Последний. Часть 1

         

         





         Я рождён ровно тридцать лет назад в деревне Дубки. К слову сказать, безо всякого  акушерского вспоможения. Деревенька наша из тех, что на брянщине; в области садишься на дизель и дуешь по железке до Кокоревки. А дальше от станции самоходом, в трубчевском направлении. Про Дубки и не слыхал, конечно, никто. 
         Мы Кавуны. Мать Агата сперва была Вересаева, за мужем стала Кавунихой. У батьки испокон разговор недолгий – сказал, отрубил. Кавун Фёдор Афанасьевич, любой в округе кивнёт. Родину не бросили, трудом всё, горбом. Пять душ детей народили, я как раз меньший. Да и хватит знать.   
         Лес я свой хорошо выучил. Почему мне было лес не выучить, когда он за речкою. Умишком, считайте что, в нём и подрастал. Кто-нибудь, может, думает, лес в сказках одних остался. Нет, стоит лес, эхом агукает. Режь ты его, только он стократ нас сильнее; самосевом восполняется, шире себе идёт. С малолетства я верную истину усвоил – если есть у меня по судьбе дорожка, так через лесничество. Петлю на зайца в пять лет умел, или яичек по гнёздам собрать, от дикой курочки. И ладно бы. 

         Сильно моя жизнь переменилась, когда на войну забрали; техникум в промхозе кончил и забрали. Сначала, правда, в учебную часть. Тот худой сразу сказал – вот, сказал, хороший материал. Гляди, парнишка какой цыганистый. Это он другому сказал, что пониже и пошире. Будешь ты у нас, Кавун, – это он ко мне, – специально подготовленным человеком. Я и спорить не стал, что ж непонятного. Армейские вооружённые силы. Батька бы точно не спорил, вот и я смолчал. А вообще-то любопытство кольнуло, чего они там такого задумали.   
         Почти год времени ушло на нашу школу. Научили они отобранную двадцатку по стрелковому делу, по минам и по маскировке. Ну, а тут сам господь мне велел. Надо, болотной кочкой залягу, могу кучей тряпья, соломы перепрелой, а не сумею, то и рукою чужой глаз отведу. Мимикрия это называется и ещё фоновый отбой. Нам капитан Башметов всё растолковал, тот самый, который худой. 
         Занятно учил капитан. Легко, играючи. Вот возьмём, говорил, для примера озерцо, и ты, Кавун, будто бы от неприятеля под корягой укрылся, в водяной глуби. Пустил пузырь, всколыхнул волну, тут тебя и вынули. Двести секунд для хорошего бойца закон, на носу себе заруби; это покуда не останется у них наималейшего сомнения. А когда ушли – пожалуйста-на здоровье, дыши до не схочу. И в ушат головой тебя. Сапогом затылок подопрёт, сам в часы смотрит: хронометрирует. Терпи, брат Кавун.   
         Терпел. Пять минут на вдохе, на пустом выдохе две. Всякое может приключиться.

