Ариадна на острове Наксос

Всегда полезно иметь в семье хорошего рассказчика. Я заметил, что дар создавать истории в наше время стал очень редким. Я сам не умею это делать, и не замечал, чтобы мои друзья отличались в этой области. Поэтому дядюшку, несмотря на все его причуды, мы с сестрой очень любили. А любить его было нетрудно, потому что приезжал он к нам в гости нечасто. Он был еще не стар, и, как и все закоренелые холостяки, отлично выглядел, но его уже тянуло поговорить о своей молодости. Однажды, как обычно, он начал брюзжать, жалуясь на то, как хорошо было в прошлом, которое в его памяти все еще было настоящим. Это могло означать только одно - занимательная история уже зрела в нем и пускала водяные капли по тарелке, как индейка, только что вынутая из заморозки. Поэтому мы стали слушать повнимательнее, не отрываясь при этом от более важных дел. Мне надо было сдать эссе, а беспроводные сети лучше всего ловили внизу, в гостиной, а сестра красила ногти на ногах – не произносите при мне мерзкое слово педикюр, но именно так это называлось. «Вот вы, молодежь, совсем не жалуете театр. Казалось бы, и поезда стали ходить быстрее, так что можно обернуться до Лондона в один день. Сколько раз я звал вас с собой – все время отказываетесь». Дядюшка сидел в углу, у камина, и, казалось, был погружен в чтение газеты, а тут вдруг заговорил. Подобные вещи дядюшка повторял нам часто. Театр был его большим увлечением, и иногда он действительно пытался вывозить нас в Лондон, но мы от таких поездок категорически отказывались. У меня и у сестры были свои хобби, и сказать тут в принципе было больше нечего. «Вы даже не представляете себе, какие интересные вещи могут произойти с вами даже по дороге в театр. А уж про то, что рядом с ним вся жизнь преображается в новом свете, об этом и говорить нечего. Но, поверьте, вам стоило бы кое-что узнать, чтобы вы не думали, что загадочные вещи происходят только в ваших… «Межпланетных войнах». Мы с сестрой засмеялись. Дядя не смотрел телевизор и поэтому был уверен, что это самая бесполезная вещь на свете. Мы тоже его не смотрели, но спорить по этому поводу было лень, да и не имело смысла. «Вот постойте-ка, если есть у вас немного времени, я вам расскажу одну историю». И нисколько не смущаясь тем, что мы продолжали заниматься своими делами, дядюшка начал рассказывать:

«…В то время я уже не был, заметьте, молодым человеком. Не скажу точно, сколько мне было, пожалуй, лет тридцать или чуть больше. Да-да, в этом довольно внушительном возрасте я все еще не был женат, что и по сей день воспринимается несколько странно, особенно если молодой человек вращается в достойном обществе, имеет небольшие средства к существованию и вполне, как говорила моя мать, способен составить партию. Не всем, конечно, и нужно жениться.  Это мое личное мнение и к вам оно совершенно не относится. Сейчас я бы точно не променял свою свободу ни на какую, даже самую распрекрасную жену. Ну-ну, нечего смеяться, увольте. А тогда моя мама, сестра вашей бабушки, еще верила, что когда-нибудь будет качать внуков и по вечерам вышивать на пару с невесткой на пяльцах. Вышивать на пяльцах было любимым занятием моей матери, и вы знаете, она достигла в этом больших успехов. Жаль только, что оценить их мог только приходской священник, которому она каждый год дарила очередной шедевр своего рукоделия. Упомянул я о своем возрасте, чтобы вы не заподозрили, что я мог поддаться какому-то ослеплению или обману. Нет, человек я был к тому времени вполне взрослый и здравый. В самом расцвете сил, что, впрочем, могу сказать о себе и сейчас. Жили мы тогда с мамой, сестрой вашей бабушки, в Йорке. Ваша бабушка к тому времени уже давно вышла замуж и переехала в Брайтон, в другой конец Англии. Я иногда навещал вашу семью, а мама с каждым годом делала это все реже. Как вы знаете, жили мы вдвоем – про моего отца мне мало что было известно, может быть, вы слышали, когда-то, сразу после войны, между ним и матерью произошла странная история, после которой никто никогда его больше не видел. Но дело сейчас не в моем несуществовавшем отце, а вот в чем.

Я уже и тогда, хочу вам сказать, был увлечен театром. Не знаю, что вы думаете по этому поводу – правда, что вы можете знать о серьезных чувствах? А в наше время все, или почти все молодые люди, ну, и девушки, разумеется, были увлечены театром. Сумасшедшие восьмидесятые, слыхали, наверное, такое выражение? Вот это и были мы.  И скажу я вам  откровенно: для нас тогдашних любовь к театру значила гораздо больше, чем обыкновенная любовь к женщине. Были романы, были увлечения, был легкий флирт, всего этого нашему поколению хватило через край. Но только театр был нашей настоящей любовью. Любовью, которая не разъединяла всех на беспомощные одинокие пары, целующиеся украдкой в дабл-деккерах, а связывала нас, неведомых друг другу, в единое целое, в большой, дышащий одной грудью организм. Вот что такое был театр. А вы говорите… Да, впрочем, что вы можете знать, когда вы там никогда не были. Впрочем, и театр стал уже не тот, конечно. Слышали ли вы, допустим, о Пинтере? К тому времени он был уже почти классиком. Об интеллектуале Стоппарде? И даже имя Джо Ортона вам ничего не говорит? Э, да значит все лучшее в жизни прошло мимо вас. Не слышали – а между прочим, многие из них до сих пор живы. Не Пинтер, конечно, нет, он умер совсем недавно. И не Ортон – там история посерьезнее. А вот другие… ну да, впрочем, Пинтер был самым стоящим из них. Классик, который не стеснялся вставлять шило в филейные места надушенной публики ... И мы бунтовали вместе с ним, о, как мы бунтовали. В меру наших зрительских возможностей, конечно. Прозябая в Йорке, бунтовать было сложновато. Для этого надо было жить в Лондоне. Но почти каждый викенд мы целой компанией срывались в Лондон, чтобы посмотреть очередную новинку. Ночевали у кого придется, часто на улицах. Билеты доставали в утренних очередях – да, да, и ваш покорный слуга когда-то часами пролеживал вместе с другими на мостовой у Ковент Гардена – оперой мы в те годы тоже не брезговали, хотя, конечно, относили ее к консервативным видам искусства.

