного дома отличался только тем, что в нём люди не жили, а хранили свои вещи, в основном оружие, мечи и деревянную защиту, прикрывавшую грудь воина. Он рассчитывал починить свою, чтобы оттянуть момент встречи с отцом.

Глава 63

Он уже некоторое время работал в дальнем углу у окна, как в проёме двери появилась женщина, загородив собой свет.
- Что-то случилось, мама? – спросил Паргуватта-Асверт, подняв голову.
Глядя на то, как её сын скрепляет деревянные дощечки и металлические пластины своей защиты, женщина скорбно вздохнула. Лицо Паргуватта-Асверта посуровело, и он недовольно посмотрел на неё:
- В чём дело, мама? Почему ты так смотришь? Я – мужчина и занимаюсь мужским делом. Я чиню защиту своего тела, чтобы завтра снова воевать с непокорными соседями.
Женщина снова вздохнула, с лаской глядя на сына.
- Да, ты настоящий мужчина, Асверт. Сильный, ловкий, могучий. Другие мужчины смотрят на тебя с завистью. Не только потому, что ты сын вождя, и тебе доступна любая добыча, как на войне, так и на охоте… Ты смел, благороден, бесстрашен. Ты красив и умён. Ты сродни богам… как твой отец, - быстро добавила она, метнув взгляд за спину. Бородатый мужчина незаметно подошёл и теперь с недовольством слушал её речи. – Но вместе с тем ты слышишь природу и видишь её красоту…
- И мечтает о любви богини, как неоперившийся юнец, - грубо вставил его отец. Не обращая внимания на женщину, он вошёл внутрь, сильно толкнув её плечом. Та полетела вперёд и сразу отбежала и забилась в ближайший угол. Мужчина прошёл и начал копаться в поломанных древках копий, сваленных кучей недалеко от входа. – Сочиняет плаксивые сказки о поцелуйчиках в небесах и звёздном мосту над нашей страной. Что это за мужчина? – Бородатый повернулся и плюнул в сторону Паргуватта-Асверта. – Замолчи, женщина! – прикрикнул он на молчавшую женщину в углу. – Я не посмотрю на то, что ты первая из моих жён родила мне сына – наследника всего, что я могу дать сейчас и завоюю после. Ты давно уже испытываешь моё терпение, нашёптывая моему сыну свои бабьи сказки. От которых он не спит ночами и грезит днём. Я не посмотрю ни на что – отдам тебя своим слугам, чтобы они развлеклись с тобой, когда я захочу это увидеть. Ты сменишь свои роскошные комнаты в моём доме на земляные подвалы рабов. Замолчи, глупая баба!
Он повернулся к женщине в углу, сверкая глазами, с вожжами в одной руке, которые он достал из кучи деревяшек. Женщина сильнее забилась в свой угол и опустила голову, пряча её в тёмной накидке.
Бородатый плюнул в её сторону и обернулся к Паргуватта-Асверту.
- Только так и надо поступать с бабами. – Он ухмыльнулся. – Они ценят силу и это. – Он похлопал у себя между ног. – Любая, в конце концов, покоряется, если её хорошенько проучишь, - он встряхнул вожжами в руке, - и заставишь кричать от удовольствия. Даже, если она вздумает сказать тебе «нет». Женщины любят эту штуку. – Он снова похлопал себя. – Нормальная женщина никогда не откажется ощутить её в себе, даже, если поначалу этого не хочет. Не так ли, Уруба? - гаркнул он в угол, где пряталась мать Паргуватта-Асверта. Та молчала. – Видишь, как она покорна? – усмехнулся бородатый. – Бей её чаще и тащи на шкуры – и будешь хозяином в доме. А те слезливые глупости, которые я слышал от тебя недавно, недостойны даже того, что выходит у меня из зада после обильного обеда. – Он снова плюнул в сторону Урубы.
Проём двери снова загородила тень – появившийся кудлатый воин склонился до самой земли перед бородатым мужчиной.
- Сын богов, - произнёс он. – Тебя ждёт Тамуба Гёллу-Хиппа Урги-Ташуб. Он ждёт твоих приказаний.
Бородатый недовольно посмотрел на него, презрительно глянул на жену и сына, и вышел.

Глава 64

Когда шаги его стихли, Уруба снова вздохнула.
- В чём дело, мама? – снова недовольно спросил Паргуватта-Асверт. – Разве отец неправ?
Уруба помолчала.
- Нет, твой отец мыслит, как зверь в степи, - тихо произнесла она. – Он воюет, чтобы убивать, грабить и насиловать. Захватывает чужие земли, чтобы другие работали на него. Ему всегда мало. Как любому мужчине. И ты таков же. Но не весь. В тебе есть потребность любить так, как ни один мужчина ещё не любил. И это тебя погубит.
- Ты говоришь загадками, мама, - поморщился Паргуватта-Асверт. – Разве на шкурах, заставляя кричать женщину от наслаждения, мы не любим друг друга? Что же ещё нужно?
Уруба покачала головой.
- Когда ты встретишь ту самую женщину, - ещё тише произнесла она, - прекрасную, как ты, смелую, бесстрашную, преданную, встретишь там, где никогда не ожидал, ты поймёшь, что такое настоящая любовь. Любовь, а не похоть на ложе страсти. Когда твоё сердце будет биться только тогда, когда бьётся её сердце, когда ты не сможешь дышать, если её нет рядом, когда одна её улыбка доставит тебе такую радость и наслаждение, какие не доставляли тебе ни груда новых мечей, ни гора отрубленных голов твоих врагов, ни кучи золота, серебра и толпы самых красивых рабынь, тогда ты поймёшь мои слова. Но подобная женщина тебя и погубит.
- Почему? – спросил Паргуватта-Асверт, заворожённо слушая Урубу.
- Потому что ты будешь любить её, а она будет любить свободу, свою свободу. Ты же захочешь её этой свободы лишить. Чтобы она любила только тебя. Она сделает всё, чтобы не быть несвободной. Ты потеряешь её. А вместе с ней – счастье твоей жизни. И ни одна рабыня тебе её не заменит.
Как только стих звук голоса Урубы, Паргуватта-Асверт встряхнул головой, освобождаясь от наваждения. Затем он глянул на мать, скрывшуюся за тёмной накидкой, и весело рассмеялся:
- Теперь я понимаю отца! Бабьи сказки! – сказал он. – И верно! Ну как какая-то женщина может заставить забыть меня, что я - мужчина! Мне стыдно за свои сказки о богине. Но я был юн и глуп. Теперь я мужчина. Ни одна женщина не заставит меня забыть это. Пусть твоё племя – это племя колдунов и магов, прорицателей и жрецов. Но ты – всего лишь женщина. Которую покорил мой отец. Ты ничего не знаешь и не можешь знать: женщинам недоступны замыслы богов. Рассказывай свои сказки моим младшим неразумным сёстрам и братьям-младенцам, которые могут появиться у моего отца. А мне это уже не интересно: завтра будет битва с диким племенем людоедов, которое живёт далеко на юге. Людоедов, страшных, как глаза шакала в ночи и жестоких, как смерть. Об их уродствах ходят легенды. И я хочу вживую увидеть этих чудовищ, чтобы осечь им головы и выставить на границе владений моего отца. Одноглазые и четырёхногие с волосами на лице и ладонях – это хороший трофей, чтобы придать смелости трусам и доказать, что они также смертны. Они всего лишь люди. Пусть более страшные на вид, чем другие. И как бы они ни были сильны и свирепы, они нам завтра покорятся. И будут рабами. Если отец не решит отдать их на прокорм диким животным вождей других племён. Я слышал, вождь писадийцев держит в своих бассейнах жутких убийц – крокодилов. А вождь нокийцев – в клетках львов и тигров. Жаль, я не видел всех этих чудес… Но я молод. И с отцом мы завоюем и тех, и других. И их жёны будут нам прислуживать и нас ублажать.
В восторженном экстазе он позабыл о реальности, ослеплённый своими фантазиями будущего. И не видел, с какой жалостью из тёмного угла смотрела на него мать, как качала головой. И не слышал её скорбного вздоха и шёпота: «Предначертанное исполнится».
Вновь вошедший отец, оглядев его и Урубу, с широкой улыбкой хлопнул его по плечу и сплюнул под ноги жене. Та плотнее закуталась в накидку, как будто хотела стать меньше.
- Это мне нравится! – заорал Магну Асверт и рассмеялся, обнажая крепкие зубы. – Пойдём. Там раб привёл новую лошадь. Эта строптивица ещё не знала узды. Покажи, как ты её оседлаешь. Раб говорит, она безумна. Не подпускает ни жеребцов, ни всадников. Если ты сумеешь привести её к покорности – она твоя.
Паргуватта-Асверт, отбросив свои дощечки и металлические кольца с пластинами, выскочил из дверей. Бородатый Магну Асверт посмотрел на тёмное пятно, с которым пыталась слиться Уруба, и с угрозой сказал:
- Я слов на ветер не бросаю, женщина. Ты знаешь, что тебя ждёт – ведь твой отец был прорицатель и маг. И даже такую глупую женщину, как ты, он должен был чему-то обучить. Ты всегда мне отказывалась говорить, что меня ждёт. Ты забивала глупостями голову моего сына о его будущем. Что ж, моё терпение иссякло: сегодня я полюбуюсь, как тебя, голую, будут бить плетьми за непослушание. А завтра – как тебя оседлают два моих самых уродливых и грязных раба. Оседлают сразу оба. Мне это понравится перед битвой. И воодушевит воинов. Они сами захотят это попробовать. И поэтому будут биться с теми страшилищами, которых никто не видел, без всякого страха. Так что, ты послужишь к нашей славе, Уруба, дочь когда-то великого царства Баблун и жена его могучего вождя. Ты дала мне всё, что я хотел. Теперь ты мне не нужна.
Он повернулся, чтобы уйти. Но Уруба вдруг встала из своего угла во весь рост и откинула накидку. В свои зрелые годы она была по-прежнему прекрасна своей мрачной красотой. Магну Асверт замер, заворожённый её чёрным взглядом.
- Да, Асверт, сын Асверта и отец Асверта. Я знаю своё будущее. И знаю твоё. И будущее твоего сына. Ты оскорбил богов Баблуна, когда убил его царя, помочился в наших храмах и взял меня как рабыню на их ступенях. Твои боги не слишком помогали тебе после подобного святотатства. И после насилия надо мной у тебя рождались только дочери от других рабынь. Сыновей рожала тебе только я. Знаешь, почему? Я наложила заклятье на твоё семя. – Она указала пальцем между ног Магну Асверта. – А другое заклятье я наложила на наших сыновей. – Бородатый дёрнулся к ней с занесённым кулаком, но Уруба бесстрашно глядела ему в глаза. – Твои сыновья буду живы до тех пор, пока жива я. С моей смертью они все умрут, - чётко произнесла она, глядя холодными чёрными глазами в налитые кровью глаза бородатого. – И берегись. Если ты выполнишь то, чем мне угрожал только что, я наложу заклятье на то, чем ты гордишься больше всего – на твою мужскую силу. Первый же удар плетью по моему телу ослабит твоё. И пока я не захочу, ты его не восстановишь. Мои боги уже оскорблены тобой, Асверт, сын Асверта, отец Асверта. Не заставляй их тебе мстить. Потому что твои как-то не спешат тебе на помощь.
Уруба усмехнулась, запахнулась в накидку и села, забившись в свой угол.
- Ты ещё пожалеешь о своём колдовстве, - прошипел Магну Асверт.
- Не раньше, чем ты о нём, - холодно произнесла Уруба из-под накидки. - Помни мои слова: только я могу родить тебе мальчиков. И только пока я жива, живы и они. А ты здоров, пока я этого хочу. Хочешь проверить? – Она усмехнулась.
Магну Асверт подскочил к Урубе, но та резко выпростала из-под накидки руку с зажатым в ней медальоном. Едва взглянув на него, Магну Асверт заревел и бросился вон.
А Уруда снова закуталась в тёмную накидку и слилась с темнотой. Тишину нарушало только её лёгкое дыхание да тихий смешок.

