Дед максим

Вот уже несколько десятков лет я несу в своей памяти рассказ деда Максима, что жил с нами по соседству. Хороший человек был дед Максим, бывший партизан, честный, порядочный. А еще я помню его как отличного рассказчика своей жизни, о войне. Единственное, что не могу вспомнить, где это проходило то ли в Белоруссии, то ли на Украине.
Любил дед Максим посидеть вечером за рюмочкой да с хорошей закуской. За пустой стол он не садился, любил, чтоб закуски было много, ну и спиртного достаточно. Каждую субботу это стало традицией в нашей семье – я, отец и дед Максим ходили в баню. Отличные веники мог вязать сосед, так что каждая баня всегда была для нас праздником, а после бани, как водиться, ужин за общим столом. Телевизоры тогда были не в каждом доме, не было его и у нас, так что вот так вот за беседой да разговаривали, засиживались, допоздна, и не скучали.
Мать давно накрыла стол с бабой Нюрой (баба Нюра – это жена деда Максима) и терпеливо ждали нас из бани, за стол не садились. Как мы только появлялись в доме, сразу же начиналась перебранка.
– Вы что нас голодом хотите уморить, знаете, что без вас не сядем ужинать, значит надо домой спешить, чего там, в бане то сидеть,- ругалась баба Нюра.
На что дед Максим всегда отвечал:
– В бане, Нюра, торопиться нельзя ни в коем случае, она этого не любит, ее понять надо, почувствовать, и тогда она тебя и погреет и подлечит. А ты – быстрей.
Мать не встревала в разговор и только улыбалась. Отец тот вообще делал вид, как будто ничего не произошло. Очень скоро все сидели за столом и ужинали. Вскоре наступал тот момент, которого я всегда с нетерпением ждал. Дед начинал свой очередной рассказ, а начинал он его всегда по-разному, в этот вечер он начал так:
– Хорошо у вас в доме – ухожено, приятно и уютно, так и сидел бы до утра. Малец вон какой, завидую я тебе, Шура.
Шуркой дед звал моего отца, относился он к нему с уважением, как к родному сыну, своих детей у деда с бабой Нюрой не было. Дед продолжал:
– Завидую чистой белой завистью и люблю как сына. Я ведь тоже был молодой, красивый, девки за мной бегали толпами, да только вон одна меня околдовала.
Дед лукаво посмотрел на бабу Нюру, та, заметив его взгляд и услышав эти слова, лишь махнула рукой и проговорила:
– И под старость-то не уймешься знать языком молоть.
– Вишь, Шурк, задело, значит правда, но не об этом речь. Женились мы с ней не задолго до войны, даже детишек не успели нажить. Как только грянуло, так я в первые дни и ушел. Да вот беда, не долго мне пришлось повоевать. Как только приняли первый бой, нас тут сразу же и расколотили. Кто погиб, а кто побег, куда глаза глядят, а я значит, в плен угодил, контузило меня сильно, и не помню, как в плену-то оказался. Очнулся только в лагере, да и лагерем это не назовешь – обыкновенное поле под открытым небом, огорожено колючей проволокой, так вот под звездами и спали. Очухался я там, слава богу, быстро, а то б застрелили, да и дело с концом. Ты налей-ка, Шурок, еще по маленькой, прервал свой рассказ дед, - выпьем по чуть-чуть, да закусим, да я и продолжу.
Отец не заставил себя просить второй раз, и через минуту рюмки были наполнены, еще через минуту опустошены, и дед с отцом с аппетитом закусывали салом.
– Нет ничего приятнее в еде, чем домашнее сало, да если его закоптил так умело, как это сделал ты, Шурк, молодец. Хвалил дед отца, закусывая. Прожевав, говорил.
– А то б расстреляли бы, – напомнил я деду.