В тот раз, о котором сейчас пойдет речь, мы слегка изменили маршрут, да и компания была поменьше, чем обычно – мой приятель, слегка меня постарше, да один увязавшийся с нами маменькин сынок лет двадцати пяти, которого отпустили так далеко только в сопровождении нас двоих. Да куда там далеко – в Стратфорд на Эйвоне. Езды из Йорка туда было четыре часа, не больше. Тогда поезда ходили медленнее, и нужно было сделать длинную сорокаминутную остановку в Бирмингеме, во время которой подавался поезд, идущий в Стратфорд, вот и набегало время. А так – поездка как поездка. Ради нашего третьего попутчика мы даже изменили своим правилам и забронировали себе на ночь бед-анд-брекфаст, из самых скромных, конечно. Дорога и так обходилась нам в копеечку, плюс еще билеты в театр, ну, и мало ли какие непредвиденные расходы, мы всегда оставляли еще фунтов двадцать про запас. В то время это были большие деньги. Итак, сели мы все втроем в Йорке. Не могу вспомнить, откуда шел поезд. Скорее всего, из Ньюкасла, потому что на шотландских вагонах стояла особая марка, они обслуживались какой-то отдельной компанией. Шотландцы всегда любили порисоваться. Что мы собирались смотреть? Совершенно выпало из головы.  «Рита» Вилли Расселла прошла раньше, в 1980-м, я это пропустил, а вот мой приятель видел… Думаю, что в тот раз мы, подустав от лондонских новинок, ехали в Стратфорд с простыми целями – увидеть хорошо поставленную шекспировскую пьесу, что тоже, знаете, редкость. Тогда, признаюсь, поездки в Стратфорд еще были для меня внове, а вот мой приятель, будучи постарше – да, ему было что-то около тридцати пяти – хорошо знал этот театр и считался в нашей компании своего рода экспертом. Ну, настоящим-то старожилом он, конечно, не был. Начал он ездить туда в начале 1980-х – к тому времени театр существовал уже лет двадцать – так что я прислушивался к его мнению, но все же предпочитал иметь и свое. Так вот, как я и сказал, сели мы в Йорке. С собой у нас были купленные на станции сэндвичи – любую поездку всегда неплохо начать с закуски. С собой у нас были небольшие дорожные чемоданчики – мой приятель считал долгом каждого театрала иметь подобный, и его приобретение поставил нашему третьему спутнику обязательным условием участия в поездке. Конечно, мы могли бы закинуть все три саквояжа наверх, на багажные полки, но мой приятель непременно хотел держать свой поближе, и мы стали искать свободные четыре кресла, так, чтобы между двумя парами сидений был еще и столик. Наконец, мы, казалось, нашли, что искали – самая дальняя от входа четверка кресел была свободной. Мы бодро заспешили к ним по проходу, боясь, как бы пассажиры из других вагонов не оказались там первыми. Но когда мы подошли ближе, и мой приятель уже занес руку, чтобы бросить свой чемоданчик на сиденье у окна, оказалось, что на противоположном кресле, том, которое располагалось спиной к нам, уже кто-то сидит. Человек этот был не то чтобы совсем мал ростом, но по тем временам это назвали бы ниже среднего, а сегодня он, наверное, смотрелся бы чуть ли не карликом. При этом он еще так вжался в кресло, опустив голову на плечи, что с того места, откуда мы зашли в поезд, его совсем не было видно. Мы поняли, что четверки свободных сидений нам здесь не достанется – а попросить его пересесть было как-то неловко, так как человек спал. Или притворялся спящим. Исследовать соседние вагоны уже не имело смысла, так как все многочисленные пассажиры, ожидавшие с нами прихода поезда, давно рассеялись по удобным местам. Бирмингем был тогда очень нагруженным направлением. К тому же, нас ждали наши бутерброды – нашему третьему знакомому явно нетерпелось к ним приступить. Когда мы их распаковывали, втягивая запах ветчины и улыбаясь тому, какой замечательный викенд нас ждал впереди, мне помнится, я заметил, что незнакомец резко повернулся на бок, сильно вжав при этом голову в кресло. Наверно, так он давал нам понять, что не хочет слышать ничего из того, что мы собирались сказать. И если сейчас задуматься, это означает, что он, хитрец, не спал с самого начала, но тогда, да, впрочем, и потом, нам до его состояния не было никакого дела. Как, впрочем, и до самого факта его существования. На голове у него, несмотря на довольно теплый осенний день, была серая обтягивающая шапка. Знаете, из тех, которые носят люди победнее. Я всегда поддерживал либералов, и можете не сомневаться, ничего плохого я в тот момент не подумал. Итак, некоторое время мы молча ели свои бутерброды, знаете, такие, где в ветчину вложены кусочки свежих огурцов. День был прекрасным, наше приключение только начиналось, впереди нас ждал театр. Если бы вы только знали, как себя чувствуешь, когда впереди у тебя встреча с театром - любовью всей твоей жизни, настоящей любовью, хочу я заметить, а не одной из тех, которые.... Ну, да, впрочем, что вы можете знать о настоящей любви. Никакого упрека, заметьте, так, наблюдение.

А когда бутерброды были доедены нам, конечно, захотелось поговорить. Моему приятелю не терпелось совершить посвящение нашего знакомого в театральное сообщество, предварительно проверив его знания в этой области. Мне же хотелось обсудить с моим другом последние изменения в жизни нашей общей знакомой, в судьбе которой мы с приятелем принимали, если можно так выразиться, большое участие. Не знаю, насколько опытен был в таких делах наш третий собеседник, но я решил про себя, что и ему будет полезно послушать. Заминка была в одном – поставленный между сиденьями чемодан ограничивал свободу движения локтей, в то время как ему предназначалось, как вы помните, четвертое сиденье, то, что у окна. Четвертое сиденье тем временем как будто бы погрузилось в крепкий сон – по крайней мере серая шапка, из-под которой виднелись неприятные рыжие ростки, переходившие в рыжеватую поросль на подбородке, все это время почти не двигалась. Тем не менее, мы еще некоторое время надеялись, что в ближайшее время необходимое нам место у окна станет свободным. С надеждой посмотрели мы на кондуктора, скоро объявившегося в нашем вагоне, но он вежливо проверил наши билеты, не обратив внимание на хозяина серой шапки. Видимо, его билет был проверен раньше, до того, как мы сели. Оставалось только ждать, пока он где-нибудь выйдет. Не то чтобы он нам мешал, а знаете, просто начал немного раздражать, без особой на то причины. Это рыжеватое лицо, все в веснушках, неприличная поросль на лице, скрючившееся на кресле тело. К тому же эта шапка. А тем временем, не имея другого выхода, мы стали разговаривать о театре. Наш приятель сидел с открытым ртом – для него все имена мастеров были почти откровением. Мне стало несколько завидно, что мой знакомый так завладел инициативой – я, вы знаете, уже в те годы любил поораторствовать. Приятно, когда к твоим словам прислушиваются, а еще приятнее, когда их ловят на лету, приберегая на будущее, как большую ценность. Поэтому где-то через полчаса, решив, что наш молодой друг достаточно приобщился к театру, я решил перевести разговор на нашу знакомую. Эта пикантная тема должна была добавить оригинальности и остроты нашей дискуссии, решил я, предлагая каждому из нашей компании по яблоку. Я сидел на крайнем кресле, противоположном движению поезда, и развернулся вполоборота, чтобы удобнее было рассказывать. Вслушиваясь в хруст поглощаемых яблок, я почувствовал то приятное волнение, возникающее, когда у вас в запасе есть что-то, способное составить интересный рассказ. О нашей знакомой я, действительно, мог рассказать самые последние новости, так как совсем недавно мне было дозволено в течение достаточно длительного срока пользоваться ее обществом. Моя мать, сестра вашей бабушки, об этом, естественно, ничего не знала, и, слава богу, уже не узнает, мир ее памяти. Невозможно передать прелесть этого ораторского нетерпения, живительная сила которого не иссякает со временем - на нее я до сих пор могу положиться. Начиная свой рассказ, я не собирался пропускать ни единой подробности, для чего, правда, было необходимо набраться определенной смелости. При этом я несколько сбавил тон, чтобы нас, чего доброго, не услышали дамы.   