Глава 65

Тем временем Фирзах под видом раба своего господина, который привычно играл роль торговца, направился на свою родину, чтобы самому посмотреть, что происходит с его отцом и замыслами, которые он, Фирзах, потихоньку внедрял в головы советчиков Сапкурита и тех доверенных воинов его племени, которых он хотел привлечь для исполнения своего замысла в отношении Ахары.
Его ждали противоречивые новости. Воины под видом торговцев по всей Эши похищали женщин, которые помогли бы Ле-Мун противостоять в войне со страной женщин. Это была хорошая новость. А плохая была в том, что похищенные женщины не горели желанием предавать свою страну и хоть в чём-то помогать тем, кто лишил их самого для них дорогого - свободы. Несмотря на принуждения, насилия, пытки, женщины предпочитали умирать, сбегать или убивать своих мучителей, но не служить им. Некоторые женщины шли на разные уловки и хитрости, чтобы не выдать своих знаний: делали намеренно неправильные расчёты, смешивали в неправильных пропорциях или вообще не то, что надо, когда делали защиту для тел воинов, намеренно притворялись глупыми или утратившими разум. Подобное поведение настолько обескураживало Фирзаха, что он не знал, что и думать. Он предлагал советчикам предоставлять пленницам самые лучшие условия, чтобы добиться их знаний. Но против этого восставали мужчины и громче всех протестовал Сапкурит: чтобы мужчина шёл на поводу женщины? Да пусть они все умрут вместе со своими знаниями! Если их не будет у племени ле-мун, значит не будет в стране эши. Однако, Сапкурит забывал одну простую вещь: знания женщин не были мертвы. Женщины учили других, чтобы не ушло в небытие то, что уже известно. И Фирзах это понимал, будучи сам в стране эши не один месяц.
Однако упрямство эши и Сапкурита не избавило его от навязчивой идеи похитить Ахару. Но с ней он хотел говорить сам. Ведь должно же у обычной женщины быть уязвимое место, надавить на которое, он сможет принудить её служить ему, а не своей стране? К тому же, в нём взыграла мужская гордость и упрямство: ему по-прежнему хотелось видеть эту суровую гордячку у своих ног, попробовать её идеального женского тела, услышать её мольбы о помиловании, натешиться, наконец, и бросить как ненужную тряпку своим воинам. Собственно, он также хотел поступить с Низхак, если эта грязная женщина увяжется с ним и будет требовать жениться на ней. В своей стране он будет поступать как настоящий мужчина, а не эти подобия, которых называют викрами в стране, в которой всё перевёрнуто с ног на голову.
И, пробыв дома не так долго, как рассчитывал изначально, он направился в обратный путь, переодев воинов в торговцев. Выглядеть так у них плохо получалось, однако Фирзах велел им говорить, что они охрана богатого торговца Хабу, который уже успел примелькаться в крепости в пустыне. Воинственные и свободолюбивые воины с трудом согласились с доводами Фирзаха. В их понятиях представлять из себя какого-то торговца или даже его охрану это было сродни унижению. Как? Променять деревянные доспехи на какие-то халаты и обмотки, длинные мечи на короткие копья, а воинственный и грозный вой на глупые крики зевак и воришек!
Фирзаху понадобилось всё его красноречие, чтобы не только убедить воинов одеть одежду каких-то охранников, но и попытаться не выдавать, что они пришли ещё не воевать, а узнавать планы врага.
Последнее было тяжелее всего: юные и особо рьяные головы рвались именно воевать, а не таиться и вызнавать. Таких Фирзах уговорил ждать их в отдалённом оазисе, не доходя до крепости эши в пустыне.

Глава 66

А Ахара выезжала из крепости, чтобы в поездках по стране узнавать новости и приобретать те знания, которые ей были ещё недоступны. Также она не единожды ездила в Пемихиру, Орпаду (другую столицу Эши), Палестру (ещё одну столицу Эши), где находились Советы матерей – правительниц Эши. Она рассказывала, каких успехов добилась в крепости, что может предложить Эши сама и что хотела бы изменить.
В столицах она встречалась с другими женщинами – столь же серьёзными и преданными своему делу по защите страны. С ними она обменивалась новостями и знаниями. И с тревогой узнавала об очередном похищении талантливой сестры-химика или сестры-воина. Совет Матерей тоже был озабочен подобными действиями. Поскольку никто не знал, куда и зачем деваются талантливые сёстры. Сёстры и матери разведчицы пытались это выяснить, но каждый раз враг ускользал, как вода через пальцы.
И всё же сёстры-разведчицы узнали, что похищают только тех женщин, которые представляют собой ценность в будущей войне. А в том, что она будет, даже у самой скептичной эши уже не было сомнений.
В одно из посещений Совет Матерей передал Ахаре, что теперь она – мать-крепость там, где она жила в последнее время и тренировала сестёр-стражниц. На неё было возложено нелёгкое дело: выяснить, что делается в крепости, почему болеют и умирают сёстры, почему через крепости в пустыне зачастили караваны торговцев.
Выходя из Зала Совета Матерей, Ахара не удержалась и спросила одну из них:
- Матушка, я не понимаю, почему я? Я не лучше и не хуже любой другой. Есть и более талантливые сёстры.
Мать-совет тяжело вздохнула.
- Мне сложно тебе ответить прямо. Для этого мне надо немного углубиться в прошлое.
Она снова вздохнула и медленно направилась в сторону сада, где попыталась поудобнее расположиться на скамье. Ахара осталась стоять рядом.
- Ты родилась и жила, когда было относительно спокойно в нашей стране. Мы поддерживали мир внутри, сдерживали врагов снаружи, создавали здания в несколько этажей, произведения искусства, открывали земли, учились, делали открытия и поклонялись нашей Великой Всеблагой Матери. Но так было не всегда. И сейчас мир рушится. Привычный уклад пошатнулся: наши соседи никогда не хотели жить с нами в мире. Мы – страна, где правят женщины. Может, единственная страна на свете. Наши территории велики и просторны, мы умеем ими пользоваться. В мире мужчин же принято не созидать, а потреблять. И весь тот шаткий мир, что был раньше, этот мир не развивался, а копил силы для нападения на нас. Мы не глупы – во всех концах известного мира у нас есть люди, которые следят за тем, что там делается. Но нам нужны умные люди и здесь. Нам нужны свежие идеи, способы передачи сведений, новое оружие, новые способы ведения войны. Иначе нашей страны просто не будет. А женщины будут низведены на уровень домашних животных. Я не хочу этого. Но льстивые слова мужчин туманят головы тем, кто не жил во времени, когда наша страна воевала – это было не так давно: не прошло и полувека. Тогда мужчины показали себя: на наших территориях, которые им довелось захватить, они устанавливали свою власть – власть хозяина. Мы им были не нужны. Если только как развлечение или умное животное. Я не хочу так…
- Но почему из всех вы выделили всё-таки меня? – спросила Ахара, садясь на скамью.
- Выделили не только тебя. - Мать-совет повернула голову и внимательно посмотрела на Ахару. – Ты не похожа на тех, кто сомневается – плоха ли власть мужчин. Ты свободна. Ты непокорна. Ты хочешь знать, ты ищешь, учишься, создаёшь новое. Увы, пока всё это нужно для войны. Конечно, никто не поставит тебя во главе армии – для этого есть матери, которые приобретали специальные знания, в том числе, и в странах мужчин. Но твои знания нужны. Твоя любознательность и способность применить то, что ты знаешь, неоценимы. Ты не одна. Но ты важна.
Ахара нахмурилась и, опустив голову, смотрела на песок под ногами.
- Значит, для войны…
- Она уже идёт, - ответила мать-совет. – У наших границ на севере и юге собираются силы мелких стран ничтожных мужчин. Они считают себя правителями. Но на самом деле, это просто мелкие выскочки, силой дорвавшиеся до власти. У них нет государства, как у нас. У них есть толпа, которую они называют войском и армией. И хуже всего даже не то, что они объединяются, вовлекая племена запада и востока в эту огромную армию. Хуже то, что они учатся на своих ошибках: они тоже изобретают новое оружие и способы вести войну. Поэтому так важно то, что придумываешь ты и другие талантливые сёстры. Не только у нас есть разведчицы там, среди этих дикарей, но и здесь есть их шпионы. И есть те предатели и предательницы, которые у нас служат им. Кто – одурманенные их лживыми словами, кто – по глупости, кто – за хорошую жизнь и золото. Позорно, что среди эши есть такие. Да-да, не возмущайся.
Ахара сжала губы, чтобы удержать гневные слова. Она всё более мрачнела, слушая усталые слова матери-совет.
В её голове мелькнуло: много раз в школе она слышала пророчество о гибели страны эши и краем уха – озабоченные разговоры матерей-наставниц, не Низхак ли будет той, которая приведёт к этой гибели? Её пристрастие к мужчинам, мишуре и полное отсутствие гордости эши как раз и могло привести её в сети тех шпионов, о которых говорила мать-совет. Низхак глупа, но её глупость может быть фатальной. Вряд ли в масштабе всей страны – она слишком ничтожна и ничего из себя не представляет. Но её подобное поведение может привести к событиям, которые, в свою очередь, приведут к катастрофе.

Глава 67

- Люди, привыкшие к покою, начинают искать причины его изменить – им скучно от безделья, - помолчав, сказала мать-совет. - Мирное время тем и хорошо, что страна может развиваться: познавать мир, торговать, строить, украшать, изобретать что-то полезное. Война хороша только для шакалов: они наживаются на чужом горе, на продаже разных вещей для войны: от ножей, мечей, наконечников копий до кожаных и деревянных доспехов, шлемов, наручей и поножей…
Ахара удивлённо посмотрела на неё. Мать-совет усмехнулась:
- Да-да, одна из сестёр придумала, как защитить руки и ноги от мечей и копий врагов. Ты помнишь, как предлагала сёстрам воевать на лошадях и в колесницах? Но на лошади ноги у тебя столь же уязвимы, как и руки. Одна из сестёр придумала кожаные наручи и поножи, поверх которых крепятся пластины металла. Другая из сестёр придумала, как из любой древесины сделать крепкое копьё, которое не развалится на куски при первом же ударе. Третья нашла способ соединения нескольких металлов, чтобы получился крепкий и лёгкий сплав для нашей защиты. Да ты и сама знаешь: тумбага, секрет которой тебе открыла одна из наших сестёр с востока и которую ты усовершенствовала с помощью матери-химика, с успехом применяется в твоей крепости…
- Это не моя крепость, - упрямо перебила Ахара. Мать-совет слегка улыбнулась. – Это крепость Эши. Но я поняла тебя. Продолжай, ты говоришь очень интересные вещи.
Мать-совет собралась с мыслями и вернулась к тому, от чего отвлеклась:
- Война развивает только то, что может убивать. Да, защиту тоже. Но всё-таки большинство изобретений только для одного: совершенствовать способы убийства. Чтобы захватить территорию, опустошить, выжать из неё все соки, загадить своими испражнениями и идти захватывать дальше.
- Зачем? Зачем им это? – мрачно спросила Ахара.
- У мужчин принято передавать свою власть тому, кого они выберут. И это всегда сын. А что делать остальным? Многие правители выдумали делить свою страну между всеми сыновьями: чтобы правителем был не один, а каждый, чтобы не воевали между собой за власть в одной стране, а каждый правил в своей. Но, деля одну страну на много мелких, делать так из поколения в поколение - со временем от когда-то единой страны ничего не останется. Даже, если не все сыновья в этих поколениях выживут. При той жажде уничтожения друг друга, что присуща мужчинам. А хочется власти. Но ума ею пользоваться хватает только на уничтожение, захват чужих территорий и потребление, потребление, потребление…
- Погоди, мать-совет, - прервала её Ахара. – А дочери?
- А дочерей у таких правителей нет, - твёрдо ответила мать-совет.
- То есть как? – Ахара поразилась.
- Просто нет, - пожала плечами мать-совет. – Есть ненужные вещи, от которых надо избавиться: выдать замуж за какого-нибудь вождя из соседнего племени и обязать её мужа повиноваться правителю-отцу. Или всё время рожать наследников - мальчиков. Больше женщины там ни для чего не нужны. Ну, если только ублажать мужчин на ложе, когда им, мужчинам, этого захочется.
Ахара скрипнула зубами и снова нахмурилась.
- Но есть женщины, которым это нравится, - развела руками мать-совет. – Вспомни Низхак – ей нравится быть вещью мужчин.
Ахара упрямо мотнула головой.
- Ведь её мать была не такой, - вполголоса сказала она.
- Ты права. – Как бы тихо Ахара ни говорила, мать-совет её расслышала. – Её мать бежала из того мира к нам. Но сама Низхак не жила в нём долго и не знает его. Всё плохое, что случилось с ней, она позабыла и идеализировала то немногое хорошее, что, наверняка, было. Поэтому она считает такой мир лучше, чем наш. И я с тревогой жду её столкновения с той реальностью…
- То есть, - встрепенулась Ахара. – Ты считаешь, что нашу страну завоюют?
- Я молюсь Великой Всеблагой Матери, чтобы этого не было. Нашу страну ещё ни разу не завоёвывали. Но… всё может быть. А Низхак… Ведь она может захотеть уйти туда. Сама захотеть.
- Она глупа, - упрямо сказала Ахара, глядя себе под ноги на песок.
- Она умна в другом: умеет ублажить мужчин так, как не могут другие.
- Это же мерзко! – воскликнула Ахара, вскинув голову. – Идти на поводу животных инстинктов мужчин и радоваться этому!
- Согласна. Жить, как животное, не уметь создавать и мыслить – это достойно презрения. но это её выбор.
Ахара нахмурилась.
- Я поняла тебя.
Она поднялась. Вслед за ней поднялась и мать-совет.
- Я постараюсь проследить за Низхак, чтобы она не натворила глупостей, - решительно сказала Ахара.
- Ты не можешь быть всё время рядом с ней. У тебя другая миссия: нести свои знания в другие наши крепости на границах.
- Я? Я одна?
- Нет, конечно. Я же говорила, что ты не одна. К тому же, косность наших матерей в Советах, привыкших к мирной жизни, преодолеть нелегко. Они считают, что всё образуется само собой. Но мир не стоит на месте. И многие это понимают. И таких понимающих всё больше. Мир меняется. Только не все люди успевают меняться вслед за ним.
В скорби Ахара спрятала лицо в ладони. О чём она думала? Мать-совет спокойно смотрела на неё.
Наконец Ахара отняла руки от лица.
- Я готова, - твёрдо произнесла она. – Когда ехать?
- Отдохни сейчас. Утром вместе с другими сёстрами, которые сменят стражниц в крепости, ты поедешь.
Ахара наклонила голову, мать-совет возложила скрещенные руки на её склоненную макушку и, благословив, отпустила. Ахара поднялась и быстро направилась к выходу из сада.

