Последний. Часть 2

             
         

         

         Что дальше-то было, спросите. Скажу сразу: чему и быть должно. В куколку меня спеленали, там и отвели душу. Сильнее других известно кто старался – он, конечно, тот самый инвалид. С губою-дурой которого оставил, заместо галстука. Всё поквитаться норовил с обидчиком, и непременно, чтобы адекватной мерою.
         Отчасти, по справедливому счёту, можно к его задору с сочувствием. Только, вы уж простите, не наросли у Кавуна цедилки, как у здешнего брата; вот не сумел исполнить экзекуцию по форме, сплоховал. А усердие проявил настойчивое. Ограничился про всё двумя штуками зубов передних: это он каблуком по мордасам у меня прогулялся. На том приостыл, отодвинулся в сторонку. Опять же очередь серчает, матерится – ему ли одному, красивому, сладкие пенки.    
         Ну дак я-то, отмечу, свой секретный способ использовал: в слякоть растёкся вязкую. Удары принимать как будто соглашаюсь. Но если насчёт ломать мослы с рёбрами, это нам сугубо ни к чему. Сигналы мысленные шлю – брейк, ребята, умерили бы пыл чуток. Будет уже через малознакомого проходимца штиблеты портить. И стонаю вовсю, точно баба в родах. Чтобы, понятно, гордость ихнюю вдоволь потешить.
         Не обучали, на моё везение, в бузулуках им правильной работе. С холодком в сердце, вдумчивостью степенной и промеренным живодёрским замыслом. Самоучки, да не самородки. Урон, бесспорно, весомый нанесли, однако ж пока не убийственный.      
         Тимощуку вон сейчас куда больнее моего. Верно вам говорю: его бы воля, безо всякого обменялся б со мною местом. Но не может он, добрый товарищ, вспять развернуть. А решит штурмом пойти, людей ни про что загубит и дело провалит доверенное. Выходит, судьба вместо нас сыграла. Спишут Кавуна на боевые. 

         Пусть и горячились охранники за халатную свою промашку, всё, как ни крути, не растеряли они осторожности. Мало ли, вдруг снова архаровцы нагрянут превозмогающим числом. Оттого, видать, и не кончили на месте никчемушную жизнь. Срочно эвакуировать меня затеяли из населенного пункта.   
         Швырнули недвижимое туловище в глухой фургон – айда перепрятывать, как жучка косточку. Нельзя, впрочем, исключить, что окончательную расправу задумали, где без помех удобно. Кто ж наперёд скажет. Однако всё чудилось мне, дадут побарахтаться часок-другой. Тряпицу намотали на кумпол. К чему бы им страховка, коль переезд в один конец. 
         Километров сорок вышла дорога. Так мой спидометр в животе сработал. И ещё, поворотов всего два было: раз налево, второй, наоборот, вправо. Мы-то ниссаном заезжали ровно. Как пить дать, к западу гнали фургон. Это у меня, знаете, с обратной стороны, чуть повыше седла дополнительный прибор имеется. Что ж; одно себе к другому плюсую, в кучку складываю. Может кому глупости с фантастикой, а нам на ус информация. Ждём, чего дальше последует.
         С тем как-то и добрались.   

         В хорошем богатом доме оказался я. Не лучшем, но великолепном. А вот зачем, никак в толк взять не мог. При транспортировке всё больше сарай мне мерещился, навроде недавнего того моряцкого приюта. Тут близко ничего похожего. Ширму с глаз сорвали, едва не ослеп: роскошь с коврами. Телевизор-панель, белые потолки и будто бы братский вашему Кавуну вэлкам. С какой, объясните, прелести безденежному постояльцу номер в пять звёзд. Гость красавчик, этаких поискать: на одну часть в алых соплях, на другую в говнище зелёном. Запашок, то же самое, ничуть не выветрился. Неловкость, право, испытал за расхлябанный вид. И спросить не у кого, одного оставили в люксе. Спасибо, жгуты с рук-ног размотали, совсем невмоготу затекло.    
         Я из кувшина хлебнул, в углу он стоял. В глотке у меня как точно наждаком прошлись – что за вода, даже гадать не стал. Может для уборщицы, герань поливать, а там кто его знает. Могли и под малую надобность оставить на ночь. Вода, вода оказалась.
         Плеснул в пригоршню, взгляд протёр и задумался крепко. Явно ребус для поумнее головы. Окошек, вижу, в покоях не предусмотрено, кондиционер работает-холодит. Диван двуспальный свежим одеялом укрыт; и манит прилечь, да совесть не велит. Кавун вам точно не во хлеву с поросями воспитан. Свернулся на полу бубликом, как-то незаметно и уплыл. Накопилось всего через край за истекшие сутки. Маму видел: вроде бы она окрошку Тимощуку подаёт. Тарелка полная, под ободок, а сеструхи вокруг егозят, жопами вертят; всё бы им хиханьки. Боевой майор, холостецкий, как же. 
         Не дали родину досмотреть, – аккурат на последнем кадре отец в чулан двинул, за  самодельной, – зашебуршали в дверях, я сразу и прокинулся.   
 