         Нет, скоро не потребовалось без воздуху уметь. В горы забросили, вертушкой, с такими ж чумазыми, как и не я. Но про то нам рассказывать совсем не велели. Не писаны в уставах строчки, по которым служить довелось. Круглым счётом, три лета курортились мы на целебном воздухе, а назад, чтобы целыми-невредимыми, семеро всего и приехали. Я, стало быть, из тех из семерых.
         Хвалило начальство нас. Приезжий генерал, тот лично стопку белой поднёс. С вами, заметил, сынки, я б теперь запросто – хоть в бой, хоть по грибы-малину. Улыбается с ласкою, севрюжку фуршетную накалывает. Не соврали его сиятельство, даже в наградных списках мы оказались. А тут, бац, снова приказ – немедля всех на доучку. Теперь в Заволжье, в лагерь под городом Бузулук. Эх-ма, себе думаю: передвигаются мои двенадцать отпускных суток в необозримое будущее. Те, что на повидаться с родными были обещаны. Но дак против того – жив-здоров, а другое не убежит, дело привыкшее. Не помрём, следующим разом втрое наверстаем. 
         Отъелся маленько я на новом месте, обвык в тихой обстановке. Бороду состриг и, конечно, без долгих на то уговоров, подмахнул бумагу с контрактом. Бесповоротно как бы в наём записался. Про лесную работу с дипломным образованием и вспоминать не думал. Семь бед, а единожды-раз живём: отца моего Фёдор Афанасича слова. Сложится всё радужно, не исключено со временем и капиталец приобрести; а вот накуролесишь, перегнёшь где-то палку, – это канцелярские шепнули, – тут тебе и срок светит, с заключением. Известны такие случаи, пусть даже и наперечёт. Про главное никто, однако, вслух не скажет: а ну как забалует злая судьба, глядишь, щелбаном в лобешник да поставит точку.       
         Но уж больно мне, разудалому, загорелось на трактор денежку поднакопить. На новый чтобы, на заграничный. Не себе; папа, сколько помню, мечтал. Нам бы трактор, сынок, пускай хоть самый никудашний, от тогда б крепко развернулись. Можа списанный по негодности какой. 

         Поехало оно, понеслось. Семь лет на сорок командировок ушло. Бывало иной раз и взахлёб доставалось, вплоть до медицинского обращения. Где только что не носили черти. Тут тебе и Днестр, широка-река, и шёлковые пути через маковые долины. А чаще чего остального гористая местность. Если вдруг на Махачкалу разбитную не закинут, то солнечный Гудермес ожидай непременно.
         В привычку военный распорядок вошёл – слетали на жаркие юга, и немедля назад в базовый стан, по месту квартирования. Койка персональная, холодильник Саратов, электроплитка. Продмаг «Филадельфия» на углу, два шага. Не худшие условия. Смешно, а всего однажды подробно разглядел Бузулук-городишко. Когда за гостинцами для моих дубчан выбрался. Ничего, приятный населённый центр, не шумный. Девушки улыбчивые.   
         За тем смело могу утверждать – было в жизни не одно плохое, но и хорошее. Подумывать начал тайно, а не тут ли она самая грустит ненароком, добрая, работящая. Грудастенькая. К детишкам чтобы с заинтересованностью, к домашней кухне. Да не успел же осмотреться, новая нужда возникла по деликатному профилю. Ну, вернусь, решил, и уж тогда; как раз не шибко трудное задание назначили. Всего нескольких бедолаг из сомалийской неволи привезти. Дня на три на четыре дельце, вместе с туда и обратно.   

         Там ведь что вышло – инцидент. Напоролось судно на шайку душегубов, которые мирные караваны гоп-стопами беспокоят. Вот они, суки, – слова им в ответ не вякни, – захватили бесценный груз, а строптивым так прищемили языки, мама не горюй.
         Выдернули самых бойких из моряцкого состава, швырнули в катер, и поминай как звали. Увезли, конечно, несчастных: куда подале от лишних глаз, к макару на кулички. Вероятно, на деньги рассчитывали в дальнейшем выменять. Двое наших ребят, с ними незалежный хохол за компанию. Механик судовой, что ли. Одно верно, не капитан. На закуску, что характерно, всех троих якобы на цепок пристегнули. Не люди им, дескать, эти пленники – так, барбосы шелудивые. Я, среди прочего, похожее видал, и в пригорьях, и на равнине. 
         Хорошо, у того хохла брат-сват объявился, по совершенно удачному стечению. Серьёзную копейку на коммерциях сколотил человек, впрягся за родича с сослуживцами; иначе б что, каюк аргонавтам. Вовремя он ещё кинулся. Ну и мы завсегда про запас имеемся, с решительной нашей готовностью. Посулили конфиденциально по красивой сумме каждому из группы – под данный миротворческий аккорд. 
         Второпях готовили нас к налёту. Боялись, не дотянут смельчаки до глотка свободы. Объяснил инструктор характер местности, пищу незнакомую да как локтем человеку хрящ в шею забивать. Ещё кой-чего разного понарассказывал. Оно-то про хрящ мог бы не стараться, я сам в нехорошем к тому возрасту довольно насобачился. Приду когда-нибудь в Дубки; перед мамой, сестричками… не знаю, глаза ли подниму.
         Завели отряд в Ан-грузовик под Красным Крестом, задачу напомнили и марш восвояси на свежий воздух. Со взлётки папахами тряхнули на прощанье, мы в тартарары с лекарствами в обнимку и улетели.         