Глава 68

Ахара не в первый раз путешествовала на лошади. Ей нравилось это нервное животное, которым она правила только ногами, не пользуясь уздой, которую ей предлагали купцы на рынках у крепости. Зачем? Ахара итак чувствовала характер животного, которое чувствовало её. Они были на равных. И это очень сильно удивляло купцов и викр: тем, чтобы заставить лошадь слушать себя, нужен был кнут, узда и удары пятками по бокам лошади. А Ахара покоряла любую до сих пор только тем, что пыталась проникнуть в её характер и понять, как потом действовать. Видя это, Фирзах шёпотом, а Низхак во весь голос распространяли слухи, что Ахара знается со злыми силами, и они ей помогают в любых делах. Те эши, которые родились и жили по законам и правилам страны, с удивлением слушали эти глупости. Для них мир не делился на светлый и тёмный, на добро и зло. Для них это всё было единым целым. Как в сутках заключается как день, так и ночь, как год заключает в себя тёмную и холодную зиму, так и светлое и жаркое лето. Некоторые, как Ахара, неудачи и наказания воспринимали как опыт, проверку в жизни, которую надо пройти, пережить. И не завидовали, почему у соседки кожа лица ровнее, ноги красивее и крепче, куры несутся лучше, а деревья в саду цветут пышным цветом и приносят богатый урожай. Конечно, недовольство несправедливостью жизни и то, как она устроена, было присуще. Но воспринималось это философски. Хотя, уже не один месяц недовольных всем вообще и чем-то конкретным прибавлялось: мудрость уходила в небытие, оставляя место примитивным чувствам.
В который раз Ахара ехала по своей стране. Но всё время её удивляло, сколь она разнообразна. Если в самый первый раз, когда её везли на суд в город, она видела горы, на верхушках которых лежали снежные шапки, поля, на которых собирали обильные урожаи, и степи в которых спокойно паслись овцы, козы и коровы, то сейчас она ехала мимо многочисленных деревень, лесов, лугов с такой высокой травой, что в ней можно было затеряться.
Пересекая медленно, лениво и вальяжно текущие полноводные реки, она видела умиротворение рыбаков, вытаскивающих сетями богатый улов. В дремучих и влажных лесах, тёмных и густых, она не боялась быть ограбленной или убитой – ей это просто не приходило в голову. Проезжая мимо пашен, где за плугом ходили викры или женщины-плуг, она видела покой и работу, трудолюбие и удовлетворение. В полях, где паслись лошади, коровы, козы, было спокойно и умиротворённо. И Ахара не могла поверить, что такая жизнь скоро может закончиться. Что луга опустеют, деревни сгорят, а поля будут вытоптаны ногами больших армий врагов. Что вместо запаха цветов и свежести горных ветров будет довлеть запах гари и гниющих трупов, а мирные песни сменятся криками боли и стонами раненых. Ахара тряхнула головой. Так не будет! Великая Всеблагая Мать не допустит, чтобы её создание – страна Эши – была обворована, изнасилована, уничтожена, убита, растворилась во времени! Так не должно быть!
Жгучие слёзы ярости закипали у неё на глазах. Почему, ну почему нельзя жить в мире и покое! Почему нужно создавать, изобретать новое оружие для убийства вместо отражения красоты, которая окружает мир! Почему нельзя обмениваться знаниями к пользе, а не во вред соседу! Почему нужно разрушать, а не создавать!
Ахара снова тряхнула головой. Раз Великая Всеблагая Мать допускает это – значит так должно быть, значит это для чего-то нужно. И не ей, обычной смертной, которой ни разу не случалось слышать откровения Богини, рассуждать о том, что должно быть, а что нет. Её судьба – жить в это время, делая всё возможное, чтобы её страна не перестала существовать. И, пока она жива, она отдаст всю себя, все силы и знания, чтобы мужская власть не пришла в страну, где существует её страна – Эши.

Глава 69

Когда Ахара вместе со своим небольшим войском подъехала к воротам крепости, никто не встречал её как-то иначе, чем всегда. Фирзах, вертевшийся в это время у ворот, стараясь не сильно мозолить глаза стражницам, пытался понять: как эти мерзкие бабы узнают, кто приближается к их крепости? Почему однажды его небольшой отряд смельчаков-лазутчиков был встречен в пустыне стеной огня? Дозорная башня в оазисе не могла точно ответить на этот вопрос. Хотя, Фирзах заметил, что звуки из неё раздавались разные, а в башне в крепости отвечали тоже не одинаково. В поисках решения этих загадок он обращался к Низхак. Но она ничего толком не могла ему сказать, кроме того, что иногда стражницы исчезают в тёмных подвалах под крепостью и проводят там много времени. Некоторые уходят в пустыню и исчезают за барханами на какое-то время. Что они там делают, Низхак за всё время так и не смогла узнать, как ни пыталась.
Однако Фирзах не терял надежды. Он разговаривал с рабами и викрами, подслушивал под дверями лазаретов, где бредили больные и умирающие стражницы, пытался сам проникнуть в подвалы, про которые ему говорила Низхак. Всё, что ему удалось узнать, это то, что в самых глубоких подвалах крепости находятся какие-то «машины», которые могут извергать огонь по желанию эши, работу этих «машин» надо поддерживать и всё время следить за их работой, чистить и ремонтировать. Что же до того, что делали стражницы в пустыне, Фирзах пока не смог узнать, как ни пытался: настороженные эши не подпускали к своим делам никого, не являющегося стражницами, близко. Из чего Фирзах сделал вывод, что и в песках есть что-то, что может действовать по руководству и желанию стражниц, чтобы не допустить врагов. И он решил: если ему не удастся понять, как действуют эти загадочные механизмы и воспользоваться ими к своей выгоде, то он просто обязан их испортить, разобрать, уничтожить, чтобы армия его племени могла спокойно пересечь границы Эши в этой пустыне.
Когда же стало известно, что Ахара приехала как мать-крепость сменить прежнюю, которую за долгую и верную службу переводили на отдых в глубину страны, Низхак чуть не лопнула от злости. Фирзаху стоило большого труда выслушивать её яростные крики, терпеть злые слёзы, слышать бессвязные угрозы и оскорбления в адрес Ахары. Но больше всего его насторожило то, что Ахара стала более внимательно следить за ним. Находясь в поле её зрения, он старался принимать глуповатый вид и ничем не выдавать свою тревогу и своих замыслов. Но настойчивое внимание Ахары всё более тревожило его. И мысль похитить её стала посещать его чаще. Не будет её в крепости, его подрывная деятельность будет проходить более спокойно и плодотворно.
- Зачем ты хочешь похитить её? – спрашивал своего господина его военачальник Хабу, который по-прежнему играл роль торговца. – Мало тебе покорных красавиц? Светловолосая и белокожая Низхак на рынке рабов тебе больше денег принесёт, чем эта строптивая и мерзкая колдунья.
- Почему ты всё время задаёшь мне этот вопрос? Я же не один раз тебе отвечал на него. К тому же, видимо, ты до сих пор не понял, Хабу, что такое Ахара для этих глупых эши. Ты думаешь, она отбывала наказание в этой глуши?
- Тогда? Конечно. Вместе с этой девкой Низхак.
- Ты глуп. Глуп, как и те, кто правят Эши. Она здесь потому, что не все эши уверены, что смогут защитить это проклятую богами страну. Она собирает войско, учит невиданным вещам вроде пращи, колесниц и богами противных наездниц. Если дать ей закончить то, что она делает, армия эши будет непобедима.
- Ты преувеличиваешь значение этой глупой грязной девки. Уж не влюблён ли ты? – Хабу позволил себе широко улыбнуться собственной шутке.
- Ты не видел её и её дел, - нахмурился Фирзах. – А я видел. Она сумеет добиться своего. Да если бы она захотела, то была бы правительницей этой страны! Но, слава великим богам, она глупа и не метит так высоко. А любовь… Надо совсем потерять разум, чтобы любить женщину. Любить можно отца, уважать мать, блюсти честь сестёр и повиноваться братьям. Но женщина? Они созданы не для этого. И должны это уяснить.
Фирзах сжал кулак. Желваки на его смуглом лице заходили ходуном.
- Знаешь, что меня бесит больше всего? Вызывает возмущение и злость? – сказал он, не глядя на Хабу. – Это то, что таких, как Ахара, не одна. Они как насекомые плодятся в этой стране на погибель нашему племени.
- Но ведь наши воины похищают для нашей пользы этит баб? И воины других племён тоже стали их похищать. И, хоть я считаю это глупостью, но те, которых ты считаешь важными, теперь находятся у нас.
- А что толку? Они не хотят выдавать нам свои секреты. А те, которых мы ломали, делают всё так, что лучше бы они молча умерли.
- И ты считаешь, что Ахара нам выдаст их секреты?
- Нет, конечно.
- Но зачем?..
- Затем, что одной, делающей Эши непобедимой, будет меньше. И чем больше мы их переловим – тем слабее будет эта проклятая страна.
Хабу покачал головой. Он, конечно, был предан своему молодому господину, считал его умным. Но уж очень тот увлекается своими идеями. Умная женщина, делающая страну непобедимой! Это же смешно!
Но Фирзах сдвинул брови, и Хабу решил свои мысли оставить при себе и придержать язык на этот раз. В конце концов, он только военачальник. А приказы раздаёт его молодой господин, которому он поклялся служить.