         Вошли двое военных людей в комнату. Нерадостные, глазами зыркают, ух, цепко. Общупали приезжего меня щепетильно и в рот заглянули, не побрезговали. Вот же дождались; толковые секьюрити на работе. Эти при случае обязательно не оплошают. Руку браслетом сцепили со щиколоткой – с тыльной стороны, а тогда уж главному в дверь кивают: всё, можно. 
         Вижу, незнакомый мужчина к нам. На вид шейх, не меньше – нет, того гляди и султан. Я впервой, признаться, напрямую столкнулся. Одет, в целом, небогато на обыкновенную мерку. В простыни одет. Платок ситчиковый на голове, вокруг ремешок колбаской. Для ветра, чтобы порывом не снесло. Но замечаю импортные часы дорогие и лосьон приятный. Медком, показалось, слегка. Стал напротив, насупился, разглядывает. В рост, в общем-то, не особо удался шейх: снизу наверх смотрит.   
         Ну и ху ю таков, спрашивает, наконец, сурово. И ещё по-английски задаёт пару дополнительных вопросов. Эх, думаю, плохо я, лодырь, у Ады Евсеевны в языкознании успевал. Она-то, кажется, вообще германский читала. А на что в нашем лесу германский, ума не приложу; последнего фрица на брянщине ещё Кавун-прадед отпартизанил.   
         Не андестенд, отвечаю с сожалением, мистер Икс. Впустую допытываетесь. Бедный словарный запас, вэри-сори. Да ты хотя бы из-ё-нэйм назови, морда твоя телячья, – он мне говорит это, а сам, чувствуется, весь понемногу закипает внутренне, – и откуда, давай колись, занесло к нам.   
         Эх, решаюсь тогда – где наша не пропадала, скажу как есть. И признаюсь чистосердечно строгому господину: ну, раз нэймом интересуетесь, то записывайте, ладно. Проще простого нэйм. Ка-вун. Кавун. А прибыл издалёка, из фрэнд кантри, отметьте; так что на сей счёт можете ничуть не тревожиться. Дубки, Рашн-Федерашн. Не Америка, ноу, Бог свидетель. Замолчал он, размышляя, на запах усами поработал в сомнениях, за тем и удалился. Теперь, надо ожидать, с логопедом вскорости прибудет об руку.      
         Повеселел я малость. Браслетку от ноги отцепили, правильно надели, по рукам. Эй, ребята, – вдогон ещё успел окликнуть секьюрити, – если не жалко, кинуть бы чего на зуб, на оставшийся. Либо коль голодом решили уморить, то лучше дайте знать сразу. И пальцем в открытый рот потыкал себе. Тормознули они с неудовольствием, однако друг с дружкой в пороге перебуркнулись коротенько. Вот же чирей какой на нашу задницу, – так, скорее всего, проворчали, – вечно к нам подобное муму свалится. А ты с ним мудохайся потом.   
         Через время пакетец просунули в кормушку: овощи и минералка. Негусто, факт – но чем ничего, уже лучше. Живём, стало быть, по-прежнему. 
         Сел я около знакомого кувшина на турецкий манер и давай пальцы загибать. Оружия при мне не найдено, раз. Смугловат с рожденья, есть маленько, но крестьянин – во всю вывеску вам написано, сами знаете чем. Вот оно, значит, и второе. А если, положим, негры нажаловались, – руки, мол, распускал Кавун, – так за то ведь в расчёте давно. Скажу в ответ, из-за хохла расстроился, свояка моего близкого. Надавал сгоряча тумаков персоналу. Те уж и вернули должок, с лихвою. 
         Дырку во рту облизал языком; ох и неприятность, взгрустнулось. Интересно, кто лично мне теперь выплатит за некомплект в улыбке. Минздрав Обороны – до него поди-доберись. Чуть не полглобуса на ковре-самолёте. Вдруг и припрятан такой у нашего султана под периной. 
         Делаю утешительный вывод: могут выпустить, если невидимый хранитель в дело вмешается. Но до того как специалиста по иностранному сыщут, придётся подсобить силе небесной. Стройную версию событий отутюжу должным образом.   
      
