На полпути к счастью. 20. Иголка в стоге сена...

                ГЛАВА 20.
                ИГОЛКА В СТОГЕ СЕНА.

      «– Это уже невыносимо! Тело горит, гудит, одеревенело и стонет! Осталось поломать на щепки, “для полноты очучений и приятности организьму”, – нервно рассмеялся. – Кто так сказал? Ах да, ушлый мужичонка, скользкий и мерзкий, но, смотри-ка, оказался полезным.

      Дмитрий Озеров устало загнал навороченный джип на закрытую стоянку «отеля сибирского разлива».

      – Сколько их повыросло за последнее время в связи с кардинальными переменами в стране! Только диву даёшься! За пафосными громкими вывесками грязь и скудость душ не скроешь. Едва прижмёшь требованием или знанием закона, такое начинает лезть изо всех дыр, только нос затыкай – угоришь! Не человека видишь в дорогом фирменном костюме, а кусок зловонного заразного опасного дерьма. Автоматически тянется рука за пазуху. Напрягаются, ощетиниваются, стволы выхватывают, а ты с учтивой улыбочкой визиточку с золотым обрезом: “Please, sir! I would like to…”* Тут же смрад захлопывается, иголочки под малиновые пиджачки с пудовыми золотыми цепями на бычьих шеях убираются, фарфоровые вставные зубки – на передний фланг: “Ох, сэр, пардон большой! Опшиблись мы чуток, братан! Андэстэн меня?” – расхохотался в голос. – Быдло тюремное! Думает, “ксиву” купил и сразу человеком стал, а от самого “парашей” за милю несёт!»

      Вышел из машины, поставил на сигнализацию.

      – Проворонишь «птичку» – отелем с активами не расплатишься, – смотрел неотрывно в глаза менеджеру, вводя в смертельный ужас. – Эксклюзив. Ручная сборка. Спутник следит. Не рискуйте.

      Хмыкнул: «Можно идти спать хоть несколько суток! Палатку рядом с машиной поставят, по трое дежурить будут, вооружённые до зубов, шакалы. Утром поскребутся в дверь деликатно.

      – Завтрак? Требования? Просьбы особые?

      – Сядь. Слушай. Кто не “фраер”. Надёжный. Бывший “спец”. Сыск.

      – Дайте время. Найду, – серьёзен, как Штирлиц!

      И ведь находит, со всеми предосторожностями сводит “на явке”! Не иначе, насмотрелись всяких Бондов! Ладно, хоть толк есть.

      – Орлов. 9-ка. 95-й. Сам. Повезло.

      Свой! Подашь фото и отрывок отчёта. Прочитает, посмотрит, задумается, покачает головой.

      – Прости. Подчистили. Глухо. Никого. Передам по эстафете. Карту.

      Быстро галочку черкнёт, где “свой” живёт, и, пожав руку, а то и обняв, уходит в ночь и не заикнётся об оплате. Тайком сунешь.

      В новой точке иной разговор.

      – Ливановский. “К”. Новый. Закрыт. Чем могу?

      Фотографии, отчёт, карты. Долго смотрит, много курит, что-то вспоминая.

      – Этих не ищи – нашли. Этот сам – бытовая. Эти – авария, “мутно”, – грустнеет. – Прости. Всё. Рад бы. Карту.

      Опять точка, прощание, грустная улыбка. Едва умудрился отблагодарить.

      Потом обрыв. Приехал – пусто: “Не знаем, не видели, не встречали”.

      Неизвестность, блуждание в потёмках.

      Как-то остановил внедорожник в предместье крупного города. В центре на таком лучше не “светиться”. Загнал в частный гараж, повезло – разговорился с бабушкой у обочины с лукошком грибов-ягод. Приехал, спрятался на недельку с мыслишкой: “Пусть потеряют, кто идёт по пятам”.

      – Никитишна, а есть ли где поблизости человек военный, надёжный, серьёзный?

      – От! Спросил он меня! Да все уж на кладбище такия, – пригорюнилась. – Чо деится-то?! Стреляють друг дружку, как тетеревов! Уж и места на погостах нету – молодыя и, те самыя, надёжныя, – подпёрла сухонькой ручкой сморщенное измученное лицо. – А я те Занозу привяду. Хош и трешшыть, как сорока, а голову покамест не пропил. Потолкуй.