Глава 70

За то время, пока Ахара отсутствовала, набираясь знаний, узнавая новости, отчитываясь перед Советом матерей, девочка, которую она вырвала из рук торговца, немного освоилась. Как оказалось, слово «уэцатлиотль» означало её имя. Хотя торговец предпочитал звать её Небра, считая, что Уэцатлиотль имя очень громоздкое и труднопроизносимое. Новое имя – Небра – девочка ненавидела: на языке её страны оно было созвучно словам «повелитель Солнца» - так торговец в насмешку прозвал хрупкую девушку со светлой кожей, волосами и глазами. И, когда она научилась немного говорить и понимать язык эши, согласилась, чтобы её называли Тэти, если её родное имя так трудно произнести полностью.
Когда в очередной раз вернулась Ахара, Тэти встречала её так, как будто с небес спустилась Великая Всеблагая Мать, которая давно обещала ей взять в небесную страну счастья и любви. Ахара сначала удивилась, потом смутилась такому проявлению чувств: она не считала – и прямо о том говорила, - что совершила что-то значимое: она всего лишь следовала законам страны, которые нарушил торговец. Который, кстати, после случая с Тэти куда-то быстро и таинственно исчез. И больше с караванами не появлялся. Ахару это удивило и насторожило. Но что она могла поделать? Не ездить же в поисках такого мерзкого человека по всей стране Эши и за её границами!
А девочка не отходила от Ахары ни на шаг. Она слушала, как и что Ахара говорит, чтобы быстрее понимать язык. Она смотрела, как Ахара занимается со стражницами, и по мере своих слабых сил повторяла её движения. Глядя на неё, в Ахаре просыпалась неведомая ей нежность: эта слабая малютка была похожа на нелепого щенка или жеребёнка, который только пытается учиться ходить и познавать мир. Однако Тэти уже узнала, что мир – это не сказочная страна, где все добры к тебе, а ты счастлив, спокоен и все тебя любят. И всё-таки…
И всё-таки Тэти была ещё угловатым слабым подростком, в чём-то наивным, в чём-то мудрым. Прошёл не один месяц, как Ахара и Тэти начали понимать друг друга: Ахара попросила Тэти научить её понимать язык страны, откуда она была похищена. И прошло довольно много времени, когда Тэти и Ахара научились понимать не только языки, но и то, что на этих языках каждая хотела сказать.
Низхак, видя такую дружбу, завидовала, но сказать кому – не смогла бы. С одной стороны, она завидовала Тэти: девочка заслужила любовь Ахары, которую Низхак тщетно добивалась много лет, пока это желание не превратилось в ненависть к ней. С другой стороны, она завидовала Ахаре: девочка видела в ней если не божество, то утерянную мать, и Низхак очень хотела, чтобы на неё смотрели с таким же обожанием. В глазах Фирзаха она давно не видела того, что видела раньше, хотя и прежде обожания и преклонения в его глазах не было. Но была любовь. Или Низхак хотела видеть, что это любовь. Однако, она не привыкла пользоваться вниманием только одного мужчины, и всё чаще мечтала о Ккаре, тело которого ей так и не удалось попробовать. Но она помнила слова Фирзаха и его тяжёлую руку. Поэтому много недель никто не сменял его в её кровати. И это её очень расстраивало: ведь Ккар был так красив, так сильно заставлял биться её сердце и вызывал сладкую дрожь во всём теле и огонь пониже живота. А вот Тэти…
Девочка росла, набиралась сил. Оказалось, у неё живой ум и отличная память: раз увидев какой-либо рисунок или чертёж на песке, она могла воспроизвести это с поражающей точностью. Поэтому Ахара поручила Месаге заняться обучением Тэти. Хладнокровная Месага умела становиться незаметной, сливаться с толпой и стеной, умела читать следы животных, подмечать настроение и чувства людей, предугадывать их действия, а также делать выводы из того, что она наблюдала вокруг. И Тэти с её поразительной памятью ей очень помогала. Нередко они вместе исчезали ночью из крепости, чтобы появиться в ней спустя много дней. Тогда Ахара запиралась с ними и матерями-стражницами в одном из помещений крепости, чтобы послушать то, о чём могут рассказать две разведчицы. К дверям такого помещения Низхак, как ни пыталась, даже подойти не могла: сёстры-стражницы караулили дверь во время каждой такой встречи. Расспрашивать Месагу было всё равно, что расспрашивать каменную стену крепости или жующего колючки в оазисе верблюда: та просто делала вид, что не слышит её. Когда же Низхак настаивала, то Месага окатывала её таким взглядом, что проще было слиться с полом, ниже которого не упасть, чем продолжать о чём-то спрашивать.
Тэти же, несмотря на всю наивность, приметила, что Ахара, которую она полюбила как старшую сестру и которой была благодарна за избавление от рабства, не доверяет Низхак и относится к ней с брезгливостью и пренебрежением. Поэтому, в свою очередь, она столь же недоверчиво, как и Ахара, относилась к Низхак, а на все её расспросы делала вид, что не понимает, о чём та говорит. К тому же, и Ахара, и Месага озаботились о том, чтобы понимать язык Тэти, а не только учить её языку эши. Низхак же считала ниже своего достоинства понимать язык пришлой девчонки, которая, к тому же, превосходила её белизной кожи и светлым цветом волос и глаз. Поэтому, несмотря на всю лесть, Тэти чувствовала неискренность Низхак, что не способствовало её доверию к ней. Низхак это прекрасно видела. Что тоже не добавляло ей радости. И теперь к стенаниям и словам жалости к себе Низхак всё чаще стала говорить об Ахаре с ненавистью и пожеланиями той исчезнуть навсегда. И Фираз решил, что день похищения Ахары настал.

Глава 71

Ночью после прихода в крепость очередного каравана, сопровождавшегося шумом, суетой и неразберихой сумбурного и хлопотного дня, когда Низхак опять начала жаловаться на Тэти и злиться на Ахару, Фирзах с наигранной печалью произнёс ей:
- Солнце моей души, наверно, нам надо будет скоро расстаться. И на этот раз насовсем. Меня это очень печалит, но я ничего не могу поделать – я всего лишь раб.
Низхак покосилась на мужчину рядом с собой на кровати. Красивое лицо, упругое тело, сильные руки, стройные ноги… Его голос заворожил её в первый же раз, когда она услышала его из зарешёченного места временного содержания осуждённых после суда над собой. Он был рабом. Что странно: его жесты, голос, манера общения выдавали того, кто привык повелевать, а не подчиняться. Прошёл уже не один год, как он в первый раз прикоснулся к ней… Вспоминая это, Низхак снова задрожала от возбуждения. Она всегда хотела его. Хотела быть его женой, родить ему детей, жить в его стране. Но он сказал, что согласится на всё это только после того, как она выкупит его, даст ему свободу… Хозяин, который им владел, запросил непомерную цену. Ещё бы! Такой породистый жеребец был ему самому нужен: отказывая Низхак, он со скабрёзной улыбкой расписывал зачем именно – он сдавал его в аренду эши, у которых не было времени искать мужчину или заводить семью, во всех городах и деревнях, куда приезжал торговать. Или тем, кто хотели иметь красивых и здоровых детей. У Низхак не было столько денег для алчного торговца. Именно сейчас, в эту ночь, когда, лёжа в вонючем сарае рабов, Низхак снова начала жаловаться на своеволие Ахары, Фирзах, как будто невзначай, заговорил о торговцах людьми. Рассказывал, как его похитили из хижины отца, увезли в степи и продали в караван, шедший мимо Эши. Он расписывал свою тягостную судьбу, постоянно поминая коварство торговцев рабами за границей Эши, а Низхак уже начала смутно строить план избавления от Ахары. Видя это, Фирзах подпустил слезу и трагизма в свой рассказ, напирая на несправедливость по отношению к Низхак, отношения Тэти и Ахары и то, что Ахара должна была нести наказание в этой крепости. Низхак же была низведена до служанки, хотя, по мнению Фирзаха, ничего плохого не делала. Служанки на положении рабыни, которую сюда прислали отбывать наказание. Ахара была направлена в эту же крепость тоже именно для несения наказания. Но и тут она смогла добиться для себя привилегий: уже через два года оно было заменено просто службой, через ещё два с половиной – стала сначала сестрой-начальницей, а потом и матерью-начальницей над гарнизоном крепости, а потом, через полтора года – так вообще самой главной – матерью-крепость. И остальные матери и сёстры-крепость, воины, стражницы её уважали. Тогда как Низхак так и осталась презираемой служанкой. Срок её наказания давно истёк – она могла выбирать, где ей жить и что делать. Но ей некуда было идти, поэтому она осталась в крепости. Статус её как осуждённой изменился, но повлиять на отношение к себе она так и не смогла.
И тогда со злости ей пришло в голову, вернее, Фирзах, печалясь, заронил ей мысль, что за Ахару за границами Эши дали бы много денег. А граница – вот она, совсем рядом. Низхак тогда задумалась. Чем мужчин может привлекать темноволосая необузданная Ахара, чей взгляд мог бы зажечь костёр в пустыне или заморозить солнце в зависимости от её настроения? Она была больше похожа на воинственную кобылицу, чем на женщину. Низхак оглядела себя: до сих пор стройная, как тростинка, хрупкая, светлокожая, насколько это возможно под солнцем пустыни, и светловолосая, хотя волосы её давно и выгорели, с огромными голубыми глазами, тихая, покорная и податливая. А Ахара с её вечной жаждой знаний и стремлением лезть, куда не надо – неужели это нравится мужчинам?
Но над этим она не хотела долго думать. Главное, избавиться от ненавистной подруги и, ко всему прочему, получить за это деньги для свободы Фирзаха. И тогда Низхак будет абсолютно счастлива.
И сейчас, слыша его грустные слова о расставании, Низхак больше не колебалась. Она объявила Фирзаху, что ради него она поможет похитить Ахару, чтобы можно было заплатить за свободу. Фирзах даже не удивился её решению. Однако изобразил восторг и неземное счастье в ответ на слова Низхак. Но тут же наигранно посерьёзнел.
- Что такое, моё сокровище? – спросила Низхак, прильнув к нему.
- Звезда моих глаз, - скорбно ответил Фирзах. - Если мы похитим эту женщину, то мне придётся уйти вместе с караваном. Причём уйти быстро и тайно. Ведь, если мы будем держать её в шатрах торговцев, то рано или поздно об этом станет известно – люди болтливы. А Ахара сейчас очень важная женщина, чтобы никто не обеспокоился её местонахождением.
Низхак минуту смотрела в глаза Фирзаха.
- Я согласна бежать с тобой, моё счастье. Я хочу жить с тобой в твоей прекрасной стране, подарить тебе детей. Я устала от унижений женщин этой страны. Я хочу, чтобы моя любовь к тебе не вызывала презрения у них.
И она обняла Фирзаха, свернувшись клубочком на его груди и затихнув в его объятиях. Фирзах содрогнулся от омерзения. Но успокоил себя тем, что уж Низхак с её экзотической красотой он точно сможет продать где угодно и когда угодно. Пусть она и использованный товар, но и на такую найдутся покупатели. Особенно, если он не будет много болтать о своих с ней отношениях.
И, успокоив себя этим, он весьма быстро уснул.