Удивительное дело, уж на что эта история занимала меня тогда. Но сейчас не вспомню, о чем я рассказывал. Пожалуй, даже имени нашей знакомой не назову, а ведь, помнится, умением выбиться в ее фавориты я долгое время по праву гордился. Помню только реакцию моего приятеля - он откровенно не скрывал своей зависти. И только чтобы насолить мне, где-то на середине моего триумфального шествия по будуарам общественной возлюбленной, мой приятель воскликнул: «Однако, это начинает утомлять. Что и говорить, друг мой, такие истории не менее далеки от того, что принято называть настоящей любовью, как допустим на данный момент я от Африки. В географическом отношении, что касается Африки и меня, и во всех остальных в вашем случае. Поэтому для нас они остаются лишь пикантно-забавными, но не приближают нас к истинным чувствам. Чтобы все-таки вернуться к тем высоким материям, от которых вы нас оторвали своим, признаюсь, излишне подробным рассказом, послушайте теперь одну из историй, которая случилась со мной совсем недавно. Оговорюсь заранее, речь также пойдет о женщине, но женщине необыкновенной… » От неожиданности я даже сдвинулся обратно в кресло, на время замолчав и обдумывая создавшееся распределение сил. Наш третий попутчик был, конечно, не в счет, но такой откровенный перехват инициативы со стороны моего приятеля, признаюсь, вывел меня из себя. Пафос, с которым он произнес эту тираду, был мне противен. То, что его завоевания в этой области к тому времени были гораздо значительнее моих, я и так превосходно знал. В том, что он мог рассказать по этому поводу рассказать тысячу историй, только половина из которых была бы правдой, я тоже не сомневался. Но что этот фанфарон мог знать о настоящей любви? К тому же, позволить себе прервать меня таким хамским способом! Все бы я отдал тогда, чтобы он замолчал, и, возможно, сам немедленно перебил бы его, если бы не чувство неловкости перед нашим третьм попутчиком. Однако, теперь я бы предпочел, чтобы мой приятель рассказал еще тридцать три истории, в каждой из которой одна девушка была бы божественнее и прекраснее другой, чем допустить то, что произошло дальше.

А дальше случилось следующее. Наше четвертое сиденье, на котором так удобно поместился бы чемодан моего приятеля, а, возможно, и мой – сиденья тогда были шире сегодняшних, никто, скажу я вам, в то время не экономил на пространстве – вдруг задергалось, зашевелилось, встрепенулось, и в одно мгновенье в кресле вырисовался наш заспанный незнакомец, напоминавший серо-рыжего воробья. Восстав таким нелицеприятным образом из мертвых, это странное существо заявило, прочищая со сна глотку: «Да что вы-то можете знать о настоящей любви? А вот я утверждаю, что это самая страшная, омерзительная, несносная и мерзкая вещь на свете!». Каждый из последних эпитетов был сознательно выделен им понижением голоса, видимо, для пущего эффекта. Голос его хрипел и срывался, и я заподозрил у его обладателя легкий акцент, хотя какой именно, определить было сложно. Ха-ха, это был настоящий coup-de-force, самый оригинальный deus de machina, который мне приходилось когда-либо видеть. Я имею ввиду, конечно же, не технические особенности механизма, приведшего в движение этот apparition, а тот эффект, который он возымел на неподготовленную аудиторию. Пару секунд мы сидели безмолвно, созерцая сие видение. Точно сказать не могу, но не удивлюсь, если при этом пол-вагона не вытянуло шеи в нашу сторону. Однако баланс был утерян всего лишь на несколько мгновений. Скоро мы уже, как настоящие театралы, расположились на наших сидениях поудобнее, скрывая наползающие помимо нашей воли ухмылки, и ждали продолжения действа. Оттого, что человечек воссел на сиденьи в полный рост, менее неприглядным он не стал, и теперь напоминал нам, искушенным в разного рода зрелищах, карлика в цирковой программе. Незнакомец этот был бы откровенно уродливым, если бы не неуловимая гармония между его несоразмерными чертами – огромным носом, напоминавшем что-то среднее между морковкой и картошкой, разъехавшимся, когда он начал говорить, в огромный рот губами, которые со всех сторон облегала рыжая щетина, крупным, как округлая часть кабачка, лбом. Все в нем было одинаково некрасиво, и от этого даже странным образом согласовывалось между собой. От последнего наблюдения меньше раздражать он не стал, однако такой необычный переход хода был, если вдуматься, именно для меня, очень выгоден, так как выступление незнакомца отнимало прерогативу разлагольствовать у моего приятеля. А наш рыжий чудак, тем временем, чуть помедлил, выдерживая паузу на случай, если его начнут перебивать, и не встретив отпора, сбивчиво и нервно стал продолжать. И удивительное дело, все это случилось в единое мгновение, без предупреждения, без какой-либо предшествующей беседы. Да и кто бы стал по своей воле с ним беседовать? Тем не менее, никто из нас ни разу его не перебил, хотя рассказчик из него, честно говоря, был никудышный. Еще и этот голос, не дай вам бог иметь подобный. Мне кажется, если я закрою глаза и сосредоточюсь, я хоть сейчас услышу этот скрипучий, срывающийся тенор. Говорил он долго, быстро, путанно, нагружая слова одно на другое, как мешки с углем, помогая себе руками и иногда странно сжимая губы, будто готовясь сплюнуть.

Начал он свой рассказ неожиданным замечанием: «Вот вы, все трое, уже, наверное, готовитесь сейчас услышать какую-нибудь страшную историю про урода, который был безнадежно в кого-то влюблен? Судя по вашим ухмылкам, уже готовите ваши уши для одной из историй про Квазимодо и Эсмеральду, из тех, что, наверняка, читали вам в детстве ваши ненаглядные мамаши?» Мы продолжали молчать, смутившись от подобного замечания. Не знаю, как другим, но мне, если честно, с самого начала было абсолютно все равно, что именно он расскажет. Я надеялся повеселиться, и только. Но теперь то, о чем рассказывать он не собирался, естественно, стало для меня, самым желанным. Действительно, кому же еще, как не этому карлику, знать о неприглядных и отвратительных сторонах любви. От обилия неприличных подробностей подобный рассказ стал бы еще восхитительней.  В их предвкушении у меня потекли слюнки, и я очень пожалел, что меня лишают такой занятной истории. А незнакомец тем временем продолжал свою вступительную тираду: «Нет, я расскажу вам историю одной настоящей любви, которая случилась вовсе не со мной, и расскажу для того, чтобы здесь и сейчас доказать вам, что любовь – это самое страшное, отвратительное и мерзкое состояние, которое уничтожает всех и вся, не разбирая дороги, не принося ни единому человеку счастья. И еще одно, в чем вы сами сейчас убедитесь –  ясно, что ни под каким видом нельзя ни устраивать театры, ни подпускать туда людей. Лучше всего было бы их закрыть к чертовой матери, а уж если невозможно, то хотя бы ограничивать доступ туда молодежи. Пусть уж ходят туда старые клуши, уже отжившие свое, пусть уставляются со своих дорогих кресел на допотопные раскрашенные тряпки, но нельзя, слышите, нельзя губить молодежь этой дрянью!». После этого выкрика рыжего оратора к нам повернуло свои головы оставшиеся пол-вагона - другая его половина уже давно прислушивалась к громким звукам, доносившимся из нашего угла. Мы переглянулись. По выражению моего приятеля видно было, что все это доставляет ему невиданное удовольствие. Наш молодой попутчик несколько смутился, но, оценив нашу реакцию, решил промолчать. Я тоже молчал, решив, что новоиспеченный собеседник не достоин того, чтобы с ним спорить. Видимо, этот сумасшедший все же подслушивал то, о чем мы говорили, и теперь решил  высказаться на тему, которую мы уже давно закрыли. Ну что ж, посмотрим, как это у него получится. В случае чего, у нас всегда была возможность остановить этот балаган. До Бирмингема, где нам нужно было сделать пересадку, оставалось ехать около часа. И вот что поведал нам плутавший по изгибам своей сбивавшейся мысли рассказчик:   

