Безбилетник

   Встав обыкновенным апрельским утром, и увидев за окном идущий снег, я понял что апрель в этом году не совсем обычный.  Потянувшись и осознав что наступил новый день, полный новых впечатлений и переживаний, я вздохнул. Будучи в некоторой фрустрации поел, потом оделся, а потом вышел из дома.

   Небо было бело-серо-голубым, как только что намоченная простыня. Падал мелкий снег и тут же, едва упав, подтаивал и образовывал тончайший слой снежной массы. Отпечатки чьих-то кедов в мелкую черточку четко виднелись на таком фоне. Казалось, что их хозяин был здесь совсем недавно, но на километр вокруг не было ни души.

   Выйдя к утренней дороге и не увидев никого на остановке я заплакал. Не знаю как я сделал слезы, что в этот раз затронуло мою ранимую и человечную душу, все как бы вышло само собой. Я плакал. Меня никто не утешал и я заплакал громче. Почему-то в мыслях сразу вообразилось, как ко мне подходит румянистая бабушка с авоськой, смотрит с некоторой жалостью и с такой своей как бы болью в сердце гладит по голове, и, даже не спрашивая почему я плачу, продолжает гладить. Потом снимает с меня шапку, чтобы гладить было удобнее и чтобы меня пробрало сильнее. И гладит, гладит...

   И тут я понимаю, что меня действительно гладят. И это действительно бабушка из воображения. У нее та же бело-красная авоська, рука ее такая же мягкая, прямо как котенок. И она смотрит на меня тем же взглядом с какой-то огромной надеждой, жалостью, и добротой, и последняя прямо пышет из глаз, как из горячего вентилятора, если к нему прислониться вечером. Я расслабляюсь, закрываю глаза...

   Приходит автобус. Он частный, за рулем сидит человек с густыми черными бровями. Эти брови мягкие, но одновременно имеют колкие кончики. Сразу вспоминается Новый год. Мягкая и колючая елка, праздник. Ты стоишь, голый, робкий, в одних трусах. Сразу ощущаешь сквозняк ногами. Инстинктивно трогаешь себя за плечи, они прохладны и легко продавливаются под пальцами. Наконец, когда понимаешь, что больше тянуть нельзя, в этот момент, когда душа вопит, а ты усилием воли затыкаешь ей рот, ты шагаешь вперед и обхватываешь елку руками и прижимаешься к ней, как к матери в детстве, всем телом. Сначала колко и щекотно. Хочется засмеяться, но ты молчишь, боишься спугнуть эту тишину и единение. И не напрасно. Через пару секунд, как послевкусие, наступает блаженство. Елка мягкая и как будто тоже прижимается к тебе. Ей, как и тебе, хочется кого-то обнять, полюбить...

   Эх, реальность. В ней нет елки, Нового года...

   Заходишь в автобус, щупаешь в кармане мелочь. Она бренькает о ключи. С волнением и надеждой набираешь тридцать рублей по монетке. Рубль, два, пять... Почему никто не задумывался о том, что думают деньги? Они есть у меня, есть у водителя, даже есть у бабушки с той бело-красной авоськой. Мы отдаем их друг другу, даже не понимая, что бросаем их навсегда. Едва ли мы их когда-либо встретим. Нет. Они пойдут дальше, кто-то отдаст их за детский апельсиновый сок для маленького улыбчивого малыша, и они простят тех, кто их отдал. А кто-то купит еще одну бутылку водки, и маленьким металлическим монеткам станет печально. И сразу в голову забегают тоскливые мысли, которые молча, одними губами спрашивают меня, что же думают о моей трате маленькие монетки, созданные чтобы помогать, поддерживать каждого человека в его судьбе?

   И я поддаюсь им. Монетки возвращаются в карман. Совесть становится чистой и свободной, как вакуум, притом не искусственный, сделанный с помощью специальной машины, мощного насоса, который не задумываясь ни секунды выполнит любую команду любого человека, а настоящий, истинный космический вакуум, не загрязенный грехами человеческого мира. Лишь он, разумный, вечный, вольный царить везде, вплоть до бесконечности, становится главным объектом, поддерживающим мою совесть и совесть многих других людей, Он и только он дает им силу и способность хоть на миг приблизиться к нему. Не это ли самое важное в мире? И как иронично, что само слово гуманизм, образованное людьми, много веков искренне считавшими его присущим только им, более всего присуще именно ему, вакууму.

   На весь автобус, нарушая естественную гармонию, распространяется крик человека со столь близкими моей душе и памяти бровями: "Оплатите проезд, кто не заплатил?"

   И в душе снова, как в кинопроекторе, возникают яркие картины. Ох, эти брови... Сразу вспоминается баня, обычная баня, сложенная из бруса, где-нибудь в глубинке. Бородатый, невысокого роста  хозяин в старой, потертой фуражке блеклого цвета медленно подволакивая ногу, бредет с корзинкой тяжелых поленьев. Ты как тень следуешь за ним. Он подбредает к печке, останавливается, опускает тяжкую корзинку, тут же упершись руками в пояс, распрямляет спину. Пару секунд передохнув, медленно, с чуть видимым усилием начинает затапливать печь. Ты стоишь, ждешь пока он сделает то, что делал уже наверное несколько тысяч раз. Он же закидывает по поленью медленно, с неким тщанием к самой процедуре. На его старых бордовых морщинистых губах застыло еле заметное напряжение. Вот, чуть прерывисто, с хрипотцой дыша он роняет последнее полено. Переступая с ноги на ногу, он медленно оборачивается к тебе, и смотрит на тебя своими приглушенными умиротворенными чуть влажными глазами, которые проникают в душу и цепляют в ней какую-то струну сильнее, чем даже самый ясный и пронзительный взгляд.

   Ты стоишь, и у тебя такое чувство, будто все в мире подчинено только добру, будто каждый цветочек, каждая животинка, каждый человечек хочет, непременно хочет быть добрым. Будто весь мир прямо в эту минуту осознает это вместе с тобой и, улыбаясь, плачет. И слезы, соленые слезы капают вниз, стекая по мордашке, обращенной вверх, в небо, у каждого обитателя нашей планеты. И от этого я тоже смотрю вверх, в потолок и роняю маленькую слезинку. А пожилой хозяин, как бы понимая меня, чуть кряхтит и, поднимая полено с пола, докладывает его в печь.

   Это чувство не сразу освобождает мою душу. И еще с десяток минут я, как освободившийся от пут пленник, который был вынужден веками смиряться и сдерживаться, стоял и ронял, ронял крохотные слезинки. И наконец, когда я дошел до высочайшей степени мироощущения, у меня возникло чувство, что плачут не только глаза, но и само тело. Казалось, что каждая клеточка моего тела, каждая пора осознала все в этом мире, и она больше не может жить так, как раньше. Казалось, что все они знали тоже, что и я...

   Тогда, очнувшись в бане, я осознал, что хозяин ушел, и стало невыносимо жарко. Я вышел на улицу. В душе стало пусто и холодно, как бывает всегда после очень сильных чувств. Постояв так, ни о чем не думая, я зашел обратно в баню.

   Тут я заметил в углу березовый веник, мягкий, но одновременно чуть колючий, если бить им по спине. И страстно захотелось, ощутить его спиной, почувствовать, как он с силой опускается на спину, как каждый листик прижимается к телу на мгновенье...

   Раздается новый крик водителя с его густыми, черными бровями. Чего он хочет? Неужели он не чувствует того, что чувствую я?