Глава 72

Караван простоял под стенами крепости всего несколько недель. И всё это время Фирзах то пропадал, то появлялся так внезапно, что Низхак никак не могла понять, где он и что делает в данный момент времени. Хабу, игравший роль его хозяина, предупредил, что в этом караване есть те, кого Фирзах ожидал с большим нетерпением – воины, переодетые в торговцев, готовые в любой момент выполнить приказ Фирзаха и тихо и незаметно скрыться, когда он скажет. Дело было за малым – выкрасть Ахару. Низхак с энтузиазмом взялась приготовить какой-нибудь сонный напиток, который усыпил бы тех стражниц, которые находились рядом с Ахарой, чтобы впустить похитителей. И ей это удалось: несколько вечеров она дожидалась одиночества в общей комнате служанок, чтобы экспериментировать со своими травами, добиваясь нужного эффекта. И однажды стражницы комнаты, где располагались сёстры и матери-стражницы, которым доверяла Ахара, оказались сонны и безмолвны. Сама Ахара, удивляясь себе, чувствовала большую усталость и очень хотела спать. Только благодаря силе своей воли она что-то писала на выделанных шкурах своим изобретением – чернью: сестра-химик смогла усовершенствовать не только жидкость, которой можно было писать, сделав её более вязкой, но и то, чем можно было писать – заточенной с одной стороны палочкой. Осторожно подкравшись к приоткрытой двери, сквозь щель Низхак заглянула внутрь. Вокруг засыпающей Ахары были разбросаны разные предметы, назначение которых Низхак, затаившаяся на пороге её комнаты, даже не могла представить.
Тихо войдя и осмотревшись, Низхак удовлетворённо улыбнулась: все сёстры спали глубоким сном. Оглядев беспорядок, злобная улыбка появилась на её губах: лицемерка Ахара, которая всегда была против украшательства своего лица и тела, всё же, держала у себя много лент разных цветов. Низхак взяла некоторые в руки и нахмурилась: это были не ленты, а тонкие верёвки, и не только разных цветов, но и разной длины, и на них были узелки, затейливо завязанные и хаотично расположенные через неравные промежутки между собой. Среди верёвок валялись тонкие палочки с насечками. Низхак поднесла их к глазам: надрезанные вдоль, поперёк, волной палочки были похожи на изъеденные жуками-древоточцами. Низхак заглянула через плечо Ахары: на грубой и хорошо выделанной почти ровной шкуре в мерцающем свете догорающей свечи она разглядела странные кружочки, палочки, чёрточки, которые ей ни о чём не говорили.
В это время Ахара с усилием подняла голову и в сумраке комнаты, скорее, угадала, чем разглядела лицо Низхак.
- Что ты здесь делаешь? – с трудом сказала она, пытаясь встать. Но силы изменили ей, и она смогла только приподняться и снова упасть на жёсткий табурет.
Низхак испугалась не на шутку: одно дело – просто вытащить спящее тело и умчаться с ним, куда глаза глядят, а другое – справиться с ещё бодрствующей Ахарой, которая была сильнее неё.
Не глядя, Низхак схватила что-то со стола, за которым пыталась писать Ахара, и со всей силы ударила ту по голове. Сонная Ахара не успела защититься, вяло взмахнув рукой. Томительно долгую секунду ничего не происходила. Потом Ахара с глухим стуком ткнулась головой в стол. Низхак подождала немного, прислушиваясь. Но Ахара не двигалась. Тогда также тихо, как вошла, Низхак вернулась к двери и открыла её настежь. В комнату неслышно вошли трое мужчин.
- Она спит? – тихо спросил один голосом Фирзаха.
- Да, - дрожа, ответила Низхак.
Тогда мужчины осторожно подошли к Ахаре, и один грубо сорвал её с табурета и взвалил её бесчувственное тело себе на плечо, как мешок с мукой. Стараясь не шуметь, по одному они вышли из комнаты.
Оказавшись на улице, они огляделись по сторонам. Один из мужчин крепко связал Ахару и засунул ей в рот комок тряпок. Затем, для верности запихнул её в большой мешок, который второй из них закинул на своё плечо, и Низхак, всё ещё дрожа и оглядываясь, повела их к одному из складов крепости.
- Куда ты нас ведёшь, глупая ослица? – грубо спросил один из сопровождавших Фирзаха.
Низхак вздрогнула. Разве так в их стране говорят с женщинами?
Но Фирзах не дал ей углубиться в размышления.
- Низхак, куда мы идём? Нам надо пробираться к воротам, - успокаивающе спросил он.
- У ворот стоит стража, они вас не выпустят, - ответила Низхак. – А я только сегодня смогла узнать про подземный ход из крепости в оазис.
Мужчины переглянулись. Фирзах прижал палец к губам. Низхак, шедшая впереди, ничего не заметила.
- На самом деле, как я смогла понять за всё то время, что я здесь, - говорила Низхак, – подземных ходов тут много. Некоторые ведут прямо из башни, некоторые из казарм. Но выходят они либо в оазис, либо в пустыню, либо к другой крепости.
- Сколько подземных ходов ты знаешь? – быстро спросил Фирзах.
- Всего несколько, - не оборачиваясь, ответила Низхак.
Фирзах в темноте нахмурился. То, что в эту крепость есть подземные ходы – это очень хорошо. Но плохо то, что ему неизвестно, где они.
- Низхак, солнце моей души, мне нужно знать, где расположены эти подземные ходы, - ласково, но твёрдо сказал Фирзах.
- Зачем? – Низхак от удивления даже обернулась. И тут же споткнулась. Фирзах не сделал и движения, чтобы её поддержать.
- Женщина!.. – грубо начал один из мужчин, но Фирзах его прервал, сделав неуловимый знак.
- Низхак, доверься мне. Если я тебе говорю, что мне это надо знать, значит ты должна повиноваться и ответить. Неужели ты разлюбила меня, и не доверяешь мне, не хочешь поехать со мной в мою страну, к моему отцу, создать со мной крепкую семью и родить мне красивых и здоровых детей? Неужели я многого прошу?
Он взял Низхак за руку и заглянул в её глаза. В полутьме, освещаемой только половиной луны, сделать это ему было непросто. Но он стал гладить её волосы и нежно шептать ей в ухо ласковые слова. Низхак успокоилась, расслабилась, улыбнулась и снова повела их между построек. Никто из них не заметил юркую фигурку, следовавшую за ними в тени стен домов.
Подойдя к складам, Низхак осторожно открыла дверь. Оглядевшись по сторонам, она придержала створку, чтобы мужчины прошли и самой последовать за ними. В это время её схватили за плечо.
- Я знала, что от тебя одни неприятности и беды. Но не думала, что ты настолько подлая женщина, - раздался дрожащий юношеский голос.
Низхак вздрогнула и обернулась, негромко вскрикнув от неожиданности и страха.
- Тэти? Что ты здесь делаешь?
- Слежу за тобой, мерзкая женщина, - смело ответила девушка. – Что такое в мешке, который тащили эти мужчины? И куда они идут с тобой? Отвечай! – Она встряхнула Низхак за плечо.
Но не успела та открыть рот, как в тёмном проёме двери блеснул нож, и Тэти, охнув, стала медленно оседать на землю.
- Быстрее, - зашептал Фирзах, пряча нож в складках одежды.
Он схватил Низхак за руку и резко дёрнул на себя, подоспевший из темноты склада второй мужчина затащил потерявшую сознание Тэти внутрь. Низхак в изнеможении прислонилась спиной к стене. Но Фирзах грубо встряхнул её.
- Некогда быть слабой. Скажи, где этот подземный ход?
Низхак молча кивнула и повела его и сопровождавших мужчин с Ахарой в мешке вглубь склада. Она с трудом сдвинула камень в стене, игравший роль запора или рычага, и через возникший проём все вместе исчезли в темноте узкого коридора.
Через некоторое время они тихо возникли в доме, где в оазисе отдыхают караванщики. Стражница, которая должна была сменить дозорную на башне, ещё спала. Да даже, если бы и не спала, то вряд ли могла бы предположить, что в другом конце дома через закрытый подземный ход, ключ от которого был только у неё, Ахары и тех матерей-стражниц, которые отвечали за службу своих подчинённых в каждый конкретный день, появятся трое мужчин с Ахарой на плечах и Низхак. Некстати вовремя вспомнившая об этом Низхак успела прихватить несколько ключей из комнаты Ахары, когда ту забирали мужчины.
Стараясь не шуметь и прячась в тени зданий и стен, медленно, но верно, они все выбрались из оазиса в пустыню. Также осторожно они добрались до своего шатра, бесшумно подняли верблюдов и, перекинув Ахару через шею одного из них, тихо исчезли в темноте ночи. И никто не заметил тень, отделившуюся от одного из шатров и быстро исчезнувшую среди барханов пустыни.

Глава 73

- Надо было прихватить и ту девчонку, - раздался в темноте ночи грубый голос одного из мужчин, который подпрыгивал на быстро и легко бегущем верблюде. – Золота мы бы за неё не выручили, а вот серебра было бы достаточно.
- При других обстоятельствах, Биадаб, прихватили бы обязательно, - напряжённо ответил Фирзах. – Но сейчас она бы замедляла наше бегство. Да и заметная она слишком. Хлопот больше, чем выгоды. Достаточно той, которая уже с нами.
Его собеседник громко гоготнул, за что получил резкое шипение Фирзаха. Второй мужчина благоразумно молчал, придерживая мешок с телом Ахары.
- Как долго будет действовать твоё зелье? – спросил Фирзах, оглянувшись к Низхак, сидевшей за его спиной.
- Они проспят всю ночь, - ответила та. – И до полудня завтрашнего дня не проснутся. Но если проснутся, то толку от них не будет никакого.
Фирзах кивнул. Некоторое время они ехали молча. Фирзах что-то обдумывал, пока наконец не обратился к Низхак снова:
- Ты должна вернуться. Твой побег никто не заметил и твоего возвращения не заметят тоже.
- Почему я должна вернуться? – воскликнула Низхак, вцепившись в его плечи. Фирзах шикнул на неё.
- Нам нужен человек в крепости, которому я могу доверять. Человек, который знает, где расположены подземные ходы, сколько человек в состоянии носить оружие, человек, который может испортить все колдовские штучки твоих сестёр, человек, который может выходить за ворота и сообщать мне всё то, что я захочу знать. Кроме тебя, я никого не знаю. А твоя подружка вряд ли будет говорить со мной об этом по своей воле.
- Но мы же хотели продать Ахару работорговцам, чтобы выкупить тебя у твоего хозяина! – снова воскликнула Низхак, крепко прижавшись грудью к спине Фирзаха. - Мы же хотели жить вместе в твоей стране, родить детей!
Грубый гогот Биадаба, одного из сопровождавших был прерван резким и коротким окриком Фирзаха.
- Как мы с тобой сможем спокойно жить семьёй в моей стране, - с трагизмом в голосе негромко ответил Фирзах, - если твоя страна делает всё, чтобы напасть на моё племя и уничтожить его? Надо сделать так, чтобы у Эши не было возможности воевать. А для этого надо её ослабить.
- Ты хочешь уничтожить эту страну? – серьёзно спросила Низхак.
- Нет, – ответил Фирзах. – Я хочу, чтобы твоя страна покорилась моему племени. Тогда не надо будет всё время опасаться, что придётся прятаться, воевать или убегать.
Он помолчал.
- Не бойся и верь мне. Всё то, что о мужчинах вам говорят ваши матери-историки, это ложь. Никто не будет делать из вас рабынь. Наоборот. Мы очень ценим женщин. Особенно тех, которые знают своё место.
Низхак замолчала. Она понимала опасения Фирзаха – он говорил очень правильно и убедительно. Ей надо вернуться и помочь ему. Но тут ей в голову пришла Тэти: если девчонка выживет, то плохо будет самой Низхак. Никакие плети, голод на солнцепёке, сидение в яме с нечистотами, закапывание по грудь в землю не будут её наказанием. Её просто казнят. Даже без судебного театра в каком-нибудь городе.
Однако, если Тэти мертва, то Низхак вполне может сочинить какую-нибудь историю, чтобы свалить на неё похищение Ахары.
- Я могу вернуться с ней, - вдруг раздался голос молчавшего спутника, который вёз тело Ахары. – Вернусь и захвачу девчонку. И никто не узнает, что твоя женщина причастна ко всему этому.
Фирзах задумался. Раненая девчонка может замедлить из бегство. Однако, через неё можно будет влиять на Ахару, если та будет несговорчивой. Можно будет пригрозить, что её отдадут солдатам на развлечение, если Ахара не начнёт говорить. И какой бы ни была стойкой, она покорится. А когда расскажет всё, вполне можно солдатам отдать их обеих. После того, как Фирзах сам натешится с Ахарой, сам увидит её унижение и покорность.
Он удовлетворённо кивнул и тут же остановил своего верблюда. Поменявшись местами со своим немногословным спутником, он и Биадаб быстро удалились в темноту барханов и ночи. Второй же, подсадив на верблюда Низхак, немедленно взобрался на него сам позади неё. При этом он не лишал себя удовольствия пощупать тело женщины, оглаживать его, пощипывать и сжимать в ладонях. Низхак, отвыкшая от внимания других мужчин, потому что так хотел Фирзах, быстро успокоилась, расслабилась и вообще была не против, настойчивости всадника. В темноте она не видела похотливого выражения его лица. Эх, если бы не надо было спешить, он бы прямо сейчас скинул эту грязную женщину в песок и овладел ею так и столько раз, сколько бы захотел. Но он ограничивался тем, что продолжал гладить женщину по спине, животу и ниже, и пощипывать её соски. Низхак млела в его руках, и кровь быстрее бежала по её венам. Если бы не Тэти, она бы с радостью скинула с себя всю одежду среди песчаных барханов! Но, поскольку далеко от крепости они не уехали, то выбирать ей не пришлось.
Оставив верблюда перед шатром охранника, Низхак направилась к крепости, обойдя её справа. По ей одной понятным меткам она нашла ещё один подземный ход и скрылась в темноте. Её сопровождающий поспешил за ней.
Внутри крепости со всеми предосторожностями они оказались недалеко от мусорной ямы. Спутник Низхак был удивлён, что входы-выходы подземных ходов без охраны. На что Низхак с победным видом сказала, что она обо всём позаботилась, и все известные ей входы в подземные ходы охраняют спящие стражницы. Мужчина посмотрел на неё с пренебрежением – женщина да ещё и предательница! - но ничего не сказал.
Пользуясь темнотой ночи, Низхак провела его к складу, из которого они недавно уходили. В тёмном углу они нашли связанную и без сознания Тэти, полулежащую как сломанная кукла. Нихзак подбежала к ней и схватила за руки. Кончики пальцев Тэти были холодны. Низхак приложила руку к её груди и уловила слабое биение сердца. Она вздохнула с облегчением – она никого не убила.
- Теперь забирай её и уходи, - прошептала она своему охраннику.
- Сначала надо её перевязать. А то она помрёт прежде, чем я донесу её до верблюда.
И, не тратя времени зря, он порвал тунику Тэти на полосы и быстро перевязал её, не отказывая себе в удовольствии разглядывать полуобнажённое девичье тело во мраке склада.
- Теперь поспеши. – Низхак подтолкнула его к выходу.
Того не над было уговаривать дважды: подхватив лёгкое тело девушки, он скрылся в темноте. Со всеми предосторожностями, пользуясь наставлениями Низхак, не без труда нашёл подземный ход и растворился в его темноте с девушкой на плечах.