      – К нему веди. Ночью.

      – Лады.

      Заноза-трещотка, непонятное в штанах и с яйцами, порыскав три-четыре дня, в ночь приводит… “спеца”!

      “Спец”, едва взглянув на меня, тюк – Заноза в ауте: “вырубил” насмерть.

      – Пришлось. Тебя ищут. Прикроем. Карту, – пальцем только, без следов. – Здесь остановишься, – перед глазами записку на пять секунд, адрес, тут же в клочья. – Найдёт сам. Из тех, кто этим занимался. Скорее всего, последний. Цепочку “почистили”. Прощай.

      Исчез, лишь труп на пороге.

      Положил Занозу на лавку, влил водку, поджёг матрас, сунув сигарету в руку. Вышел в ночь.

      Уехал тотчас. Бабушке за иконку деньжат подбросил, сунется за лампадным маслом через пару-тройку дней, найдёт».


      …Город за городом, всё восточнее и восточнее.

      «– Неужели во “Владик” перебросили? Если да, возможно, они где-нибудь в Аргентине. Лизка моя, где ты? Кого родила? Выносила ли? Сколько детишек тебе Толька подарил? Я видел, что и ты к нему неравнодушна. Нет, не ревную, клянусь, родная моя. Если б ни его идея, ты бы погибла сразу. Даже Стасика и Светку-Лану приказали “убрать”, и “убрали” ведь!

      Устало положил тяжёлую голову на руки, опершись на руль.

      – Где вы? Почему обрывы повсюду? Почему команду, что вас эвакуировала, выбивают? Кто? Стоит подойти поближе – исчезает человек! Слишком долго меня не было в этой грёбаной стране. Шесть лет. Потом два года “отсидки” под чужим именем – захолустье, сонный городишко, мрак и убожество. И вот целых три года ищу – тщетно. Поневоле вспомнишь поговорку об иголке в стогу сена. Ту можно магнитом найти, а я без рук – обрубают по самые плечи, едва протягиваю к разгадке вашей тайны. Становится страшно: появляюсь – трупы вокруг. Запугивают? Мол, смотри, чего стоят людям твои поиски? Простите, люди! Я не могу не искать! Так и не забыл её, единственную. Не смог! И даже не пытался найти замену. Спал, но только для здоровья, чтобы сохранить мужскую силу для любимой сумасшедшей Лизки.

      Откинулся на сиденье, положил голову на подголовник. Расхохотался.

      – Бедный Толик! Ты живой? Не уездила тебя моя амазонка? Если выжил, да ещё и счастлив – руку крепко пожму и зауважаю: мужик! – долго смеялся в голос. – Дааа, перепало парню счастья в жизни на целых десяток лет, – погрустнел, накатило отчаяние. – Ведь он теперь мне Лизку не отдаст! И я бы не отдал. Десять лет! Если деток пяток? Чёрт-чёрт! Не видать мне её, как своих ушей – из-за детей не уйдёт. Понимаю прекрасно, но так горько!.. Если от меня родила, то сын или дочь только его отцом считает – вырастил. И не искать не могу, пока не удостоверюсь, своими глазами не увижу, не поговорю и с ним, и… с ней.

      Тяжело вздохнул, вытер набежавшие слёзы. Замер, заледенев душой.

      – Я внесу в их устоявшуюся, счастливую, семейную жизнь настоящий ад! Посею неуверенность в парне и всколыхну давно забытую любовь в Лизе! Что же делать?

      Зарычал в голос, как зверь лютый, как нежить загробная! Спустя полчаса, отрыдав, упрямо двинул джип на восток.

      – Я еду, любимая. Коль не нужен, стар стал в свои 46 лет, скажи мне это прямо в лицо. Скажи».


      В какой-то момент след неожиданно стал ощутимым!

      Никто нигде ничего не знал, но что-то непонятное происходило с сердцем и душой. Словно она превратилась во флюгер, научившись ловить неуловимые сигналы… от Лизки: сны чудные виделись, слышался голос, ощущался знакомый запах духов.

      Обрадовался: «Где-то совсем рядом!»


      Долго метался вокруг да около, пока не сообразил и не сел однажды на пол гостиничного номера, не разложил подробную карту перед собой. Стал методично помечать места, где был, когда увидел сон или услышал голос. Ахнул: «Овал!»