«… История моя, если уж то, что произошло, можно назвать этим дурацким словом, как я уже сказал, приключилась вовсе не со мной, а с одной моей знакомой, очень хорошей знакомой, которая в свое время рассказала ее мне. Ведь не сам же я ее выдумал. Эта знакомая, повторяю, была моей хорошей знакомой, самым близким мне человеком, и никогда не было у нас друг от друга никаких тайн. И поэтому ее несчастье стало и моим несчастьем, и носил я до сих пор его в сердце, прямо здесь, как свое собственное. А несчастья никакого могло и не быть. Она-то ни в чем не была виновата. Она, уже если на то пошло, была самым невинным существом на земле. Если бы не строили этих мерзких театров, не собирали бы там со всего света этих крикливых неудачников, горланящих со сцены речи Гамлета, уверяю вас, была бы она сейчас счастлива и успела бы еще рассказать уйму отличных историй. А получилось так, что эту страшную нелепицу пришлось мне запомнить лучше других ее рассказов. И вот еще одно… Она, моя знакомая то есть, была прекрасна. Конечно, она была не из тех, кто мозолит другим глаза своими толстыми задами и выпученными глазами. Нет, она была как птичка – хорошо сложена, с чистым взглядом, с прозрачной кожей. Не чета моей, например, если уж хотите получить представление о чем-то, как говорится, от противного. Может, кто-то из вас и не нашел бы ее особенной, но и изъянов в ней никаких не было, уж за это я вам отвечаю.

Да, моя знакомая была на голову выше вас всех, вместе взятых, в том, что некоторые тут назвали любовью к театру. Шестидесятые – это было ее время. Она тогда жила в Лондоне, училась, подавала надежды. Хорошая, умная девушка, сейчас таких не встретишь, ни одна из сегодняшних даже ее пальца не стоит. Так вот, в один прекрасный день не хватило ей, понимаешь ли, Лондона. Да нет, впрочем, здесь она совсем не была виновата. Трудно ей было удержаться, когда вокруг такое, понимаешь, всеобщее сумасшествие. Общественный подъем, так это сейчас называют? Так вот, во время этого, значит, подъема, в Стратфорде, не том, который и тогда уже был мерзким лондонским кварталом, а в том, который на Эйвоне, открыли еще один театр. Как будто старых не хватало. Ну не спрашивайте меня в каком точно году, потому что этого она мне не рассказывала. Но как раз значит лет двадцать назад. Так вот, знакомая моя поехала, значит, вместе со всеми в этот театр. Уж не знаю, как они там ездили – скорее всего на поезде, ехать-то было далеко. Последние деньги тратили, уж будьте уверены. Как мерзко распоряжается судьба – у кого деньги есть, у того только больше становится, а у кого нет, тот последние истратит, и ладно бы на дело, а то на какую-то дрянь. Так вот, все бы ничего, ну съездила бы раз, съездила другой, как все, компанией, так и ехать дешевле, и вообще веселее. Съездили, развлеклись, обсудили, вернулись обратно, и все по-старому, жизнь течет, как и прежде. Так все должно было быть, как я понимаю. 

Но у нее, у моей птички, все было по-другому. Да только она ни в чем не была виновата. Я все-таки кое-что разузнал по этому поводу – говорят, что в то время бросил ее один… ну жених не жених, но близкий, значит, ей человек… Работал он в Лондоне. Она ему со всем помогла – и с документами, и с видом на жительство. Потому что знаете, тогда поляков было в Англии не так много, было у них небольшое сообщество, в-основном из тех, кто остался после войны. Многие из них уже давно имели право жить на этом проклятом острове, но им все отказывали, все таскали по инстанциям, то да се. А он и права не имел – приехал на заработки, жил вместе со всеми. Очень трудно было – не то, что на всю жизнь остаться, а просто выжить. Снимали конуры какие-то в Докленде. А она, значит, знакомая моя, пристроила его жить у своих знакомых, работал он строителем, как и все, кажется, только жить и радоваться. Еще и ходила с ним по всем чертовым конторам, в которые если попадешь, то уже просто так не выйдешь, запутаешься, как в лабиринте. Все для него делала, такой у нее был характер, ничего не могла для себя, только для него. Не в крови это у полек, а она была такая, особенная. Ее родители еще до войны получили гражданство, она, наверное, Польшу и не помнила, совсем девочкой уехала. Только не пришлось ей долго с ними пожить – оба рано умерли. Потому что на этом проклятом острове все мрут как мухи. Остался у нее в наследство небольшой домик. По тем временам вместе до брака жить неприлично, тогда у поляков еще религия на первом месте была, не то, что сейчас. Вот и жил он значит у ее знакомых, неплохо стал зарабатывать. Прямо, можно сказать, привалила ему удача – видно, умел уж он строить, а тогда рук не хватало,  и, бывало, его с одного конца города на другой таскали. Иногда не знал даже, где у него на следующий день стройка будет, так выходило. Уже и день свадьбы назначили. Так, значит, рассказывали… А потом он взял и бросил ее. Уже выходили ему виды на гражданство, а он вдруг исчез. Почему – так никто и не понял. А знали его тут неплохо. Уехал в Польшу обратно. Все деньги, что заработал, хитрая лиса, со счета снял, и уехал. Лондон город маленький, для поляков, разумеется. Вернулся только через год – так говорят – уже с новой невестой. Виды на жительство ему восстановили – так мне сказали. Что с ним дальше было, не знаю. Ее он встретить, конечно, уже не мог, даже если бы захотел.

Это все только для того, чтобы понятнее было, почему же эта ваша любовь самая мерзкая, разрушительная и бессмысленная штука на земле. В этой-то истории все было еще куда ни шло. Ну, бросил, и бросил. Не стоил ее, значит. Ну уж, не мне судить, но об этом она мне никогда не рассказывала, а значит, не считала нужным, то есть, и дело это было дрянь. Но понятное дело, такие вещи даром не проходят, и была она к тому времени уже надорвана жизнью, морально и физически, в ее-то годы. А было ей всего лишь двадцать лет. Так вот, как это все началось. Сначала ее перестали видеть в Лондоне. Нет и нет, пропала и пропала. На работе она еще сначала появлялась, а потом стала болеть, отпрашиваться. Подождали сколько надо было, и уволили. Дома ее тоже не застать.  Один раз кто-то ее видел на Паддингтоне, она очень спешила. И все, больше никто и нигде. Как след простыл. Вроде бы счета ей в почтовый ящик продолжали приходить. Но где она была, непонятно. Увидел ее приятель, с которым она когда-то ездила в тот самый Стратфорд. И что вы думаете? Никто, оказывается, и понятия не имел, а она с той поездки повадилась туда ездить каждую неделю. А потом, когда поняла, что все деньги уходят на одну только дорогу, и вовсе переселилась туда. Сняла комнату, стала работать. Помогала детям делать уроки, причем успевала в нескольких домах сразу. А жила отдельно, снимала комнатушку на Уорик-роуд, это уже на выезде из города. Об этом она тому приятелю и рассказал, а он – мне. В подробности не вдавалась – переехала, не знает, временно или навсегда, пока здесь ей лучше. Река рядом, воздух чище, людей меньше. Сказала, что ей надо подумать о своей жизни, принять какое-то решение. Спросил он и про театр – сказала, что почти совсем не ходит, времени нет. А казалось бы, вот он, рядом, теперь то уж можно бы и ходить каждый день, если уж так тянуло ее в эту чертову коробку. Тоже выходила странность. Это, значит, и было все, что смог узнать ее приятель. Такая вот бессмысленная история. Была и нету, исчезла, начала новую жизнь, сгинула с концами. Лондон и Стратфорд – по тем временам это было далеко, больше одной поездки в месяц никто из ее бывших друзей позволить себе не мог. А поляки так далеко за свою жизнь никогда не ездили – после того как переселились на этот мерзкий остров, разумеется. И вот теперь-то, когда вы знаете, сколько и я знаю, вы надеюсь, сможете свести концы с концами, привести эти, значит, числа, к одному знаменателю. А каково было мне, когда все, что я знал, было вот что:

«…Надеюсь, ты никогда никому об этом не расскажешь, но я хотела бы, чтобы ты знал, что все мои чувства были самыми искренними, и что я поступала только так, как могла, и никак иначе, что бы тебе потом про меня не говорили. Знай же, что настоящая любовь есть, она ждет и охотится за тобой, и если она предназначена тебе судьбой, то от нее никуда не убежать.  Приносит ли она счастье, не знаю, но ведь здесь вопрос в том, что понимать под счастьем? А я клянусь тебе, что была счастлива. Ты бы, если мог, конечно, сказал бы мне, что я сумасшедшая, что я исковеркала жизнь себе и другим, и я все это знаю. И так как это теперь касается и твоей жизни, я должна оправдаться перед тобой. Ты увидишь, что у меня не было выбора. Я не буду описывать тебе, как он выглядел – глядя на тебя, во мне растет уверенность, что ты и сам это скоро узнаешь. Я просто хочу, чтобы ты знал – это был самый необыкновенный человек на свете. Его нельзя было не любить. Ты ведь еще ни разу не был в театре – да, наверное, это и моя вина, я знаю. Но не верь тому, кто скажет, что театр – это кривое зеркало, клоунада, обман или что-то подобное. Никому из них не верь, они не знают, о чем говорят. Театр – это единственная на этой земле возможность прикоснуться к правде многих-многих душ на земле. Да, когда Гамлет заносит меч над своим отцом, или Макбет готовится убить ничего не подозревающего Дункана, мы хорошо знаем, что мечи ненастоящие, а актер, играющий Дункана, отдыхает где-то за сценой. Но это логические сцепки, практическая связь деталей, которые всегда останутся постоянными, как физические законы притяжения и отталкивания. Но я знаю всем сердцем, как мучался Гамлет, как сомневался Макбет – я видела их, я была с ними. Чувства мои были настоящими, я переживала их здесь и сейчас, и, значит, все то, что я в этот момент видела – и видели сотни других людей – было, хоть на единый момент, но правдой. Понимаешь ли ты, правдой! Меня пугает то, что ты это не сразу поймешь и возможно, во всем будешь винить меня или, не дай бог, его. Особенно от последнего хочу тебя уберечь! Я не виновата, и он не виноват, просто жизнь – это так больно, как будто идешь по впивающемуся тебе в ноги канату. Правда, тогда я и сама не понимала, почему все внезапно превратилось в такой кошмар. Но теперь мне не страшно за себя, не страшно за него – потому что чего теперь бояться? Мне страшно за тебя - поймешь ли ты все, что произошло, когда пройдет много-много лет после этой почти невозможной истории?..»

… Она не успела тогда закончить. У нее не было… свободного времени. И потом не получилось, хотя мы были с ней… очень близки. А потом прошло этих много-много лет. Но я понял, я все же понял. Не так чтобы сразу, и не так чтобы совсем сам – а чтобы вы сделали на моем месте? Сначала я рассказал все, что от нее слышал, паре людей, а они вывели меня на других знакомых. Оказывается, про нее ходили кое-какие слухи в узких кругах, но об этом предпочитали не болтать. Но я сказал им, что имею право знать. Я имел это право, вы понимаете? А вы, наверное, уже нюхом чувствуете какую-нибудь похабную историю, связь с актеришкой, и все такое прочее? Актеришка, действительно, был. Не воображайте кого-нибудь под два метра ростом, блондина с ровным носом и длинными ногами. Эээ, любовь она ведь мерзкая и плюгавая штука, я ведь уже сказал вам. Вот таким примерно и был наш актер. И я не преувеличиваю, я имею полное право говорить, что это и было самое некрасивое существо на свете. Низкого роста, весь в веснушках, белесый, кривоногий, и еще, знаете, ноги у него были так странно приделаны к туловищу, что он всегда ходил, как большая ворона, подтаскивая их за собой. Уж не знаю, как это выходило на сцене, а в жизни на него, верно, было просто страшно смотреть. Многие, у кого я спрашивал, говорили, что у него был выдающийся голос. При такой комплекции иметь сильный голос – это какое-то извращение, не правда ли? Ну скажите мне, можно ли полюбить голос? Как отдельную от других частей тела вещь? Так вот, был актеришка и была она. Ничего между ними не было. Вообще ничего. В этом-то и была вся дрянь. С определенного времени – это мне рассказывал один поляк, который все же выбрался туда навестить ее – ее стали замечать около выхода, через который проходили после выступлений все актеры. Каждый день она была там, ее даже стали узнавать. Поляк навел справки. Стояла она там каждый день и ждала одного – когда появится ее, значит, актеришка. И каждый раз, значит, просто стояла и ждала. И он уже знал, что она там будет стоять, и она знала. Ничего не говорила. Он однажды подошел к ней, а потом уж больше не подходил. При этом прошу учесть, что она – прекрасная, чистая, с огромными глазами, а он – рябой, сутулый, с волочащимися, как у вороны, ногами. Что самое интересное – правильно делал он, оказывается, что не подходил к ней. Чувствовал, значит, что добром это не кончится. Ее театральные приятели ездили туда, когда все зашло слишком далеко. Однажды, оказывается, написала она ему письмо, а он, прочитав, вернул ей его обратно. Попросил больше не беспокоить. И именно в этот же вечер его сбила машина – ничего страшного, так, сломал руку в двух местах. Но на сцене, естественно, два месяца не появлялся, нашли ему замену на это время. Все ждали его возвращения, он же был у них звездой. Звездой, при его-то комплекции! Ну вы можете себе такое представить? А руки, к слову, у него тоже были страшные – вот как мои, смотрите. Разлапистые и развернутые так, что кость сразу переходить в кисть, совсем без запястья, такое очень редко бывает. Очень некрасиво, правда, смотрите? Природа сделала и со мной что-то подобное.   