         Продержали меня, считайте, пятеро суток в вип-номере. Изначально с теплом отнеслись; помыться сводили и в уборную пускали без никаких, под устное заявление. Супцу разогрели на сладких корешках. Неплохие были парни в конвое, отбросим предвзятые капризы. Пнут иной раз незлобно, да сразу тебе и улыбнутся. Ну а кто бы муму не пнул. 
         И отмяк бы, пожалуй что, на халявном я иждивении, а только думы навалились смурные, липкие. Плохие признаки стали созревать. Охрану заменили: убрали тех смешливых ребят с моего объекта. Приставили новеньких, с деликатным обхождением близко не знакомых. Один чёрный арап просто до печёнок заел. Хамить за моду взял – как в сортир его докричишься, кинжал вынет и по горлу изображает. Типа, будь готов, турист; объявят фас по инстанции, мы тебе пускание и устроим. Скоро узнаешь, падло, секрет дамасской стали.         
         С тем как-то ещё мирился бы. Тут другое; шайку с водою в кабинет занесли, полотенчик домотканый и литературу с исламским содержанием. Книгу Коран, собственно. Буковок в ней ни единой, – я, время было, полистал, – крючки сплошь да завитушки. Кто не знает, по неопытности ошибочно решит, что в мусульмане станут агитировать. А не тут оно было. Знаком этот мне их распорядок. День да ночь на обряд; поплакать, лица приятные в памяти освежить, а с утречка – даром, разве что ль, в воду глядел: держи-кось ровнее головку. Чик закадычно ножиком и тащи-подставляй ведро под юшку. 
         Хозяин ни разу не объявился, вот что совсем худо. Ни сам, ни с полиглотом. Сразу ему доложили, конечно, про моряков про беглых. А с кем, как не с Кавуном, это впрямую связано. Нет, дошло окончательно; точно в расход готовят меня, махом чтобы все концы в песок. И спроста ли коридорный с самого утра лыбится. Если не башку отсекут, то шлёпнут у выгребной ямы без антимоний; будь ты в дерьме, будь набело шампунями отмытым. Можно теперь перед султаном ваньку и не валять, поздно.
         Телевидение включил на бесшумном режиме: пусто в новостях. Нет на белом свете такого пленного человека как я. Официальные лица есть; президентов-министров, что грачей в пашне. Кремов-джемов на любой вкус – бери-отбавляй. А про меня молчок. Ох и зло накатило; одни сытые морды в экране жируют. Рука ещё как раз просунулась в кормушку, а-я-яй пальцем сделала. Не надо бы тебе, Кавун, цацки чужие трогать. Кивнул я руке понятливо, выключил панель. А сам чинным образом в туалетную запросился.
         И что это за такое, взволновался в кабинке: кто я теперь есть, люди, на самом-то деле? Выходит, будто и цивильное водоплавающее; вроде того, с бородою трясучей – утя в откорм, мышью пуганое. Ну уж нет. Штатный прапор Кавун я пока что, кусок-оторва, ****ь трижды штопаная. Сорок командировок, мать их в лоскуты… На меня ж через темноту Башметов смотрит-щурится, братва перебитая, мамка с батяней. Ещё, небось, и невесты пригожие из заволжского города Бузулук.
 
         Спёкся, думаете, Кавуняра, ну-ну. А мы вот и поглядим скоро.    
         Дыхнул тогда я в ладонь, ухватился за гайку хромовую – ею шлангочка к сливу крепится, замаранное гузло намывать. Взялся свинчивать; не хотела-не хотела, а тронулась. Лейку выбросил, трубку в кулак смотал. Кулаком этим своим в горшок и перекрестился. Шагнул в коридор; просветлело на душе, сердце ровно стучит – дизель-сердце. Всегда оно так, после нужного решения. Что самое главное, про всё десять шагов имею в запасе. А в изолятор не сяду, ни под какие уговоры.
         Обеспокоила конвойного моя правота: дёрнул ноздрёй, почуял неладное – задышал иначе. Клинок, подмечаю, втихаря обнажил. Спина прям-таки засвербила у меня. Правой-левой, правой-левой… – до восьми я себе определил сосчитать. А как досчитал, так и прыгнул на арапа зверем. Чёрный его взор недоверчивый навек запомнил; в минуту они потухли, эти глаза напротив. Желаете в точности знать: удавил. Принял грех на душу – семь бед…   



               * * *



         И не хотелось бы в комнату возвращаться, примета, говорят, нехорошая, а куда ж ты денешься. Тюремщика, погибшего при исполнении, требовалось спрятать. Заволок в родной апартамент, под ключ. Кортик осиротевший, конечно, немедля себе присвоил. Двинулся дальше неизвестной судьбе навстречу; куда сподручней с кортиком, увереннее.   
         Ну-ка, выглянул в щёлку: очень не к месту будет, если вдруг паника возникнет, грубый контакт и прочее подобное. В долгую дорогу силёнок бы приберечь. А наилучшее, о чём подумал, это про лакомое пирожное – транспорт незатейливый. Только чтоб не хитрый линкольн, с дактилоскопией вместо ключика. Чёрта их угадаешь, ваших олигархов; любят друг перед дружкой богатством козырять. Сказано, нефтяники.
         Ошибся я в своих предположениях. Пустым оказался двор, если дедушку-старика в расчёт не брать. Посмотрел он в мою сторону печально, как все старые глядят, и снова бусы возобновил пересчитывать. Я уж и отвлекать его не посмел. Пёхом заторопился уходить, пока гостиница своевременно обезлюдела.