         В порту садиться, конечно, не рискнули. Там сразу новеньких, кто в командировку или так просто, на камеры пишут. Приземлился борт в пустыне, на старую бетонку; плиты неровные, кусты по трещинам в пояс. Бросили, видать, полосу при царе-горохе из-за непригодности. 
         Я вот про что ещё думал, пока летели – откуда, удивлялся, разузнали координаты, где они сейчас, эти самые заложники. Известно, майора Тимощука с глазу-на-глаз доскональнее других информировали. Иначе быть не возможно – командир. Ему и знать секрет. А как на мою прикидку, не много тут вариантов: либо кто из братьев по светлому прошлому шепнул, не то, может, второе. Это если чипами мореходов заранее снабдили, под кожу зашитыми. Теперь разве что чёрта вам на батарейке не выдумают. Допытываться, однако, воздержался. Не принято с расспросами, да и Тимощук кремень, когда помалкивать велено. Придёт время, сознается.
         Выкатились мы с холодка на жару, утрешний свой компот в бурьян отлили и на рабочие тройки согласно инструкции раздробились. А лайнер, тот без передышки – он, считай, и винтов не гасил, – похромал дальше на разгон. Всё же предположу, вакцину чернокожему населению доставлять, как было обещано.
         
         Тимощук глянул в навигатор, лишь головой покачал. Малоизвестное селение на экране высветилось, с кривым именем. Ну коль так, давайте считать. Среда сегодня, Красный Крест за нами в пятницу вернётся, на двадцать три ноль-ноль. А до нужной точки шпилить – ого, сотня с копейками. И назад столько. Это ж по графику ровно заподлицо выйдет, пешедралом если, и то на образцовой марафонской выкладке. Транспорт придётся ловить.   
         Маршрут наперёд распределили так: первые трое из нас остаются у дороги, где авто поймаем. Резервом будут на крайний случай. Средняя команда засядет близ села с потерпевшими; в составе непременно чтобы Тимощук, для общей координации. Но уж головная группа на месте вопрос решит и уведёт людей. А назад сольёмся обратным порядком.
         Сразу к плану и приступили. Выбрались мы на крепкую грунтовку – вот она, родимая, в две колеи накатана. Разве что движения не наблюдается вовсе. Полдня вхолостую баклуши били, время транжирили зазря. Пусто и пусто. Наконец, пикап ниссановский на трассе замаячил, без верха. Колобком в руки катится, и вроде как баба за рулём. Ближе подошёл, смекнули, конечно – не баба, мужик в косынке. Чёрный, худой, а губья – во, готовые тебе два баклажана. Натурально негр, выяснилось.   
         Я на дорогу вышел, заступил посерединке и уже ни с места оттуда: точь-в-точь артист из ретро-картины, если смотрел кто. Тот, кажется, вообще под целый паровоз голосовал. Ой бы, сам себе думаю, мирный житель. Не ухарь какой или повстанец; а ну за ради смеху издырявит бродягу автоматическим оружием. Вон оно как, с пустыми руками в гости. И ведь намекал Тимощуку заблаговременно – куда там, об стену горох. Обязательное условие группе и баста.    
         Стал шофёр поначалу будто бы притормаживать, да что-то раздумал вдруг. Ствол для надёжности промеж колен устроил, в сторону мне машет: пошёл, дескать, с дороги, Кавун. Не накатаешь вас, безлошадных. Газу добавил, а сам ровно в грудь мне рулит, на испуг, очевидно, пробует. Так бы и наклеил на капот живого человека, подлюга.   
         За малую секунду до аварии увернулся я от колёс. Единственное дело, автовладельцу припечатал с левой ниже переносья. Случаются со мною этакие вольности в тревожные минуты: щёлк в голове, и нате – агрессивная выходка. И тогда схожим образом произошло.   
         Клацнул мужчина зубами, баранку свою бесконтрольно из рук выронил. Товарищи тут же вспорхнули хором; поблизости они таились, в борозде. Отловили сообща вездеход, как дурного бычка за хвост. Вильнула напоследок машина-пикап вбок, на камне-валуне запнулась.    
         Дальше, безусловно, по-писаному: африканыча в тенёк, к ребятам. Развлекут, обиходят, нос зелёнкой вылечат – интернационалисты же. Да и с чего бы ему в бутылку лезть. Спокойным языком объявлено, с возвратом берём колёса.
         Остальные быстро в кузов попрыгали и едем себе.   