      На большой карте чётко образовался круг. Не замкнутый: океан ограничивал верхний сектор, Карское, а потом Баренцево море, а уж над ними Серный Ледовитый океан.

      Как только дальше Енисея уезжал – смолкали-исчезали и сны, и голоса, и запахи.

      «– Почти нашёл! Значит, их доставили сюда, ровно на полпути на восток. Пускай бассейн Енисея-батюшки столь велик, как вся Европа-старушка, об остальных районах можно не думать, и так пол-России прошерстил!

      Замер, затаился душой, прислушался к ощущениям, ставя палец в какую-нибудь точку на карте в овале-круге.

      – Точно: в низовьях Енисея, почти у океана ощутимо покалывает кончик пальца. Вот это вас упрятали! Хотя, условие было такое: чтобы “чужие” не нашли, и сами не могли сбежать легко. Вот его-то, последнего условия, я жутко боялся! Скрывало оно смертельную угрозу для ребят! Откуда нельзя сбежать? Правильно: из могилы. Все годы страшился узнать, что с ними произошёл “несчастный случай”. Плату за их содержание принимали исправно. Молился, чтобы шла на содержание живых, а не могил. Когда успокоился, Дима? Почему не запаниковал, а рассмеялся? Однажды перевод вернулся с пометкой от руки: “Конечный адресат потерян”. Был бы стандартный штамп: “Адресат выбыл”, ужаснулся б, но этот, необычный, обрадовал: “Сбежали! Потеряны для наблюдателей!” Тогда сорвался из заграничья, где отсиживался, “проявился” на Родине с новым лицом и паспортом. Иностранец русского происхождения, возжелавший попутешествовать по родной земле и решить, не вернуться ли? “Легенда”.

      Свернул карту, убрал, переоделся и пошёл в ресторан.

      – Завтра опять в тайгу, в мерзлоту, в болота, в полярный день».


      Купив у бывшего военного подробную стратегическую карту, отделался от сопровождения: в проводники навязывался, пришлось «успокоить» алкаша приёмом, уложив безвольное тело за мусорными баками глухого двора на окраине Туруханска. Радостно вздохнул: «В путь. По Енисею, к низовьям, к океану!»

      Ещё неделя поисков, и… полное отчаяние до крика!

      Уже повернул обратно, решив начать сначала, смирился, пока однажды, запутавшись в неверной карте, похоже, свернул не туда.


      …Мотор закипел.

      «– Чёрт, не дороги, а стиральная доска, как на полигоне!

      Остановил мощный джип, вышел, потягиваясь и разминаясь.

      – Где я? Вот дьявол крутит, а! Заманил нечистый. И никого вокруг на многие сотни километров – Сибирь. Хорошо, что лето – не замёрзну. Так, Дима… соображай-ка, что делать? Вода – не проблема. Остынет мотор, посмотрю, что там. Только бы не сломаться здесь. Тайга, глушь, зверьё, – почесав голову, решил перекусить. – На сытый желудок лучше голова соображает.

      Пока вода закипала в котелке, нарезал салат, вскрыл сухпай.

      – Порядок – гороховый. С детства люблю».

      Управившись с обедом, заметил… кошку! Домашнюю, чёрно-белую. Что-то в душе сжалось, метнулось тёплым предчувствием, пахнуло дикой радостью! Не поняв, отогнал странное состояние усилием воли: «Не сейчас, Озеров».

      – Кис-кис-кисс…

      Тихо поманил кусочком душистой колбасы. Положил на целлофан.

      – Ешь, Мурка. Кажется, жильё где-то недалеко – ухоженная ты, – медленно протянул руку, остановил в нескольких сантиметрах. – Можно?

      Нервно понюхав ему руки, смилостивилась, подставив шелковистую спинку под тёплые ладони.

      – Девочка. Ласковая. Люблю девочек…

      – А не съешь?

      Скрипучий голос заставил нервно дёрнуть рукой, отчего кошка сердито подскочила и скрылась в чаще. Повернул голову, посмотрел через плечо.