Глава 74

Низхак дождалась, пока стихнут его шаги. И направилась было к выходу со складов, но тут же остановилась: сонное зелье, которое она намешала сёстрам, когда-нибудь прекратит своё действие. Ахара исчезла, Тэти пропала. Наверняка будут выяснять, что же случилось нынешней ночью? Ей надо быстро вернуться в свою комнату и сделать вид, что она ничего не знает и всё время спала.
Сделав пару шагов, она снова остановилась. А что, если в её комнате какая-нибудь сестра не спит? Можно, конечно, сказать, что Низхак выходила по нужде. Но всё равно надо придумать, как себя вести, подготовиться к завтрашнему дню.
Решительно тряхнув головой, она направилась к выходу.
Едва она скрылась за углом здания склада, как тёмная тень скользнула к месту, где ещё недавно лежала Тэти, раненая ножом Фирзаха. И как бы быстро он не убрал её внутрь склада, около двери на песке темнели пятна её крови. Тень подошла, нагнулась, пощупала песок, растёрла его между пальцами, поднесла к носу и резко выпрямилась. Затем быстро направилась вслед за Низхак.
К удаче Низхак, в её комнате сёстры спали, и никто не видел, как она возвращалась.
Стараясь не шуметь, она быстро сняла одежду и юркнула в свою кровать, белевшую в темноте комнаты. Некоторое время она прислушивалась, но, не услышав ничего, стала горячо молиться богам Фирзаха, чтобы у него всё получилось, а с ней самой не произошло ничего плохого.
Наконец, утомлённая прошедшими ночными событиями, она заснула.
В это время неслышно приоткрылась дверь комнаты сестёр, и тень, следовавшая за ней, горящим взглядом смотрела на её кровать. Белевшее во тьме коридора лицо Месаги выражало холодную ярость и презрение. Она уже догадывалась, что случилось что-то нехорошее, к чему была причастна Низхак. Но также она понимала, что одних её слов будет мало, чтобы обвинять. Тем более, что она ещё не всё поняла из того, что видела. Одно она знала точно: то, что Ахара не воспринимала Низхак всерьёз, было неправильно, а правильным было то, что сама Месага не доверяла Низхак вообще. Она предлагала Ахаре следить за Низхак, но Ахара считала это лишним. Как же Месага была права! Нельзя было оставлять Низхак в покое ни на минуту. Эта любительница плотских утех ещё со школы не нравилась Месаге, хотя, поначалу она и пыталась подражать ей, но бывала не раз жестоко высмеяна. А здесь Месага имела возможность убедиться, что Низхак, несмотря на почти всю жизнь, проведённую в Эши, эши не является. Но что она могла поделать? Зато теперь к её сомнениям прислушаются. Её не могут хотя бы не выслушать!
Так же тихо, как приоткрыла, Месага закрыла дверь комнаты сестёр и ушла к казарме, где ночевала с сёстрами-стражницами. Однако заснуть ей не удалось. Весь остаток ночи она пыталась понять и осознать то, что видела: что Низхак делала у дверей складов с мужчиной? Конечно, она вполне могла предаваться с ним там своему любимому занятию, но куда он потом делся? Что за пятна были у двери склада? Почему вообще в крепости была тишина? Почему молчали стражницы, которые по ночам периодически выкрикивали друг друга, чтобы проверить, все ли на месте, и никто не заснул?
Но больше всего Месага сожалела, что сама не проверила, что же было внутри склада.
Как бы то ни было, Месага решила утром поговорить с Ахарой о поведении Низхак. Если её не выслушают остальные сёстры, то уж Ахара должна её понять.

Глава 75

В это время тонкий серп луны освещал пустыню, по которой на верблюдах быстро передвигались три человека, ориентируясь только по им одним известным меткам среди однообразного пейзажа пустыни. Двое ушли далеко вперёд, один из них, ехавший чуть сзади, придерживал большой мешок. Ехавший впереди, нетерпеливо подгонял своего верблюда.
Третий человек был от них далеко позади, и нагнать двух первых всадников у него не получалось, поскольку он тоже ехал с грузом. Но холодная ночь пустыни не морозила ни первых, ни второго: азарт, похоть и куш, который можно будет получить за добычу, грели им кровь не хуже тёплой одежды.
Рассвет встретил их негустой растительностью и камнями среди песка под ногами верблюдов. Фирзах притормозил бег своего и оглянулся на спутника. Тот невозмутимо восседал на своём верблюде, по-прежнему придерживая мешок с Ахарой.
Когда растительность стала гуще и среди неё начали попадаться редкие травы, Фирзах поехал шагом, оглядываясь по сторонам. Невдалеке он заметил скопление шатров и направил своего верблюда туда. Его спутник последовал за ним.
Въехав в круг из шатров, окружённых серьёзными и крепким мужчинами с копьями, он спешился. Его спутник скинул мешок с Ахарой и тоже слез с верблюда.
- Надо бы проверить, как она там, - сказал Фирзах.
- Хочешь – проверяй, - ответил Биадаб - его грубый спутник. – По мне – ничего с ней не сделалось. Всё время вела себя тихо, хотя могла бы орать или брыкаться, как любая другая баба.
- Может она умерла? – забеспокоился Фирзах. – Раз так, она нам не нужна.
- Хочешь – проверяй, - повторил Биадаб, и направился в один из шатров.
Фирзах подошёл к мешку и развязал его. Связанная с комком тряпок во рту Ахара лежала с закрытыми глазами. Её грудь мерно вздымалась и опадала. Было похоже, что она спит. Фирзах задумчиво стоял над ней: эту женщину ударили по голове (в её тёмных волосах спеклась кровь, и они колтуном сбились на затылке), запихнули в удушающий мешок, долго трясли по пустыне – а она спит!
Фирзах крепко схватил её за плечо и грубо потряс.
- Эй, ты! Просыпайся! – крикнул он ей в лицо.
Ахара медленно открыла глаза. Фирзах отпрянул: на него смотрели не человеческие глаза, а два чёрных угля – столько ненависти, ярости и злости было в них. Но он тут же пришёл в себя: что может ему сделать эта девка, если она всего лишь женщина, да ещё и связанная?
- Ну и чего ты уставилась на меня? – насмешливо сказал он. – Ты в моей власти. Захочу – убью тебя, захочу – развлекусь. Думаешь, твои мерзкие сёстры погонятся тебя спасать? Не надейся: Низхак сделала так, что они нескоро очнутся, а уж погнаться куда бы то ни было – тем более. Так что, будь покорной и податливой, и я не буду тебя лишний раз бить, чтобы ты знала своё место. Это не твоя омерзительная страна, проклятая богами, - это правильный мир, где женщина повинуется мужчине, как постановили боги, и не смеет отходить от своего прямого назначения: рожать мужчине детей, кротко и бессловесно уступать мужчине во всём и послушно безропотно и смиренно подчиняться воле мужчины и его желаниям. Так что, вставай и будь смиренной, если не хочешь получить палкой по спине.
Он схватил её за локоть и резко дёрнул за связанную руку, заставляя встать. Опершись о колено, Ахара встала. Это было не так легко: связанные сзади руки не могли ей помочь, а цепкий захват Фирзаха только мешал ей. Но она встала. Теперь, когда она стояла прямо перед ним, он разглядывал её сверху до низу сальным взглядом похотливого животного. Ростом Ахара была чуть ниже него, кожа её была светлее, чем у него, волосы на солнце поблескивали золотом сквозь тёмные пряди, мышцы рук её были развиты не по-женски, как он привык, гордо выпяченная упругая грудь пробудила у него жар пониже живота, узкая талия и широкие бёдра обещали, что женщина, обладающая этим, может выносить здоровое потомство. Не стесняя себя ни в чем, Фирзах схватил Ахару за грудь и начал сладострастно мять её, разрывая тунику. В его ладони лежал крепкий, но нежный плод с аккуратным соском. Он потёр его между своими пальцами, ожидая от Ахары сладострастного вздоха: Низхак от такой ласки всегда млела и раздвигала ноги. Кстати, что у этой Ахары между ногами? И он запустил ей вторую руку под тунику снизу.
Вдруг Ахара резко дёрнулась, и со всего размаха ударила его коленом в пах. Фирзах взвыл от боли, схватив себя между ног. На его вопль прибежали несколько мужчин.
- Бейте её!  - заорал он им, падая на колени и держась за ушибленное место. - Это проклятая эши! Она посмела ударить меня!
Один мужчина подскочил и со всего размаха ударил Ахару в лицо. Она упала. Другие сбили её с ног, и кто палкой, кто руками начали избивать.
- Только не до смерти! – кричал Фирзах, держась обеими руками за свои сокровища и подвывая между воплями. – Она мне нужна живая!
Избиение продолжалось недолго. Видя, что Ахара не шевелится, её оставили в покое, только перетащили в один из шатров и привязали к столбику на входе.
- Эта мерзкая тварь дерзнула сопротивляться! - возмущался Фирзах, потирая ушибленное место. – А я ещё милостиво хотел сделать её своей наложницей! Ну нет! Теперь никакой пощады этой мерзавке!
Он ещё какое-то время полежал на боку, медленно встал, и, согнувшись, проходя мимо шатра с Ахарой, со всей силы пнул её под рёбра. Ахара застонала, но не пришла в себя.
- Погоди, ты ещё не знаешь, что тебя ждёт, - злорадно сказал Фирзах и плюнул ей в лицо. Затем глумливо расхохотался, наклонился и снова начал мять её грудь и гладить низ её живота.
- Ну и чего ты ждёшь? – спросил его один из солдат. – Это твоя добыча, ты имеешь право делать с ней, что угодно. Тем более, что эта дикая тварь без сознания – драться не будет, как в первый раз. – Он громко заржал. - Вперёд!
Фирзах посмотрел на него, на Ахару и, развязав верёвки от мешавшего ему столбика, подхватил за плечи и затащил её внутрь шатра, прикрыв дверь. Протащив её на середину, он развязал ей руки и связал над её головой. Затем резко разорвал тунику по всей длине. Перед ним лежало обнажённое крепкое тело женщины-воительницы.
С минуту насладившись зрелищем, Фирзах наклонился и снова начал щупать её грудь, мять соски, поглаживать шею и живот. Поворачивая из стороны в сторону, он щипал и кусал её зад, оставляя яркие следы. Затем, почувствовав, что пониже живота у него уже напряглось, он с силой развёл её бёдра. Прижавшись к ней, поглаживая её тёмный треугольник и выщипывая кудрявые волоски, он резко вошёл в неё…