Дальше больше. Вернуться-то на сцену он вернулся, и уж как она этого ждала. Ее театральный приятель, видимо, приехал в Стратфорд как раз в то время, когда актеришка лежал в больнице. Вот она и не ходила в театр, времени, говорила, не было. Врать она тоже особо не умела. Уклонялась от его расспросов, и все. Так и уехал он, как я сказал, ничего толком не узнав. А тем временем актеришка опять заблистал, уж не знаю в чем именно. Много я у Шекспира не читал, в театре никогда в жизни не был, но думаю, что Ричард Третий был бы его коньком. Горбун и злодей – он самый и есть, ничего и придумывать не надо. А она опять его ждала. Один раз попробовала заговорить – говорят, все они собирались после представления в пабе, прямо по соседству. И она, видно, не постеснялась туда зайти и подошла к нему. Уж не знаю, о чем они там говорили, этого я не выяснил, одно точно – что в тот вечер ее видели рядом с ним, и о чем-то они разговаривали. Ее ведь уже многие там знали, и что ей около театра надо было, тоже было всем известно. Я бы на ее месте умер от стыда, это же так унижаться, ей, красивой, тоненькой, молодой. Да как же так можно! А ей было все нипочем. Они долго разговаривали. А в конце она выбежала из паба, вся в слезах, а он заказал себе еще одну пинту пива и, как ни в чем не бывало, разговорился с их директором по сценической речи. Был у них в театре и такой, значит, небокоптитель. Да, да, именно с ним, как рассказывали. А на следующий день он не появился в обоих спектаклях – дневном и вечернем, и скоро объявили, что у него пропал голос. Говорили, что простудился. Да, скорее всего, это был конец октября, я потом проверял по срокам. Не вышел через неделю, не вышел и через месяц. Голосовые связки ни в какую не восстанавливались. Как он не лечился, выходил у него только хрип – вот примерно как у меня. Да, вы молчите только из вежливости, я знаю, что у меня пре-мерзкий голос. С таким родился, да уж привык. А тот актеришка-бедолага совсем сник. Хрипит себе и хрипит, от одного врача к другому, от другого к третьему, все надеется, что скоро на сцену вернется, а ничего не выходит. Даже в Германию его возили, но толку было мало. Всю зиму провозились, на рождественское чудо надеялись. Но чуда не случилось. С таким голосом кому он был теперь нужен? Она ведь хотела за ним вместе и в Германию ехать, но тут уж вмешалась его жена, у него ведь, знаете, была жена, да, да, и трое детей. Нет-нет, тогда, наверное, еще двое. Дети, это понимаете, такая штука, они прибавляются, пока ты, понимаешь, по сторонам рот раззявил. И никуда она, бедная птичка, не поехала. Осталась ждать в Стратфорде. В Лондон на пару недель вернулась – никому об этом ни гу-гу – и сразу обратно. И вот он вернулся. Все еще без голоса, но зато с женой, и теперь уже с тремя детьми. Так рассказывали. В то время их часто видели в городе. Я потом выяснял. И она их видела. С какого-то дня и они ее стали замечать. Повернутся – а она сзади идет. Зайдут в магазин – а она ждет около. Представляете – такая процессия, он, она, коляска, малышня сзади тащится, а тут она. Все время одна. В наше время можно бы вызвать полицию, правда? Вызвал, и проблем нет. А он, дурак, решил сам во всем разобраться. Схватил ее за руку, отвел в сторону, и давай ее в чем-то убеждать. Она, видимо, с ним не соглашалась. Он слегка толкнул ее, она упала, не плакала, нет, просто лежит и на него смотрит. А сама голову в кровь разбила, зацепилась за что-то, пока падала. Но молчала, терпела. Многие это видели. А на следующий день его жена, как говорили, упала в собственной ванной, ударилась головой о кран, и больше не приходила в сознание. Слабое существо оказалась, жена-то. Так в коме и умерла. Он просидел с ней все десять дней, а она, птичка, у больницы стояла. Спрашивала о ее здоровье, переживала. И на похороны пришла. Взяла с собой мальчика, за которым тогда приглядывала, и пошла на кладбище. Там их многие видели. Он с тремя детьми – один еще совсем грудной, и она с мальчиком. Опять стояли, разговаривали. Теперь, правда, он сам к ней подошел. Здесь люди не могли ошибиться. Так и стояли все вместе. Долго стояли, ветер был сильный – начиналась весна. Стояли-стояли, и разошлись. Он с детьми сел в машину, а она с мальчиком подождала автобуса. Мирно разошлись, никто ни на кого не кричал, никто даже слезинки не проронил. Хотя, я считаю, повод-то был. И все пошло по-старому. Он стал работать в театре – нет, на сцену больше не выходил, занимался с актерами. Она часто ждала его около театра. Иногда они мирно, по-дружески, разговаривали. Дело, скорее всего, подходило к лету – если по срокам, которые я проверял, все правильно выходит. Да только я забыл сказать – жила она уже не в своей комнатушке, а на улице. В прямом смысле слова. Из двух домов ее выгнали, потому что она стала необязательной, и дети часто оставались без присмотра. В одном еще терпели, и даже разрешили временно перевезти свои вещи к ним в чулан. Жить она не просилась – понятия не имею, где ночевала. Так что все факты за то, что на улице. Но когда она стала брать мальчика, того самого, с кладбища, на свои вечерние бдения перед театром, в последнем доме намекнули, что выгонят и оттуда. И вот тут я не совсем понял, что произошло. Потому что в тот день уж никто не видел, чтобы они говорили. Некоторые видели мальчика, бегавшего около театра. А их никто не видел. Я думаю, у нее выхода не было – она воспользовалась случаем и попросилась к нему смотреть за детьми. Это было бы удобно и ему, конечно, если забыть про все другие обстоятельства. Но точно ли разговор у них шел об этом, никто не знает. Потому что на этот раз их совсем никто не видел. Когда я наводил справки, сказали только, что примерно через час мальчик перестал бегать около театра, а она после этого в городе не появлялась. Именно в это время ее стали видеть в Лондоне. Из чего я заключаю, что она вернулась домой. А ровно через месяц в пожаре угорели все его дети – включая маленького, за которым присматривала какая-то старая сиделка. Как раз, наверное, когда он показывал молодым, как махать руками, чтобы изобразить Короля Лира…»

Мы бы, наверное, и не услышали, что привезший нас поезд уже отходит из Бирмингема, если бы не доброхотный старичок, тоже ехавший в Стратфорд, узнавший в моем приятеле  осведомленного молодого человека, с которым он провел приятные двадцать минут в антракте одного из спектаклей пару лет назад. Я тоже его смутно вспомнил – во время их нудного разговора я отделался тем, что извинился и отошел по неотложным делам как раз до конца перерыва. Старичок, уже почти пройдя мимо, вдруг остановился, присмотрелся, и, почти наступая на мои ноги – я сидел с краю – затараторил: «Молодые люди, предположу, что и вы намеревались сделать здесь пересадку? Убедительно прошу вас поторопиться, этот поезд, увы, отходит через две минуты. Наш же должен подойти минут через сорок, если расписание не изменилось за те два месяца, что я не был в здешних краях». При этом он все норовил пощупать меня за обшлаг рукава и странно подмигивал моему приятелю. Еще пару секунд протаращившись на это чудо природы, похожее на гриб-сморчок в твидовом костюме, мы взметнулись вверх и стащили свои чемоданы с багажных полок. Мой приятель подхватил свой чемодан, стиснутый до этого между нами, и мы стали быстро проталкиваться к выходу. Старичок, естественно, тут же оказавшийся в арьергарде, заковылял за нами. Оказавшись на перроне, мы решили, что обойдемся и без его компании. Мы и так чувствовали себя порядочно разбитыми. Эти его подмигивания и касания тоже наводили на некоторые подозрения. Поэтому я первый обрадовался остроумному плану, разработанному моим приятелем, который также не стремился возобновлять это знакомство. Он заключался в том, чтобы, сохраняя достоинство, ускоренным шагом двинуться по платформе в противоположном от выхода направлении, переждать там минут двадцать, и уже потом послать нашего третьего спутника на вокзал для приобретения в киоске дорожных товаров каких-нибудь снеков и осведомления насчет платформы, с которой должен был отправиться поезд в Стратфорд.          