      «Старик. Высокий, мощный, с развёрнутой богатырской грудью и плечами, седой окладистой бородой. Понятно, старовер. Чёрт, почему у меня возникает ощущение дежавю? Когда мог видеть его? Где? Стоп. Отвлёкся, Дима».

      – Я больше собак уважаю.

      Встал с корточек, обернулся к старику и низко поклонился в пояс. Улыбнулся.

      – Шучу. Мотор закипел и застучал у коня моего. Привал вынужденный. Не прогоните?

      – Земля обчая. На ёй и машинам место найдеться, – гулкий бас гремел, как иерихонская труба.

      Гость удивился: «Священник? Откуда знаю?»

      – Мы больше в конях-лошадях толк имеем, но и с агрегатом твоим поколдуим. Сыновья вот с городу на вездеходе завтрева приедуть – глянуть, – старик обошёл джип. – Огромаднай! Японец?

      – Американец.

      – Эк тебя, милай, судьбина-то кинула! – погладил чёрный бок машины. – Чо зачихал-то? Ай наши дороги тебе не по нраву пришлися?.. – словно с конём разговаривал. – Ничё, Савва с Савелием присмотрют за тобой. В геологах их научили всякому, – остановился напротив Вадима. – Ну, здравствуй, мил человек. Как в глухомань нашу забрёл-то? Не там свярнул, поди? Ай чо пытаиш-ищешь?

      – Ищу, дедушка, – тяжело вздохнул. – Семью потерял я, – говорил машинально.

      Поражался до оторопи: «С ума, что ли, схожу – даже слова знакомые говорю!»

      – Эт как это? Она чо, вешш?.. – гулко хохотнул, не сводя внимательного серо-синего взора.

      – Так вышло. По службе. Пришлось прятать. Спрятали друзья – сами потеряли, – отвечал.

      Сам же не мог отряхнуться от наваждения: «Так, держи язык за зубами, Димон – точно мозги “поплыли”!»

      – Эт завсегда так. Подале положишь – почитай пропало!

      Старовер захохотал громко и открыто, потеплел глазами, обернулся и… пронзительно свистнул: сильно, молодо, озорно!

      Эхо метнулось по узкой развилке, окружённой вековыми лиственницами и соснами, оглушив на время.

      Дмитрий вздрогнул от неожиданности и оглянулся, проследив за взглядом старика.

      На мощный свист вскоре из чащи показались пара бородатых мужиков, таких же высоких и могучих.

      Гость ахнул: «Так историей от них пахнуло – сто лет долой! Как провалился во времени! Если бы ни современная роба геологов на них – свихнулся б от этого ощущения».

      Подошли, обошли машину вокруг пару раз, почесали головы, покачали, пошли за лошадьми.


      Через полчаса тяжёлый джип вкатили на подворье крепкой заимки, состоящей из трёх-четырёх домов и кучи хозпостроек, соединённых крышами.

      Устали все: и мужики, и старик-хозяин, и пара мощных приземистых тяжеловозов-«владимирцев». Только техника не устала, лишь обляпалась в грязи местной.

      Загнав-затолкав вручную в просторный, чистый, сухой сарай, все четверо вздохнули с облегчением.

      – Привал!

      – Ну, милай, отдыхай! Отмахал, видать, немало, – дед разговаривал с заморской игрушкой, оббивая с неё грязь жёсткой метлой. – От ить… угваздалси как… не отмоешь таперича, липкая туточки глина, вишь…

      Что смог и достал, убрал, аккуратно смёл ошмётки на лопату и вынес прочь.

      – Эт скольки ж ты намотал-то?.. – обернулся к гостю.

      Озеров засмеялся чисто, беззаботно и легко, выбив у стариков невольные улыбки. Встал с чурбака, открыл с низким почтительным поклоном дверцу машины, уважительным жестом приглашая старшего внутрь салона. Понял, украдкой усмехнулся: «Деду страсть как захотелось посидеть за рулём такой редкой “птички”. Не жалко, пусть помечтает!»

      Дед смутился, стащил верхние кожаные пимы-калоши с сапог и с благоговением, затаив дыхание, сел на водительское кресло. Положив корявые натруженные руки на руль с дорогой кожаной оплёткой, выдохнул осторожно, толчками, словно робея даже дышать.

      – От ить… благодать! Тесновата… мягка… красива… шельма мериканская, – приговаривал.