         Без заминок добрались. К самой ночи успели на нужное место. Тимощук по плечу хлопнул – ни пуха вам, братцы дорогие. Ни гвоздя, словом, в мероприятии, ни задоринки. Отнынче Кавун за старшего, всё как обусловились, и тактично мне там. Ждём вас почти что рядышком, два-три километра. 
         Пошлындали мы в темень. Слышим, собака спереди брешет, учуяла через ветерок русский дух. А ведь не обещали собак: брезгуют, заверили, тутошние люди псиною. Ну, наврали, чувствую, инструктажники. Это ж с какого изумления мухтара себе можно не завести. В таком-то гиблом месте. 
         Всё, шепчу, ребята; стой, раз-два. Керосина нету, придётся наспех говном воспользоваться. Мажемся сию секунду, а прения отставить – приказ. Я теперь за троих нас в ответе. Самолично лепёху свежего навоза отобрал, растёр на портрете для наглядности. И со спины на брюхо поперекатывался добротно. Мои следом, без выкрутасов.   
         Где ужом, где на корточках, перемахнули околицу, в канаве замерли. Тут как тут и местные прохожие образовались – шагают себе гурьбой, балагурят, хохочут. Кто-то песню сердечную распевает; с застолья припозднились, видимо, люди. Выходит, очень своевременно мы нырнули в укромную трещинку.
         Один, веселей весёлых, пару слов товарищам каркнул на африканском и к нам. Сказал наверно, идите, мол, а я мигом догоню. Приспичило. Ну что, коня распряг, засвистал мотив, стоит струячит мочой мне на загривок. Легко оно, сказать бы, когда лоб на лоб, да чтоб руки не связаны, а ты за шиворот потерпи, под мелодию иностранную. Вот которая задача благородства требует. Ногтем я в ладонь впился, лежу как есть, мимикрирую. С рельефом сливаюсь воедино. Волнение в гипнозе ни на чуть нельзя. И вообще, что за разница; всё одно в дерьме по самое некуда. Ушёл, шайтан его задери. 
         Уже ближе к рассвету пленных своих отыскали. Долго это рассказывать, но таки выдернули мы соотечественников из вражеского застенка. У них самих, видите ли, пороху на щепотку не осталось: согнули бандиты железную морскую волю в бараний рог. Знаю я такие глаза. Ни надменности в них, ни огня и ни печали, но равнодушие, точно у того болвана стоеросового. Один бороду запустил шире плеч, и других двое не лучше; кожа и слоновая кость, а волосы тесёмочками схвачены. Обычное дело, вживую гниют люди – всего здоровья, что на жалобный чих.   
         Вот же к чему жестокая бесчеловечная дрессировка способна: и кандальных оков им не потребовалось. Присмирели земляки за черпак баланды.
 