Глава 76

В то время, как Ахара подверглась надругательству, третий участник похищения подъезжал к границе пустыни с Тэти на верблюде. Он уже подсчитывал, сколько он получит за белокожую и светловолосую девушку, которая уже вполне может радовать мужчин своими ласками, когда её подлатают. Конечно, останется шрам, который снизит цену её как рабыни. Но она всё равно останется ценнее, чем темнокожие женщины, которых полно везде и всюду.
Одновременно с этим он думал, как бы повести дело так, чтобы не делиться прибылью от продажи с Фирзахом и вторым своим спутником. Однако, считал он, раз он вернулся один, подвергая себя опасности, то и не делиться прибылью он имеет полное право.
И, успокоенный этой мыслью, он доехал до шатров, где мужчины – воины и торговцы – завтракали, обмениваясь сальными шутками и грубыми историями.
Не рискуя оставлять свой ценный груз без присмотра, он поволок Тэти в свою палатку. Раздев её, он некоторое время наслаждался привлекательным зрелищем красивого девичьего тела. Потом, очнувшись, он позвал лекаря. Тот омыл и осмотрел её рану и попытался привести в сознание раненую девушку. Он обнадёжил Самата: рана была не настолько серьёзной, чтобы девушка умерла. Правда, потеря крови сделала её слабой, и она не приходила в сознание. Но лекарь посоветовал чаще менять повязку, мазать какой-то коричневой вонючей мазью, чтобы рана быстрее зарубцевалась, и обильно кормить. Тогда девушка быстрее придёт в себя и обретёт товарный вид.
Слова о том, что придётся тратиться на лечение и питание пленницы вызвали на лице Самата неудовольствие и озабоченность: ему хотелось побыстрее получить прибыль. Но, посчитав расходы и возможную прибыль за такую девушку, он сменил выражение лица на просто озабоченность.
Пока он беседовал с лекарем, в шатёр заглянул Фирзах.
- Ты здесь, Самат? – спросил он. – А я уж думал, что ты решил остаться в крепости со всеми этими девками. – Он ухмыльнулся, глядя на Тэти.
Та медленно открыла глаза и уставилась на мужчин.
- Где я? – слабым голосом спросила она. – Кто вы?
- Твоё дело – молчать, - сдвинув брови, ответил Самат. – Теперь ты – моя рабыня, а я – твой хозяин. Если ты будешь хорошо себя вести, как положено рабыне, то я тебя продам в большом городе богатому торговцу – будешь жить в золоте и ходить в красивых одеждах. Или самому вождю племени. – Он усмехнулся.
- Но я свободная женщина! – вскричала Тэти. – Я не хочу!..
Самат несильно ударил её по лицу. Девушка схватилась за щёку, удивлённо глядя на него.
- Это в своей богам противной стране ты была свободной. Здесь – ты моя добыча. И должна мне повиноваться, как постановили боги испокон веков. Ты будешь говорить тогда, когда я этого захочу. Всё остальное время ты должна выздоравливать, набираться сил и хорошеть, чтобы я смог тебя продать. Если ты не захочешь повиноваться мне, Фирзах, - он кивнул на мужчину в дверях, с любопытством смотрящего на эту сцену, - посадит тебя в какую-нибудь яму. Где твоя белая кожа станет ещё белее и прозрачнее. Но не будет ни мягких покрывал, ни золота, ни вкусной еды, ни чистого воздуха, ни солнечного света. Так что, выбирай: повиноваться, как заведено богами, или упрямиться и быть наказанной.
Он встал, сложив руки на груди. Лекарь равнодушно смотрел на Тэти. Он неторопливо складывал в мешок свои палочки, горшочки с мазями, плошки, в которых толок и замачивал травы, и обрывки материи, которыми перевязывал раны. Фирзах удовлетворённо кивнул:
- А я уж думал, Самат, что ты влюбился в неё – такая красотка. – В его глазах зажёгся похотливый огонёк.
Самат обернулся к нему.
- Но-но, Фирзах. У тебя есть Ахара. С ней и развлекайся. А эта – моя. И ценнее она, пока девственница. Ведь ты девственница? – спросил он, повернувшись к Тэти.
Та залилась краской и отвела глаза.
- Отвечай, когда тебя спрашивают! – гаркнул Самат. Он резко наклонился и схватил её за плечо. – Твой первый хозяин пробовал уже твои ласки?
Девушка шарахнулась от него и замотала головой, испуганно глядя на него. Её руки дёрнулись одновременно прикрыть грудь и унять боль раны.
- Это хорошо. – Самат выпрямился. Он с сожалением смотрел на девичье тело: девушка была свежа, красива и испуганна, да ещё ранена – значит не будет сопротивляться его желаниям. Но, представив груду сверкающих монет и драгоценных камней, он прервал поток своих мыслей: какая разница, какого цвета кожа у женщины, если между ног у них всё одинаково? Это другие пусть платят за светлые волосы и белую кожу, ему же достаточно просто разнообразия. А выручив за эту красотку много монет, он сможет позволить себе и богатый дом, и наложниц, которые будут делать его счастливым всё время. Без всех этих глупых капризов «свободной женщины».
Он позвал рабынь, чтобы те обтёрли тело девушки и нарядили в какую-нибудь более подходящую для женщины одежду. Не забыл он приказать и связать ей руки и ноги, чтобы поняла своё положение и не пыталась строить из себя свободную женщину.
Понаблюдав, как покорные женщины выполняют его требования, он направился к выходу. Лекарь поспешил за ними.

Глава 77

- Нам надо быстрее сниматься с этого места, - серьёзно сказал ему Фирзах. – Торговцы достаточно выручили со своих товаров, а мы – ты и я – получили то, что нам было надо. Не хочу, чтобы эти женщины устроили за нами погоню по пустыне.
- Но твоя девка говорила, что стража проснётся не раньше полудня, и не будет способна даже на ноги встать, - возразил Самат. - Зачем торопиться? А моё сокровище должно отдохнуть и набраться сил – дорога неблизкая. Ещё растрясёт, и она помрёт в дороге, и тогда я за неё не выручу даже самой мелкой монетки.
- Мало ли что говорила эта дура, - нахмурился Фирзах. – За всё то время, что она прожила в этой крепости, она даже не узнала, где находятся подземные ходы и что и как такое творится в пустыне, что на нашем пути возникает огонь. Не узнала, как делается этот огонь, которого не потушить водой. Даже этих колдуний она не потравила всех до одной, чтобы мы могли занять эту крепость со всеми её тайнами и волшебством, и через неё нападать на Эши. Она бесполезная.
- А я думал, что ты с ней неплохо проводишь время. – На губах Самата появилось еле уловимое подобие улыбки.
- Она мне давно надоела. Хорошо, что в этой крепости таких недостойных женщин достаточно. Иначе я бы давно её продал на нашем рынке.
- Да, - мечтательно сказал Самат, вспоминая, как щупал Низхак в пустыне, как она льнула к нему, как приоткрывались её губы в сладком ожидании. – Твоя девка тоже белокожа и светловолоса, как моя. Правда, уже потасканная и загоревшая. Но как племенная кобылица должна быть хороша: с её помощью можно получить много рабов.
- Которых надо сначала лет пять кормить и одевать, - оборвал его Фирзах. – А для этого надо иметь монеты в запасе.
- Не злись, - примирительно поднял ладонь Самат. – Когда придёт время, продашь её первому же встречному купцу и забудешь про неё. А сейчас…
- А сейчас нам надо торопиться.
И Фирзах круто развернулся и направился в сторону своего шатра. Самат поспешил за ним.
- Но не все торговцы ещё вернулись, - прокричал он в спину Фирзаху, еле поспевая за его стремительным шагом.
- Пусть едут за нами следом, - не оборачиваясь, ответил Фирзах, - если им так нравятся эти дикие женщины с их извращённой моралью. К тому же, нам надо встретить и других наших лазутчиков и узнать, добыли ли они каких-нибудь баб. – Он слегка повернул голову к Самату. - Да и новости не помешают: от имени отца я послал гонцов вождям соседних племён. Хочу знать, как они решили насчёт объединения наших воинов, чтобы напасть всем вместе на эту проклятую страну.
Самат слегка поотстал, удивлённый самоуправством Фирзаха. Но, вместе с тем, его и порадовала мысль этого молодого воина: если удастся объединить племена и победить Эши, потом с вождями можно делать, что угодно. Хоть поубивать поодиночке и захватить ставшие бесхозными земли, хоть сделать своими союзниками или рабами. Не его, Самата, дело, что будет после. Об этом пусть думает Фирзах. Тем более, если его отец ни о чём, кроме своих удовольствий думать не хочет.
И вслед за Фирзахом он направился к своим воинам, отдавая приказы об отправлении.
А Фирзах думал о том, как ему везти Ахару: эта глупая женщина не придумала ничего, кроме как сделаться больной. Подумаешь, намяли ей бока несколько мужчин! Подумаешь, он изнасиловал её несколько раз, пока она была без сознания и когда пришла в себя! Это не повод не стоять на ногах и не идти вслед за караваном! Но лекарь, который осматривал Тэти, робко сказал, что, если эта женщины будет идти всю дорогу, то очень медленно. По крайней мере, до ближайшей деревни. А чтобы она шла быстрее, надо дать ей отлежаться хотя бы день.
Но Фирзах не хотел ждать. Также не хотел, чтобы Ахара своей дикой красотой, возмутительными речами и достоинством, с которым, несмотря ни на что, держалась среди них, возбуждала ненужные мысли у его воинов. Поэтому он распорядился связать её, заткнуть ей рот и запихнул в некое подобие ящика из плохо пригнанных досок, который мерно покачивался на толстых палках между двумя осликами.
Тэти Самат расположил в крытых мягких носилках, обложив её подушками. Однако конец от верёвки, связывавшей ей руки, он держал в кулаке, не забывая время от времени подъезжать к носилкам и напоминать Тэти, что она, пусть и путешествует с удобствами, но она рабыня. И за свою строптивость может быть наказана плетьми, как бы Самат ни ценил её внешнюю привлекательность.
Однако из его самодовольных речей Тэти узнала, что её схватили вместе с Ахарой, которая теперь собственность сына вождя – Фирзаха. Это её немного успокоило. Но она не могла не переживать за то, как эти мужчины обращаются с Ахарой. Помня о своём недавнем рабском прошлом, её это не удивило. Но чуть больше года, проведённого в крепости Эши показали ей, что и она может не быть просто вещью для утех, а человеком со своими взглядами, желаниями, пристрастиями, мнением. Она любила Ахару как старшую сестру, и теперь ей было неимоверно больно, что неистовая и свободолюбивая Ахара едет в ящике, как тушка добытой лани, как кусок мяса или тюк с бельём. А она, Тэти, возлежит среди мягких подушек и терпит заносчивые речи и бахвальство какого-то мужчины, который не упускает случая пощупать её грудь, зад и наглаживать ноги и сжимать её ладошки в своих грубых лапах. Но она, хотя бы может с ним говорить. А на остановках каравана выйти размять ноги, пусть и на привязи к этому говорливому мужчине.
А Фирзах не узнавал своего обычно молчаливого воина. Самат и имя своё получил потому, что чаще молчал. Теперь же, рядом с этой девчонкой, он распустил хвост, как красивейшая птица одного из племён, где он однажды был – павлин, - и беседует с ней, как обычный мужчина – хвастаясь, привирая и совершенно не уважая женщин.