      Дмитрий хохотнул тайком: «В зобу дыханье спёрло».

      Старик посмотрел на датчик километража, замер, даже рот раскрыл в изумлении.

      – Эт ты чо, вкруг Зямли на ём ездишь? По дну моря-окияна тож?

      Выглянул и, молодо рассмеявшись, зыркнул на братьев.

      Подошли, посмотрели на датчик, рассмеялись хором.

      – От, гляньте, братовья! Ето ж 350 тышш намотал! От ить бродяга, а! Чисто, шатун-медведь! Ей-богу ж, он и есть!

      Хохотали громко, открыто, широко разевая рты.

      На их смех в проёме двери сарая появилась маленькая старушка, перекрестилась на образа в углу двора, низко в пояс всем поклонилась, приветствуя гостей, пригласила на скромную трапезу.

      – Эт моя супружница, значить, Настасья Осиповна.

      – Дмитрий Озеров, учёный.

      Тут же представился, учтиво поклонился старушке, странно дёрнувшись сердцем под её внимательным всезнающим взглядом.

      – Поломка агрегата. Застрял в тайге. Ваш супруг спас меня от лютой смерти неминуемой.

      – Здоров дюже, зайцы и стадом не загрызуть! – отбрила ловко.

      Озорно зыркнув синевой на статного городского красавца-гостя, повела смеющихся мужчин мыть сапоги и руки.

      Стол был накрыт под навесом, вокруг суетилась старушка, её сноха, видимо, и внучка-прелестница лет десяти.

      – Сыны на вахте долгой. Я с женшшынами и дитями тута воюю, – проговорил хозяин.

      Перекрестились с братьями на икону. Сели.

      – Зосима Семёнович я, Глухов. Ето братья мои единокровныя, Илия и Савватей. Эт… – обернулся к молодухе, – Виринея, невестка моя.

      Она поклонилась, смущённо прикрыв низ лица краем платка.

      – А ето внуки наши: Маланья, Миколка да Ивашка. Сына старшего, значить, семья.

      Притихли, благословил пищу.

      – С богом!

      В избу не приглашали, был и рад – привык к одиночеству. В дровянике попросил постелить себе лежанку.

      – Люблю запах дерева. Дед столяром знатным был, – держался «легенды», – даже заводик сумел приобрести. Едва успел семью вывезти в Революцию. В Европе осели.

      – Дак ты, значить, ужо тама народился-то? – покачали головами. – Язык сохранили, то славно.

      – На нём только и говорили дома. И обычаев наших не забывали, придерживались. Женились только на своих, русских, – пожал плечами, вздохнув. – Тяга в нас сильная к своим корням. Очень.

      – Родина, она завсегда тянить, и кровь родна тож. Она-то, кровь та, за тышшы вёрст слышна бываить, ведомо дело, – неспешный разговор у самовара.

      – Чем Русь живёт-дышит? Сказывайте, славяне! – улыбнулся старикам.

      Заметил рядом притихшего мальчика лет пяти, Ивана. Вынул ножичек складной американский. Посмотрел на деда.

      – Можно?..

      – Дай-ко, глянем…

      Сами долго крутили, вертели, раскрывали, удивлялись, ахали, сопели.

      – Пушшай поиграить и отдасть – мал ишшо для такой безделки.

      Проследили глазами за счастливым сияющим личиком внучонка, заулыбались.

      – Своих-то сколь?

      – Один. Сын. Не успел ещё родить. Вернулись же с Перестройкой. Обрадовались – Родина! А через пять лет такое закрутилось… – махнул рукой, помрачнев лицом.

      – Да… Читали. Знаим…

      Переглянулись, перекрестились, завздыхали, закачали головами.

      – От ить бяды! Своих же и бьём, – погрустнели. – За чо тебя-то, не будем и пытать. Служба Государева, она ить о двух концах: то почёт, то опала, то острог, то слава.

      – Так и есть, – глаз не поднял, смотря упрямо в стол.

      Мужики тяжело вздохнули: «Вот бедолага, служивый! Попал, как кур во щи, осталися одне пух да мощи». Сменили тему.

      – Как сюда-то сунулся? Ай подсказал кто?