         Домой на родину не хотели, интересные опять вам новости. Это они понаблюдали, как мы с охраной договорились быстро. К бабке не ходи, сдрейфили сидельцы, и без того трусоватые. Дышать стали через раз на третий; а ну гляди, самим перепадёт от нас на орехи. По горячему запалу.
         Без рукоприкладства там, конечно, не обошлось. Эх бы, когда инструктор из Бузулука пригодился, сучонок. Потому ведь спор наш, с местными, он в самую что ни есть драку перерос. Всё кипятились туземцы, всё упрямились. Наотрез протестовали зарубежных моряков из каземата выпускать. А у нас другого выхода нет – указано доставить в срок и точка. В общем, повздорили всерьёз.      
         Нет, могли бы и добром разойтись: покуда я мучеников в путь-дорогу умасливал, – и мамки, мол, глаза выплакали, и жёны-морячки, верно, не с резиновым терпением, – придерживали мои ребята караульный наряд. Всё с учётом корректного этикета; никому не больно. Только тут, неожиданное дело, дополнительно их прибыло, не то трое, не то четверо. И настроены в крайней степени неприязненно. Враждебно, я бы сказал, настроены. Палкой по спине нагрели, царапать взялись, кусать да плеваться.
         Нам те плевки до сидячего места. Какой от плевка ущерб, разве что если не в глаз. А пресечь пришлось. Ах вот вы как, говорю им, ну ладно. Совсем, говорю, распоясались тут, в чигирях своих африканских. 
         Самого задиристого я за губу ухватил, дёрнул книзу: как козу доить, но малость посильнее. Оторвать не оторвал, а вот на грудь повесил. Изувечил, вероятно. А поделом схлопотал, бестолочь; лучшего он не придумал, как финкою у Кавуна перед носом махать. Вот пускай так теперь ходит или после у доктора пришивает. Тьфу, даже смотреть сделалось немного неприятно. Дружкам его тоже по первое мая накидали, для острастки. Узников за дверь вытолкали и сыпанули наутёк – уже без промедления.   
         А ну-ка, командую, веселее наподдайте, земляки. Оттого, чую, спохватятся они вдогонку, это как дважды-два. Верные слова девушка в песне пела: стрелочки на ходиках смеются – тик-так. В смысле, со свободным временем у нас совсем жидко. Что-то такое секунд сто в запасе. Очухаются тюремщики и конец на том нашей форе.
         Пыхтим на полных парах, аж сердце выпрыгивает – мокрые все как один. Там задворками прём, тут по кустам, а бородатого своего, считай, натурально волоком тащим. Упирается он, хнычет; ножками сам ну ни в какую. Прямо дитё малое в ясли.   
         Любой аналитик скажет, из-за него, колченогого, грянула беда. Распустили мы золотые наши минуты с секундами. Загудел гарнизон осиным роем, подняли общую тревогу с тарарамом. Всюду свет где можно зажгли, обстрел устроили очередями. Бегом, кричу, до пикапа, мать вашу – не успеете, лично своими руками попоубиваю.   
         Сам назад отвалил. Стёкла каменьями в хозяйских усадьбах высаживал, гремел, чем под рукой нашлось. И насвистывал, и криком кричал – всяко сбивал им след; что тут другого выдумаешь. Думаю, если наши догадались ближе транспорт подать, то добежали они к Тимощуку на взвинченном тогдашнем состоянии. Как-то не довелось больше вместе повспоминать.   
         А со мною недолго валандались: ровно до солнечного рассвета. Деваться стало некуда, успел-сдался. Живьём. Напоследок ещё самолёт увидал в молодом небе. Летит беззаботно к северу-к востоку, белую линию по синему чертит. Себя представил на миг у оконца в кресле, да и выбросил блажь из головы. Это чтобы остаток последний коротать при не такой досаде. Вот вам и обстоятельства, как я пленным оказался в чужом государстве.    
 


               *  *  *