– Да, сразу же расстреляли, - подтвердил дед, - но бог меня спас, да доброта людская. Молодой я был, сила была во мне, вот и использовали меня еще немцы, да таких же вот как я, для работ всяческих: могилы копать, да, в общем, много всякого, и трупы по полю собирать. По началу было страшно, но потом привык, все лето там маялся, сдружился я там с парнями. Одного Егором звали, он раньше меня туда угодил, заметно ослаб он за колючей-то, да и не мудрено, хуже зверей держали. Мы все не понимали, зачем нас тут держат, догадки строили, а народ все прибывал и прибывал, казалось, что вся красная армия собралась, и люди мерли как мухи. Немцы нас охраняли, некоторые с понятием относились, а которые хуже волков – разорвать были готовы, вот так мы там и жили. У меня к осени тоже нервы начали сдавать и вот, как-то раз я Егору и говорю: «Не могу я больше, руки на себя наложу, а он на меня так свирепо посмотрел и процедил сквозь зубы: «Это, - говорит, - привилегии бездомных, да безродных, а за тобой – страна целая, значит, нет у тебя такого, и не можешь ты вот так уйти из жизни. Твоя жизнь принадлежит не только тебе, а всем кто тебя любит и ждет».
Стыдно мне тогда стало, за мою слабость. Попросил я в ту ночь у Егора прощение за мои необдуманные слова. «Ладно, Максим, успокоился я, с тобой согласен в одном, у меня тоже нервы сдали, надо бежать, будем пробовать».
Долго мы к побегу готовились и вот, наконец, день настал. Ушли мы удачно, я потом вспоминал, почему же так все получилось, сколько народу пыталось, никто не смог, а мы вот ушли. И вспомнил я одну деталь, когда уходили, я на вышку мельком взглянул, увидел, что часовой видел, как мы уходили, да только вот не зашумел. «Если он нам помог, дай бог ему долго жить», – говорил я тогда про себя. Так вот мы и ушли. Егор к этому времени совсем плохой стал, шел медленно, и я вместе с ним. Дорог он мне был, не мог я его бросить, так вот и брели лесом до утра, пока не услышали лай собак – нас догоняли.
– Христом богом тебя прошу, - взмолился тогда Егор, - брось меня Максим, один может, спасешься. Я останусь тут, нет у меня больше сил, уходи, не то оба сгинем, беги. А живой будешь, расскажи и обо мне, как мы с тобой дружили, да в плену жили и родину свою не забыли, беги. – Егор с трудом выдавил на своем лице улыбку.
– Что ж, прощай, друг, пойду, - обнял я его на прощанье и пошел. Только чую и меня силы начали оставлять и очень скоро услышал я рык собачий, а затем и выстрелы. «Сначала собаками рвали, сволочи, потом только застрелили», – подумал я, и тут на меня нахлынул такой страх, что ноги сами меня понесли. И откуда только силы взялись. Вот что страх делает, Шурка, может мне это и помогло.
Дед продолжал:
– Шел я, на мой взгляд, долго, выбился из сил окончательно, и присел я у дерева. Слышу где-то там, в лесу, лай. «Вот как она, смерь-то, разговаривает, – подумал я тогда, – по собачьи», – с трудом поднялся и двинул дальше. Дошел до оврага, вижу в глубине оврага воронка от снаряда и в ней труп. Не знаю что мне тогда подсказало так сделать: скатился я в овраг, затем в воронку и залез под труп. Сильно меня придавило мертвое тело, дышать было тяжело трупным запахом, ужас меня охватил, хотел выбраться, но как будто что-то меня сковало. Лежу не шелохнусь и слышу, как где-то на краю оврага собаки хрипят на поводках, рвутся в овраг. Тут затрещали автоматы, я почувствовал, как рвут мертвое тело немецкие пули, затем трупный запах усилился что-то ко мне потекло вонючее, и я потерял сознание. Сколько я пролежал не знаю, очнулся, вечерело ни ноги, ни руки не двигались. Сердце у меня, наверное, было здоровое, оно и вытащило меня в этот раз. С огромным трудом я выбрался из под трупа. «Спасибо браток, выручил, — прошептал я слова благодарности мертвецу, – «может твоя душа-то еще тут летает, так еще раз спасибо». Выбрался я из оврага и в лес. Быстро стемнело, и уже в темноте я наткнулся на ручей. Немного смыл с себя эту вонь и по ручью побрел, куда выведет. Ни тепла, ни холода я тогда не ощущал, полное безразличие.
Дед замолчал. Немного подумав, произнес:
– Заговорил я вас тут, женщины наши что-то затихли. Давайте еще по стопочке.
За столом зазвенели рюмки. Закусив, дед с отцом ушли курить.
– Что ли правду дед говорит, баб Нюр? - спросила мать.
