Обречение на одиночество...

Обречение на одиночество...

Иногда мы не успеваем прочитать книгу любви, а только листаем и рассматриваем ее картинки.

В городе, пропахшем жареным луком и горелым асфальтом, жила-была Загадка. Нет, не та, что загадывают детям у костра, а та, что сидит в келье собственной головы, как средневековый алхимик, который перепутал реторты. Она смотрела на непонятные ей процессы, которые сама же и спровоцировала — булькающие, шипящие, испаряющиеся в трубу. Ибо если женщина похожа на загадку, значит, она уже перехитрила саму себя.

Рядом с ней, в этом же мире, где небо часто серое, как нестиранное белье, существовал Сашечка. Он терялся в делах и мыслях своей подружки, как теряются ключи в бездонной сумке. Он был мягок, как хлебный мякиш, и так же быстро впитывал любую влагу — будь то слезы или дождь. Но Бог, тот самый, что «не дает шанса» изменить этот мир, смотрел на них с хитрой усмешкой плотника, который видит, что доски перекошены.

В отсутствие близких друзей-пассионариев и любовников, даже тех, кто талантливо исполняет боль, причиняя ее с искусством скрипача, Загадке стало тоскливо. Она оглядывалась по сторонам, прищурившись, и думала: «Куда они это все запропастились? Куда делись те, кто умеет проживать красивую любовь, когда от нее остается лишь мокрый след на простыне и запах духов, смешанный с потом?»

А ведь для них всегда наготове священная ниша. Их ждет роль любовника, или друга, или просто свидетеля того, как женщина, потрясающая и блестящая, как начищенный самовар, разливает чай своей души по треснувшим чашкам. Можете мне верить, можете нет — меньше будет конкуренции на одно место. Я шучу! Шучу, но в каждой шутке, как в деревенском погребе, хранится что-то кислое и горькое.

Ибо по большому счету, дай мальчику выбрать свою судьбу, и он выберет чужую. Так говорит народная мудрость, рожденная в очередях за водкой. И пока аналитики систематизируют факты и проговаривают неочевидные истины в программах про любовь, словно дикторы, читающие сводки погоды, Сашечка и Загадка продолжают свой танец.

— Девонька, — говорит Сашечка, глядя на нее осоловелыми глазами, — ты еще вчера была гораздо толще.

Загадка вздыхает, как паровоз перед долгим подъемом:
— Блин, не «раньше ты была полнее», а «ты очень похудела, стала стройной»!

— И когда же вы, мальчики, научитесь делать комплименты? — вопрошает она, но в вопросе ее слышится не обида, а тоска по тому самому «сладостно-тяжелому труду любви». Труду, который требует силы шахтера, чтобы долбить пласты лжи, и ловкости вора, чтобы украсть поцелуй. Но этот труд доступен лишь тем, кто умеет смотреть на любовь с точки зрения космической и комической. Иначе это не любовь, а бухгалтерия.

Бывает утро. Лялечка тормошит Сашечку:
— Вставай, в театр пора... Вставай... Ну, Сашечка... Нет, Сашечка, нет, весь вставай...

Но Сашечка не встает весь. Он встает по частям — сначала одна нога, потом другая, а душа его остается лежать в подушке, потому что душа, как известно, тяжелая, и тащить ее в театр — значит признать, что ты живешь не по-настоящему.

Для того, кто позволяет узнавать себя с первой фразы, кто высказывается не объективно, но так, что хочется аплодировать (даже если аплодировать некому), — для такого человека одиночество становится не проклятием, а профессией.

Загадке два раза повторять не надо. Она все равно сделает по-своему. Она возьмет это самое общественное сознание и накормит его мифами, как бабка кормит кур переспелым зерном. Миф о прекрасном принце, который не может проснуться. Миф о том, что «ты уже в пути, моя Принцесса».

Сашечка, уже сидя в театре и глядя на пустую сцену, шепчет в пустоту:
— Если сможешь, поверь, что тот, кто придет сегодня к тебе во сне, был, есть и будет твой Сашечка.

Но сны сейчас не в моде. Сны стали дорогими, как икра. И вот тут-то, в этом театре, где пахнет сыростью и плесенью забытых надежд, звучит главная правда, которую я, старый писатель, вынес из своей деревни, где ветер воет в трубе, как голодный волк.

А главное помни: если девочка считает, что она со всем может справиться сама, то она обречена на одиночество. Это не проклятие. Это диагноз. Потому что сама — значит без Сашечки. Сама — значит без того, кто не умеет делать комплименты, но умеет молчать рядом. Сама — значит, превратить свою жизнь в алхимическую реторту, где вместо золота получается свинец.

Загадка сидит в своей келье. Сашечка идет по мокрой улице, разглядывая картинки в книге, которую он так и не прочитал.

P.S. Интересно, чувствуем мы друг друга на расстоянии или нет?

Я, отвечу тебе, Принцесса: чувствуем. Но это чувство похоже на радио, которое ловит шум. Мы слышим друг друга только тогда, когда перестаем орать в пустоту и начинаем слушать тишину. А тишина — она одна на всех. И она гудит, как огромный трансформатор, в который сунули палец.

Такова судьба. Мы обречены выбирать чужую судьбу, чтобы не сойти с ума от своей собственной.

Я бы изменил этот мир, но Бог, похоже, просто не дает мне шанса, потому что занят — он тоже рассматривает картинки в чужой книге.

Шучу. Нет, не шучу.

А по большому счету, дай мальчику выбрать свою судьбу, и он выберет чужую. Но мы все равно любим, даже когда не умеем.