      – Нет, заплутал. Карта неверная, вот и тычусь, как слепой котёнок, ничего не зная. Как впотьмах блуждаю, ей-богу…

      – От бяды! Ладноть…

      Зосима величественно встал, неспешно перекрестясь, вышел из-за стола, сжалился над путником.

      – Отдыхай, Димитрий. Носом ужо клевать начал. Сыны не сёдни-завтра приедуть, покопаются у нутрях твово зверя.


      На третьи сутки, после суток ремонта-ржача-мата-баньки-водочки, машина была здорова.

      Устроили прощальный обед.

      – Дмитрий! Там тебя мать в избу просит, что-то хочет сказать, – Савелий проводил в сени. – Осторожно, низко кланяться нужно, входя – иконы напротив входа, – шёпотом наставлял. – Иди.

      Наклонившись, вошёл в комнату, перекрестился на иконы двумя перстами, чтобы не осквернить дома гостеприимных людей.

      Поговорив с хозяйкой, принял тихое благословение, советы, сетования. Обнял добрую старушку. Взяв корзину, собранную в дорогу, повернулся уходить, и вдруг в углу над лавкой нечаянный взгляд выхватил что-то неуловимо знакомое. Держа себя в руках, продолжая слушать хозяйку, кивать и сдержанно скупо улыбаться, посмотрел поверх её головы внимательно на семейное фото, висящее на стене. Замер, еле совладал с лицом: на большой фотографии были едва узнаваемые… Лиза и Толик! Лизавета: темноволосая, с толстой косой, прикрытая белой кружевной косынкой, и Толька: серьёзный, внушительный, с густой русой бородой. С трудом узнал их! Замешкался, словно перехватывая тяжело нагруженную корзину с провизией. Опять быстро метнул взгляд. Возле супругов сидели двое детишек: светловолосый синеглазый мальчик лет пяти – копия Лизка и тёмно-русая сероглазая девочка лет четырёх – копия Анатолий.

      – …Ай тяжело?

      Голос старушки заставил очнуться. Глаза умные, внимательные, прозорливые, казалось, обо всём знали.

      – Нет, немного неудобно с непривычки. Таких корзин уже давно никто не умеет плести, – сдержанно улыбнулся.

      Старался не трепетать голосом, ничем не выдать дикой радости, что до дрожи передёрнула крепкое тело.

      – Сами плетёте?

      – А то кто ж? Зосима тем и славен.

      Провожали всем семейством, долго махая платочками и руками.

      Ванятке тайком сунул в карман штанишек ножичек заморский – веская память мальцу.


      …На повороте с заимки, уже за сопкой, возле дороги заметил Виринею!

      Махнула рукой, в другой – корзина с ягодой.

      Остановился, опустил окно.

      Склонилась, быстро оглянувшись по сторонам.

      – Дудинка. Глуховы.

      Выпалила и в мгновение ока скрылась в чаще!

      Опешил, задохнулся: «Что она сказала? Дудинка? Но я там уже всё проверил! Погоди-ка… Глуховы?! Так вот почему они сумели потеряться! Глуховыми стали! Как всё просто. Наверняка, и даты-годы рождения сменили. И отчества. Вот почему не было никаких сведений! Тогда, опять в Дудинку, и искать только по фамилии».


      Через неделю плыл на теплоходе, «птичка» покоилась в чреве багажного отделения.

      Стоя у перил, радостно вздыхал.

      «Всё узнал. Супруги Глуховы – звёзды в этом краю! Лучшие гиды-переводчики на теплоходах. Кто бы сомневался? Жили в Дудинке, верно, но весной 98-го года всем семейством переехали в Красноярск, вроде. В их семье… четверо детей! В тот год у них родилась двойня мальчиков. Ай, да Толян! Мужик. Четверо детей. Три мальчика и одна девочка. Скорее всего, старший, Зосима – мой сын. Был бы Вадимович. Только теперь я, по паспорту, Дмитрий, как и был крещён в Крестовоздвиженском соборе в Тутаеве. Стал всё же Димкой, как ты, Лизка, меня называла. Если не примешь, есть сын. Я рядом, сынок! Я еду к тебе. За тобой».

                * «Please, sir! I would like to…» (англ.) – Прошу Вас, сэр, мне бы хотелось…


                Ноябрь 2013 г.                Продолжение следует.

                http://www.proza.ru/2013/11/13/1321