– А что ему врать-то. Он по сей день смотрит кино про войну и плачет потом, лекарство пьет. Я ему уже не раз говорила: «Не ходи ты на эти фильмы!», а он мне: «Разве можно забыть такое, Нюра!». Он мне про плен рассказывал раньше. Послушай, Галенька, полезно послушать. Нет лучше наших русских мужиков, поверь мне, милая, уж я то знаю. Я уйду козу доить, потом вернусь, ты уж тут посмотри, чтоб не перебрали.
– Ладно, посмотрю, баба Нюр, иди.
Соседка встала из-за стола и вышла из квартиры. Вскоре вошли отец и дед.
– Давай-ка, Шур, налей что там осталось, а то от табака в горле першит.
Опрокинув еще по стопочке, дед вновь заговорил:
– Ну-ка напомни мне, где я остановился?
– По ручью брел...
– Да-да, но если я пошел по ручью в другую сторону, то попал опять бы в лагерь. Долго я шел, пройду – затихну, послушаю и дальше. Наконец, я услышал лай собак, да не такой лай, как за мной шел, а обыкновенных деревенских собак. «Значит жилье где-то рядом», – подумал я и взял на лай. Очень скоро увидел огни. «Неужели спасся», - мелькнуло в голове, сердце заколотилось в моей груди, меня бросило в жар, закружилась голова, и я присел, прижавшись к дереву, чтоб перевести дух. Немного посидел, успокоился и дальше. Дошел до деревни, стукнул в первый попавший дом, в двери показалось испуганное женское лицо.
– Уходи, милый, уходи, у меня немцы, - шептала она, - иди в крайнюю избу, там училка живет, у нее нет немцев, поможет.
– И я где ползком, где скачком добрался до крайней избы. Постучал, на крыльцо вышла молодая женщина, красивая, сильная.
– С лагеря сбежал что ли?- спросила она.
– Да. Спрячь где, отдохну, уйду.
– Давай сначала в баню, теплая еще, отмойся, не пойми чем пахнешь.
– Я покорился. Какое я тогда испытал блаженство Шурка, если бы ты только знал! И не оттого, что с бабой в бане был, толку-то от меня все равно тогда не было, вот именно от бани. В общем, отмыла она меня, переодела и потихоньку провела в дом. Постель застелила в подполе на мешках с картошкой, тепло и чисто. В общем, провалился в сон, долго спал, очень долго. Проснулся я, вернее она меня разбудила, немного дала поесть. «Нельзя тебе, много сразу, ты уж извини, что не досыта», - говорила она. «Да что ты извиняешься, тебе спасибо, обязан я тебе жизнью своей». Вот весь вечер мы с ней то извинялись, то рассказывали о жизни своей. Муж у нее погиб в первые дни войны, военный был. Ну, я рассказал о себе. Так и познакомились. Жил я в ее доме дня три без проблем, все было тихо. На четвертый день, вбежала она в дом с улицы, сильно напуганная: «Облава, ищут кого-то, - обеспокоено заговорила она, - надо тебе куда-то спрятаться».
И вот веришь – нет, Шурк, никто кроме женщины не может что-то спрятать лучше. Надо ведь было до такого додуматься – она меня зашила в перину и застелила постель, более хитрого я в жизни не встречал. Нет, еще Нюрка один раз спрятала у меня чекушку, так я весь дом перерыл и не нашел. Когда она вернулась домой, то достала мне ее из моей рабочей телогрейки. Вот как они могут, мужик в этом деле слаб. Так вот, зашила она меня, значит, в перину и постель застелила. Только она все это успела, как слышу – стучатся. Она открыла дверь, и слышу, ее голос говорит по-немецки с немцем. Я, конечно, не понял о чем. Вдруг рядом кто-то сел, я не дышу. Скоро обыск был окончен, в доме вновь воцарилась тишина. Я выбрался из перины и увидел совершенно бледное лицо моей спасительницы. «Когда офицер сел на кровать, мои ноги стали ватные»,- говорила вдова. «Как хоть звать тебя, а то живу который день, а имени не знаю». «Натальей меня зовут». «Хорошее имя твое, Наташа, да и ты сама хорошая. Спасибо тебе за хитрость твою, спасла ты меня. Я, кажись, немного окреп, пожалуй, пойду, не то подведу тебя. Собери, что нибудь одеть потеплее, если есть, бог даст, свидимся, расплачусь». Я еще много ей чего говорил, сейчас уж и не помню. «Рано тебе еще уходить, слаб ты, да не уйдешь – кругом немцы, поживи еще. Да смотри, меня не будет на улицу не ходи, оба пропадем». «Ладно, как скажешь», – согласился я, да и выбора у меня тогда и не было. Так и жил я у нее трутнем: ел да спал, даже по хозяйству не мог помочь, вот в чем обида, хоронились ото всех. Спросил я тогда у Наташи, выбрал момент: – «Откуда ты знаешь немецкий, не немка ли ты?» На что она ответила: «Я учительница немецкого языка, что же раньше-то не спросил, сколько времени мучило тебя любопытство или сомнение не знаю. Теперь-то ничего больше не мучает?». «Нет, Наташенька больше ничего, теперь все про тебя знаю». «Ну, вот и хорошо».