Глава 78

Караван двигался достаточно быстро для такого количества людей. Возможно, потому что в нём были не столько торговцы со своим товаром, сколько воины, которым большие переходы были привычны. И эти торговцы вызывали недовольство у воинов, вынужденных поджидать верблюдов с товарами и тратить время на то, пока торговцы их распродадут на местах стоянок.
Редкая растительность и песок сменялись на невысокую траву и кусты, а массивные дома на привалах из огромных глыб камней – на несколько деревянных на каменном основании домов, рассыпанных среди редких деревьев.
Как только караван вошёл в зеленеющую степь с одинокими деревцами, Фирзах приказал устроить очередной привал – на этот раз надолго: он ждал известий, и не хотел уезжать, не дождавшись гонцов.
Спустя время, они стали приезжать. Фирзах выслушивал каждого, но всякий раз был недоволен принесёнными известиями: мелкие племена, жившие набегами на соседей, не видели смысла в объединении – им итак хорошо жилось: напал, захватил то, что можно увезти, и скрылся. А более крупные считали, что могут вполне обойтись своими силами в войне против «каких-то женщин».
И только однажды гонец привёз сообщение, которое заставило Фирзаха удовлетворённо кивнуть: воинственный вождь, Магну Асверт, когда-то вождь небольшого племени салгеев Паргуватта, сталкиваясь в набегах на организованные отряды эши, понял, наконец, что дикими толпами своих воинов он вряд ли сможет победить привыкших к дисциплине воительниц, пусть они и женщины. У него не было грандиозных планов захватить всю страну, но та её часть с плодородными полями, тучными стадами, реками, полными рыбы, и женщинами, красоту которых он успел оценить, его весьма привлекала. И если другой вождь, его сосед, предлагает объединиться, чтобы он мог получить то, что хочет, Магну Асверт не имел ничего против такого союза. Его условия были просты: с Сапкуритом, вождём племени галоров, они будут командовать объединёнными силами как два равных вождя – никто ни у кого не будет в подчинении. А после победы Магну Асверт на территории бывшей Эши сам очертит границы своего вознаграждения. Сапкурит, однажды уже почти лишившийся своей армии, которую сумел собрать для войны с Эши, дал знать сыну, чтобы тот соглашался на все условия, которые может предложить союзник. Но не сразу, а поторговавшись, чтобы у Магну Асверта не было подозрений в нечестности Сапкурита. Фирзах прекрасно понял своего отца: согласие на условия ещё не означает, что они будут выполнены. Тем более, что собрать такую же огромную армию в две тысячи человек, как когда-то, Сапкурит и не предполагал. Союзника вполне можно использовать как таран или щит, прикрывая им собственное племя и собственных воинов. А после победы, которую им даруют боги, они же и решат, кто сильнее и кто будет выдвигать условия о территориях.
Разослав гонцов, Фирзах стал готовиться поехать к отцу, чтобы привезти ему очередной трофей – Ахару и от него самого услышать, что тот думает и что ему делать.
На одной из больших стоянок он распрощался с караваном торговцев, которые разбрелись по другим деревням и территориям племён продавать дальше свои товары, и направился к деревне, где в то время находился Сапкурит. Торговцы его больше не сдерживали, поэтому к отцу он прибыл довольно быстро.
Первое, что он сделал, это поместил Ахару, которая обрела свою невозмутимость, несмотря на всё, что с ней произошло, и почти окрепла физически, проведя почти весь путь в деревянном ящике практически без еды под градом насмешек толпы издевавшихся над ней воинов, в глубокий каменный подвал с деревянной крышкой сверху, где невозможно было лечь, вытянувшись во весь рост.
Самат же с верёвкой в руках, связывавшей руки Тэти, направился к небольшому деревянному дому на каменной основе. Предоставив ей не слишком просторную, но удобную комнату с окнами, забранными толстыми деревянными решётками, он запер её и направился к длинному дому, выглядевшему более основательно и добротно, в котором во всю отдыхали воины, обжираясь зажаренным мясом, упиваясь забродившим соком яблок, объедаясь густой кашей на ячмене и пшенице  и хватая рабынь за все выступающие места. Он торопился, поскольку пройдёт не слишком много времени, и все рабыни будут стонать кто под столом, кто на сеновалах с пьяными воинами. А он так соскучился по женскому телу. Особенно имея перед собой такой соблазн в виде Тэти каждый день. Несмотря на свои первоначальные мысли, он подумывал, что почему бы ему самому не попробовать ласк красивой девственницы? Но расчёт ещё держал его разум в трезвомыслии. И, метавшийся между желанием обладать и желанием заработать больше, он и не продал торговцам Тэти при расставании, успокаивая себя тем, что может сам повезти её в одну из самых больших деревень, где ему за неё предложат больше, чем перекупавший торговец в дороге.
Помещённая в новое жилище Тэти не знала, где находится Ахара и что с ней. Поэтому она, сначала робко, потом всё более настойчиво просила Самата навестить подругу. Пару раз он отхлестал девушку по щекам за её просьбу, но потом всё-таки сам проводил Тэти в мрачный сырой подвал, ревниво оберегая свою рабыню от поползновений других мужчин. И дело не в том, что он ревновал Тэти, охваченный страстью к ней, а в том, что не забывал себе напоминать, что девственницы стоят дороже.

Глава 79

В первую встречу немного окрепшая, но всё же измученная Ахара встретила Тэти с удивлением и тревогой, потому что понятия не имела, что та была тоже похищена. Из обрывков разговоров мужчин в дороге она слышала о светловолосой пленнице. Но поскольку не знала, о ком речь, не думала, что говорят о Тэти. Увидев же её лицо над своей головой в подвале, она заговорила с ней на её языке, чтобы сопровождавший Самат не понял, о чём они говорят. И пока тот не остановил Тэти, снова с криком ударив её по лицу, та успела сказать Ахаре, что тоже похищена, но находится здесь в положении ценной рабыни. Ахара, связанная по рукам и ногам, не могла остановить своевольство Самата. Сильнее сцепив зубы, она только сжала связанные за спиной руки в кулаки. А невозможность говорить наедине, вызвала у неё молчаливость. Она лишь сдержанно ответила, что с ней всё хорошо на вопросы Тэти, попутно спросив хорошо ли с ней обращаются. Тэти, с оглядкой на Самата, ответила, повторив, что она – ценная вещь, которую Самат бережёт для последующей перепродажи. Присутствие мужчины, пресекавшего любую попытку тёплого разговора, угнетало Тэти. Поэтому первая встреча во вражеском лагере прошла напряжённо и натянуто. Удручённая она вернулась в свою позолоченную клетку, и, как раньше, в дороге, последующие несколько дней попыталась своими смирением, добротой и покорностью расположить к себе если не мужчин, то тех женщин, которые Самат приставил к ней то ли её обслуживать, то ли сторожить. Ей даже позволялось выходить из комнаты и бродить под присмотром Самата по деревне. Но любая попытка поговорить хоть с кем-то сразу пресекалась им грубыми окриками.
Однако ей удалось добиться если не дружбы, то участия одной из рабынь, и если не свободы, то снисхождения одного из недалёких молодых воинов. Быстро усвоив язык некоторых рабынь, она могла говорить с ними об их доме и жизни до плена. Чем завоевала их расположение к себе. Озлобленные тем, что её положение более привилегированно, чем у них, большинство продолжало относиться к ней с неприязнью. Что проявлялось в мелких пакостях, вроде вырванных при расчёсывании волос или намеренной небрежности и щипках при одевании. Но Тэти старалась не обращать внимания на эти уколы, обеспокоенная судьбой Ахары. Молодой же воин, соблазнённый красотой Тэти и её кротостью, позволял ей иной раз выходить за пределы её комнаты, не дожидаясь Самата. Конечно, озлобленные рабыни доносили ему, добавляя от себя пикантных небылиц. Но какое-то время этому воину и Тэти удавалось не быть застигнутыми одному – за нарушение указания Самата, другой – за своевольство.
Не один раз Тэти пыталась проникнуть к подвалу, где содержали Ахару. Но Самат из своего каприза запретил ей туда ходить. Тогда Тэти, которую успел затронуть бунтарский дух эши, в редкие ночи сама выбиралась к дому, в подвале которого находилась Ахара. Стражу у дверей никто не выставлял: Фирзах и Самат были уверены, что Ахара, связанная и лежащая в неудобном подвале с затекшими ногами, никуда не убежит. Поэтому Тэти удавалось несколько раз проникнуть к ней и поговорить. И каждый раз она ужасалась виду Ахары: в чёрных и синих следах от кулаков мужчин, с глубокими порезами на руках и ногах, с ожогами от тлеющих головней и палок, с вывихнутыми пальцами и вырванными волосами она производила на девушку жуткое впечатление. Ахара, не имевшая информации вообще ни о чём, расспрашивала Тэти о том, где они находятся, что творится вокруг, планах мужчин. Настоящий допрос Фирзах ещё не начинал, ограничиваясь только глумлением и насилием. Специально для этого он вытаскивал из подвала Ахару, чтобы здесь же, на тяжёлой деревянной крышке удовлетворять свои желания. Ахара молча сносила всё – ничего поделать, связанная и избитая она не могла. Самодовольный Фирзах не делился с ней планами, но пару раз, проговорившись в своём самодовольстве дал ей понять, что их ждёт ещё один переезд – подальше вглубь страны.

Глава 80

Однажды Самат объявил Тэти, что скоро он повезёт её в один из больших городов своей страны для продажи. В ту же ночь она поспешила к Ахаре. Та, в свою очередь, сказала, что Фирзах намерен отвезти Ахару в горы, где в пещерах содержатся другие похищенные эши, чтобы там без проблем и лишних глаз пытать её, вызнавая тайны и знания страны. Ждать больше было нельзя: если не бежать в ближайшие несколько дней, то они будут разделены и обеих ждёт незавидная участь. Тем более, что Самат стал подозревать Тэти в ночных отлучках к Ахаре и мог сам проследить и помешать им.
Благодаря снисходительности рабыни, которая, пусть и с презрением, но принимала участие в Тэти, девушка сумела запастись лентами из красивой блестящей ткани, которая была на удивление крепкой. Из этих лент она потихоньку сплела верёвку, чтобы можно было достать Ахару из подвала. А благодаря обучению Ахары, в один из вечеров она нежно коснулась шеи того молодого воина, который помогал ей иногда выходить без дозволения Самата. Воспользовавшись тем, что тот заснул, она выкрала его крепкий и острый кинжал, который был короче обычных и легко прятался в складках одежды. И, уповая на Великую Всеблагую Мать, она направилась к дому, где в подвале её ждала Ахара.
Из охраны, которую, всё же, велел поставить Самат, у входа в дом сидел только полупьяный воин, который только глупо что-то бормотал, одурманенный возлияниями из перебродившего сока яблок. А внутри очередной захмелевший стражник спал тяжёлым сном прямо на деревянной крышке, храпя во всю мощь своих лёгких. С огромным трудом Тэти смогла освободить от его туши крышку и спустить импровизированную верёвку Ахаре. Затем она спустилась к ней и развязала верёвки, стягивавшие руки и ноги Ахары. Некоторое время понадобилось, чтобы затёкшие конечности обрели хот какую-то подвижность. Тэти растирала пальцы Ахары, страдая, что причиняет ей боль – частью полураздробленные, частью вывихнутые они ещё плохо зажили.
Наконец Ахара посчитала, что сможет подняться по верёвке наверх. С большим трудом и превозмогая боль, она вылезла. Тэти справилась быстрее. Вместе они аккуратно закрыли крышку и поместили тушу пьяного стражника на неё, как было до прихода Тэти. Тот всхрапнул громче обычного, что-то пьяно пробормотал во сне и снова утонул в облаках тумана своего опьянённого разума. Обессиленная Ахара села прямо на земляной пол и вытянула ноги.
- Оказывается, как мало человеку надо для счастья, - произнесла она, массируя ноги. – Всего-то вылезти из норы.
Тэти кивнула, прислушиваясь. Но вокруг всё было тихо. И они медленно и осторожно выбрались из дома. К удивлению Ахары вокруг не было никого.
- Странные порядки у этих мужчин, - нахмурившись, произнесла она. – Неужели они настолько самоуверенны, что не выставляют даже охрану?
- Они считают женщин неразумными животными, - вполголоса ответила Тэти. – Их женщины повинуются им без возражений. Мужчина сказал – стой, они стоят. Мужчина сказал – сиди и молчи, они сидят, молчат, с глазами в пол. Так привыкли. Поэтому и не считал, что мы будем убегать.
- Ты забываешь про других похищенных эши, - возразила Ахара. – Те, кто возвращались - сумели выбраться. Поэтому у этих недоумков должно в голове отложиться, что эши не те женщины, к которым они привыкли.
- Да какая разница? – Тэти с раздражением остановилась. – Нам нужно спастись и предупредить сестёр в башне. Ведь это Низхак помогла им тебя похитить – я видела.
Ахара нахмурилась.
- Права была Месага. Надо было слушать её слова, когда она предупреждала меня о Низхак. А я считала, что эта недалёкая любительница мужских тел безобидна. Огонь её забери! Я была настолько же самоуверенна, как эти мужчины здесь!
- Потом будешь себя казнить. – Тэти потянула Ахару за собой. – Нам надо спасаться, пока эти пьяницы не очнулись.
- Ты сможешь найти дорогу домой?
- Конечно. – Тэти пожала плечами. – Меня же не перевозили в деревянном ящике. И хоть Самат и скрывал меня от мужчин – или мужчин от меня, - я видела сквозь щели носилок, куда мы едем.
- Тогда давай поторопимся. Пока эти пьяницы не проснулись.
- А ты сможешь? Поторопиться?
- Должна.
Собравшись с силами, поддерживаемая Тэти, Ахара упрямо двинулась в тьму ночи, ориентируясь на слова девушки.

(продолжение следует)