Удобно усевшись на скамейке в самом дальнем конце перрона, и нарочно не смотря в сторону уходивших к главному зданию вокзала пассажиров, мы на некоторое время предались каждый своим мыслям. Не скрою, меня очень интересовало, что думает мой приятель о всей этой истории. Меня она отчасти задела за живое – я почему-то  представил себе девушку, стоящую каждый вечер в тоненьком плащике у входа в театр, мерзнущую, мокнущую, никем не любимую. Чистые глаза, прозрачная кожа – мне показалось, что я был бы не прочь с ней познакомиться. Если бы она полюбила меня, я наверняка был бы покладистее. Через некоторое время она вполне могла бы рассчитывать на взаимность. Я представил, как мы вместе с нею бредем вдоль Эйвона, заходя далеко в луга, и как я подставляю ей руку, чтобы перейти еще не высохшую после долгих дождей канаву. Вдруг мои грезы были грубо прерваны телячьим возгласом нашего третьего спутника: «А что вы думаете, у меня тоже была подобная история! И не менее трагическая, честное слово! Как меня любили, скажу я вам! Я был капитаном команды по крикету, в этом-то было все и дело. Послушайте, возвращаюсь, я однажды вечером с тренировки, а ко мне подходит она, в таком беленьком платьице, с цветочками в руках. Училась она в школе для девочек, которая была от нашей не ближний свет, нужно было долго ехать на автобусе. И что вы думаете, когда она… » «Мы думаем, а не заткнуться ли тебе, милейший друг?» - сказал мой приятель, и наш третий попутчик сразу сник, обиженно посмотрев на меня, и отошел от нас, впрочем, не слишком далеко. Мы еще немного помолчали. «Ну и что ты обо всем этом думаешь?» - почему-то шепотом, наклонившись к нему, наконец, сказал я. Он пристально посмотрел на меня, как будто в чем-то сомневался. «Пока ничего не думаю…» - помедлив, процедил он. – «Но меня смущают некоторые детали этого рассказа». «Какие же именно?» - спросил я. Он еще раз оценивающе оглядел меня. «Ну, например, тебе не кажется, что наш рассказчик слишком уж живо воспринимает к сердцу всю эту историю?» «Ну да, его близкая знакомая…» - бросил я. «Слишком близкая. Что само по себе подозрительно. С чего бы она стала такому что-то рассказывать? Признаваться в грехах молодости? Каяться, как на первой исповеди? Вторая неувязка – откуда он сам-то так много знает? Смотри, сколько ему всего рассказали. Не грязные поляки, а сыскное агентство какое-то. И на кладбище он чуть ли не под руку с ней стоял, и мальчиков выгуливал, и под дождем мок. Свечку разве только над ней не держал. Есть над чем подумать…» «И что же ты все-таки решил?» - не найдя ничего более умного, тянул я. «Да как тебе сказать… Не хочу спешить с выводами, но вертится у меня в голове одна мысль… Странное дело, но мне все кажется, что где-то я уже это слышал, только никак не могу вспомнить, когда и от кого…». «Предположу, что если тот актер был человеком известным, то, наверное, и история давно стала всебщим достоянием. Ты представь себе, какой это был скандал…» - ввернул я, гордясь своей рассудительностью. «Вовсе необязательно. Такое дело могли и замять. Образ театра и все такое. Только я все не могу понять, что это за актер, вот в чем дело…» - пробормотал мой приятель. «По его описанию, должен быть кто-то вроде него самого» - попытался сострить я. «Таких в Шекспировском никогда не водилось», - проговорил мой приятель и опять задумался, на этот раз не удостоив меня своими догадками по этому поводу. Через несколько минут к нам подошел наш третий попутчик, и с обиженной миной заметил, что мы имеем полное право оставаться здесь хоть до второго пришествия, а вот он хочет сегодня попасть в театр и поэтому пойдет на третью платформу, куда, как только что объявили, подали поезд на Стратфорд. Мы переглянулись, встали и молча пошли к мосту, соединявшему несколько платформ запутанного Бирмингемского вокзала.

Через несколько минут мы закинули наши чемоданчики на очередную багажную полку, причем на этот раз даже нашлось четвертое пустое место для саквояжа моего приятеля. Оставалось ехать еще около часа с небольшим. Мы проверили наши билеты и опять замолчали. Кондуктор все не появлялся. Я был бы не прочь спросить у моего приятеля, какие отзывы он читал о постановке, которую нам предстояло увидеть, но он угрюмо молчал, разглядывая несущиеся за окном деревья. Как ни старался наш поезд обогнать природу, уже в первые десять минут движения я заметил, что там, за окном, стремительно сгущались сумерки. Иногда мне казалось, что вместе с деревьями и кустами вдоль нашего поезда стремительно бежит, с каждым шагом взмывая в воздух, тоненькая, похожая на тростинку женская тень. Я стал следить за ее движениями, боясь упустить из виду, и мне показалось, что она заметила меня и попробовала бежать ближе к нашему окну… Еще чуть-чуть, и наши глаза бы встретились, как вдруг громкие недовольные замечания, издаваемые сиплым, срывающимся голосом вывели меня из оцепенения. В другом конце вагона кто-то спорил с начавшим проходить по вагону кондуктором, и от того, что я немедленно узнал этот голос, по всему телу у меня пробежал противный холодок.  Ей-богу, этот голос, это было подобно тому, если бы хорек или лис вдруг заговорил бы с вами, и, уверяю вас, тогда мне было совсем не до смеха. Мы все посмотрели в тот конец вагона, откуда раздавались пререкательства, уже заранее зная, кого там увидим. Кондуктор все не отходил от того места, а рыжий незнакомец все повышал и повышал голос, посылая всех на этом «мерзком острове» ко всем чертям. Кондуктор, видимо, уже собирался отправиться по вагонам за начальником поезда, когда мой приятель, немного оттолкнув меня и пролезая между креслами, пошел выяснить, в чем дело. За ним, немного посомневавшись, поплелся и я. Наш третий попутчик, продолжая строить обиженного, оставался на месте, но тоже поднялся и с интересом поглядывал в ту сторону вагона, к которой двигались мы. Оказалось, что этот любитель странных историй, которого опять по прихотливой случайности занесло именно в наш вагон, не имел билета на этот поезд. Как он вообще здесь оказался, спросил кондуктор? Ему нужно в Стратфорд, причем очень срочно, отвечал тот. Тогда почему же у него нет билета? Потому что он не знал, что в «этой чертовой стране» нормальному человеку даже не дают спокойно доехать, куда ему надо. На этом месте дискуссии, решительно потрепав кондуктора по спине и заставив его обернуться, мой приятель протянул ему сумму за проезд и предложил не раздувать скандала. Знаком ли молодым людям этот господин, осведомился кондуктор, недоверчиво глядя на деньги. Нет, покачал головой приятель. Но молодые люди тоже едут в Стратфорд, сами часто путались на этом маршруте (он и правда, не очень удобный, согласитесь) и хотели бы выручить незадачливого путешественника, раз представилась такая возможность. Соорудив эту замысловатую фразу, мой приятель протянул кондуктору деньги, заставляя его безмолвно принять их и выписать билет. Хмуро протянув этот кусочек бумаги нашему рыжему незнакомцу, кондуктор пошел вперед, что-то недовольно бормоча про себя. Дойдя до наших мест, он еще раз обернулся, следя за вытянутой рукой нашего третьего попутчика, протягивавшего ему наши билеты. Немногочисленные пассажиры вагона уже успели вернуться к своим занятиям, а мы все еще стояли на месте. Благодарить за купленный для него билет новоявленный рассказчик явно не собирался, а только хмуро, исподлобья смотрел на нас, вжимаясь в свое кресло и, казалось, готовясь опять повернуться на бок, чтобы не слышать и не видеть нас.