Почти до весны я у нее прожил. Рассказала она мне как-то вечером, что лагерь, где я был, с первым снегом, вывезли куда-то, загрузили в грузовики и увезли, кто поздоровше, а слабых всех постреляли. За это время что прожил у Наташи, я полностью оправился, вернулась ко мне сила, и не мог я больше сидеть в подполе. Начал настаивать, чтоб вывела она меня куда-нибудь поближе к фронту, чтоб к своим пройти можно было. Долго я ее донимал, наконец, она сдалась и открылась мне: «Скажу я тебе, Максим, до фронта тебе не дойти, далеко это. А вот к партизанам провожу, но пока не скажу когда, жди пока, придет человек за тобой». Долго ждать не пришлось, уже через два дня в доме Наташи появился человек, его звали Тарас, с ним я и ушел.
Вот так я и стал классным партизаном. Какие я тогда проходил проверки, как меня только не испытывали, но, слава богу, я выдержал и мне стали доверять, все наладилось. Сделали меня подрывником, много мы немцам крови пустили, сколько только од­них поездов уничтожили. Я вот уже сейчас вспоминаю и думаю, что сколько перебили, но и нам, конечно, доставалось, чего скрывать, всяко было. Так вот я партизанил. Поначалу я как-то забыл про Наташу, а потом вдруг вспомнил, и так мне захотелось на нее взглянуть. Предупредил я своих, отпросился, можно так сказать, и в гости направился, да за одно и провианту собрать для отряда, со мной еще несколько человек. Дошли мы благополучно, я и не ожидал, что она будет меня так рада видеть, как повисла на шее, еле оторвал. «Как я рада тебя видеть», - говорила она, и слезы все смачивает. Недолго мы с ней поворковали, напоила она нас чаем, да наливочкой угостила, вот тогда я, Шурка, и решил для себя, что с ней буду после войны. Еще я к ней приходил несколько раз, и все так же тепло она меня встречала, и проник я к ней чувством. От Нюры я своей, если честно, отвык, да и думал, живет с кем-нибудь. «Неужели, – думал я, – будет одна, молодая, красивая, кровь с молоком. Конечно с кем-нибудь живет, даже сомневаться не надо», – так вот я и отворотил себя от жены-то своей себя. И заняло в моем сердце вместо Нюры Наталья, но жизнь распорядилась иначе. Зиму, да и следующее лето я иногда наведывался к Наталье, сроднились с ней. Про жену можно сказать я совсем забыл.
Дед замолчал, лицо его помрачнело, озорной взгляд его ослепительно зеленых глаз потускнел.
– Налей-ка, еще по-маленькой, - попросил он отца, после короткого молчания, – а то что-то сердце заныло, как будто в лес вернулся, вот что память с человеком делает. Ох, тяжело мне об этом вспоминать, сынки, ох, тяжело.
Отец протянул стопку деду, и тот ее осушил одним глотком, даже закусывать не стал, уткнулся усами в рукав и жадно втягивал в себя воздух, затем облегченно вздохнул.
– Нет, Шурк, я вот помню водку тех времен, другая была, пьешь как масло, а эта зараза ядовитая так и душит, но все равно хорошо.
– Может просто ты, дед Максим, молодой был и не чувствовал яда-то, а? - возразил отец.
– Нет, Шурк, не спорь, ту водку я никогда не забуду.
Разговор с отцом деда Максима немного отвлек, и он заметно взбодрился, да водка сделала свое дело.
– Пойдем-ка, Шурк, курнем, да я дорасскажу.
Отец с дедом вышли в коридор, мать убрала со стола ненужную посуду и принесла самовар, сахар, варенье и все что полагается к чаю. К этому времени мужчины вернулись.
– Вот Галенька молодец, вовремя чайку скомандовала, налей мне чашечку, да покрепче, водка-то я вижу вся, да и ладно, чайку попьем и спать.
Вновь уселись все за стол, но без бабы Нюры. Лишь потом я понял, почему ушла она – женщина дала возможность высказаться своему мужчине. Она, конечно же, слышала об этом и о той Наташе, что спала жизнь ее мужа, но вот так вот, открыто присутствовать при этом разговоре, это было выше ее сил, и она приняла мудрое решение – просто ушла.
– Ну, малой, на чем мы остановились, напомни, - выпив горячий, почти кипяток, чай, спросил дед, затем добавил, - люблю чай горячий, чтоб нутро жгло.
– Про жену забыл ты, остановился дедушка, – поспешил я ему напомнить.
– Да, - протянул дед, - забыл, да не совсем забыл. Сниться она мне как-то неожиданно начала каждую ночь, и все плачет и молчит. Проснусь – в груди камень, тоска, хоть волком вой. Однажды ночью я ушел из лагеря, и чтоб товарищи не видели и не слышали, упал лицом в землю и так разрыдался. «Что ж с тобой стряслось-то, милая моя жена, аль беда какая? Был бы птицей, улетел бы к тебе, ни что б меня не удержало», думал я, когда поливал своими слезами земельку. Лишь под утро я вернулся в землянку, да заснуть боялся, и не мог, боялся что сон продлится. Через несколько дней пришлось мне побывать по служебным делам возле деревни, где проживала Наташа. Как я тогда хотел ее увидеть, как я спешил к ней, но только хата была пуста и беспризорная, а от соседки я узнал, подорвалась Наташа на мине фашисткой у самой кромки лесной. Это они на нас, партизан, ставили, а угодила невинная душа, вот как в жизни то бывает.
Дед вновь замолчал и, подумав, продолжил.
– Что меня тогда удивило, я не мог плакать, сердце просто сжалось в камень, и все. «Знать в ту ночь я тебя оплакал, голубка моя, – подумал я, – не зря мне Нюра снилась, ох не зря». Больше в эту деревню я не ходил. Потом и я месяцев, чай через два, тоже от такой мины пострадал, ногу оторвало. Спасибо товарищам, не бросили, а то бы так и сгинул в тех краях. Посчастливилось мне оправиться, меня самолетом в госпиталь, так вот и выжил, затем ясно дело – комиссовали.
– Вот и баба Нюра идет, – сказала мать, встав из-за стола, отправилась еще за одной чашкой под чай, – а мы думали, ты уж не придешь, баб Нюр.
– Да куда я от своего инвалида-то денусь, выпил, да на одной ноге убьется еще где.
Разговор женщин прервал рассказ деда:
– Ишь ты, пожалела, на одной ноге, да я тебя еще на руках донесу, убьется.
Надо ведь, возможно, слова бабы Нюры всерьез задели деда, а может они просто шутили, я тогда не понял.
– Дед, что дальше-то было, – прервал я внимание деда на себя.
– Дальше вот что было, сынок: подлечили они меня и домой отправили. Только домой идти-то было страшно, никто меня не ждал. Я ведь и писем не писал, боялся, что там полная неизвестность, но так как идти больше было некуда, направился ближе к дому. И какое же было мое удивление, когда я сошел с поезда, то увидел на перроне бабу Нюру. Народу было вокруг полным полно, а я видел только ее и больше никого. Сильно она меня тогда отругала за то, что не писал. Оказывается, что она все это время ждала меня. Ждала и тогда, когда похоронка пришла на меня, не верила, что меня больше нет. Так было, баба Нюр, так или нет? - обратился дед к своей жене.
– Так. Так сердце мне тогда говорило, живой, он живой и… – баба Нюра еще что-то хотела сказать, но замолчала и только как-то по-особому посмотрела в изумрудные глаза деда Максима.