«Тоже едете в Стратфорд?» - спросил мой друг, внимательно оглядывая противоположные два кресла, как будто намереваясь сесть напротив этого рыжего существа. «А что, только вам врачом прописано там бывать? Другим уже и нельзя там показаться?» - огрызнулся незнакомец и злобно посмотрел на нас. Было такое ощущение, что он уже напрочь забыл о рассказанной нам истории и понятия не имел, кто мы такие и зачем к нему подошли. «Почему же», - отпарировал мой друг. – «Но вы же сказали, что не любите театр». «Раз сказал, значит так и есть. У нормальных людей могут быть и другие дела в этом болоте, кроме хождения в эту бессмысленную коробку».  Наступила пауза. Как и раньше, никто из нас двоих не посчитал нужным в чем-то разубеждать собеседника. Вдруг мой друг присел на противоположное кресло и заговорщически спросил рыжего ненавистника театра: «Простите за нескромность, но нам, мне и моему другу, очень было бы интересно узнать, что же случилось с вашей знакомой? Она все еще продолжает жить в Лондоне?». Рыжий посмотрел на моего приятеля в упор и стал говорить шепотом, и мне, чтобы услышать его, пришлось подвинуться ближе и наклониться вперед: «А ничего не случилось. Она продала квартиру – жить не на что было – и переехала в Ньюкасл». «И там, вы с ней, как я полагаю, и познакомились?» -  тоже перешел на шепот мой друг. «Там и познакомился» - пробубнил рыжий, злобно уставившись прямо в глаза приятелю. «И что же, вспоминает ли она сейчас об этой истории? Или уже совсем забыла?» - вкрадчиво продолжал выспрашивать мой друг, и я почувствовал, что у него что-то на уме. «Не вспоминает… Некогда ей вспоминать», - буркнул сидящий напротив человек из Ньюкасла. «Но мне непонятно, как же так получилось, что именно вам она вдруг взяла и доверила такую личную историю? Представьте себе, никто из моих знакомых женщин – а поверьте, у меня их было достаточно много – никогда не рассказывал мне ничего подобного. Все это время только и думал о том, могу ли доверять вашей истории или нет, могу или нет…». «Ну и не верьте, и идите отсюда к черту, вместе со своим мерзким театром, проклятым Стратфордом и всем гнилым островом», - злобно прошипел, склонившись так низко, как будто готовился зубами вцепиться моему приятелю в сонную артерию, этот странный проходимец. «Спасибо за исчерпывающий ответ. Больше вопросов не имею», - изысканно вежливо процедил мой друг, выпрямился, и, посмотрев в мою сторону, закатил глаза. Я все еще стоял в проходе, не двигаясь, но мой приятель стал толкать меня вперед, давая понять, что нужно возвращаться обратно, но я не двигался. Мне лично не все было понятно в этой истории. Тонконогая, обгоняющая поезд девушка все еще стояла у меня перед глазами, и я боялся, что теперь, потеряв ключ к этой тайне, я больше никогда ее не увижу. Я стоял и все смотрел на этого отвратительного рыжего незнакомца, пытаясь разгадать что-то, что было выше моих умственных сил. Но мой друг подталкивал меня вперед все сильнее и сильнее – я мешал ему пройти – и я подчинился. А когда мы прошли пол-вагона, нам в спину раздался сиплый горловой звук: «Моя мать вообще никому никогда ничего не рассказывала, понятно тебе, воробей неощипанный! Я сам все узнал, сам…». Мой приятель медленно развернулся, я тоже. Весь вагон вдруг недоумеваюше задвигался, с неприязнью ожидая нового раздражения своего покоя. Теперь виновниками беспокойства все явно считали нас, и я чувствовал на себе их холодно-вопрощающие, с трудом скрывающие злобу взгляды. Мой приятель медленно, как будто обдумывая каждый шаг, двинулся обратно, и я поплелся за ним, натыкаясь на его негнущуюся, как у прокурора на допросе, спину. Подойдя к месту, где сидел рыжий возмутитель спокойствия, мой друг невозмутимо спросил: «И что же случилось  с вашей матушкой, позвольте осведомиться?». «Она умерла, понял ты, наглый идиот? Умерла через несколько лет после этой истории. Умерла, умерла, умерла, накорябав мне только страницу мерзких, противных, бессмысленных закорючек…». И тут произошло то, чего я совсем не ожидал – рыжий незнакомец весь скрючился, по его лицу пошли морщинки, потом он весь вжался и его плечи судорожно задергались. Я посмотрел на своего приятеля – он широко улыбался. Я подумал, что, наверно, и он уже за это время успел отчасти сойти ума, что было не удивительно при таких-то обстоятельства. А мой приятель широким жестом положил руку на вздрагивающее плечо рыжего и спросил: «Простите, но здесь я отказываюсь что-либо понимать! Что же вы, сопровождали вашу матушку во всех ее злоключениях? Но тогда почему вы ни разу не упомянули нам о своем присутствии на месте, так сказать, происшествия, не произвели этот рассказ от первого лица, от самого, что ни на есть, очевидца событий? Уверяю вас, так было бы гораздо интересней и увлекательней!». Здесь рыжий поднял вверх лицо, сдернув руку моего приятеля со своего плеча и долго, изучающе стал глядеть на него. Мне кажется, мой приятель даже чуть-чуть смутился под его взглядом. А потом он произнес, выдавливая из себя каждое слово: « А что же ты, не узнаешь меня? Если бы ты действительно знал все, о чем фанфаронил сегодня битый час, ты бы уже давно понял, что все это – самая мерзкая, самая отвратительная правда, какую ни выковыряешь из этой поганой жизни никаким гвоздем. Посмотри-ка на меня! Разве я никого тебе не напоминаю? Тебе, знатоку этого твоего театра? Разве природа могла придумать что-нибудь пооригинальнее, чем повторить еще раз то убожество, которое у нее один раз так замечательно получилось?». А потом он встал, и что-то прошептал моему другу. Я расслышал только свистящую начальное «дж» имени, и свистящую «с» фамилии. Да, точно, он называл ему чье-то имя. Мой приятель побледнел и отступил на шаг. А наш рыжий незнакомец вдруг взмахнул странной, не имеющей запястья, рукой, провозгласил: «А вот и Стратфорд!» и заковылял к выходу странной, переваливающей походкой, похожей на поступь раненой птицы. А когда я инстинктивно дернулся в его сторону, он вдруг наклонился ко мне, нелепо перегибаясь назад, как ходячая кукла, и прошептал, заглядывая мне в лицо своими зелеными, слегка навыкате глазами: «А актеришка умер еще раньше - через год после всей этой истории. Разбился, понимаешь ли, на мотоцикле. Вот и получается, что от этой вашей мерзкой любви проку оказалось меньше, чем от лопнувшей покрышки. Имейте в виду, что вы лично видели того, кто больше всех пострадал от этой дряни». После этого он тут же резко выпрямился и заковылял к выходу. Я обернулся – мертвенно бледное лицо моего приятеля стало очередным видением, которыми вдруг стал полниться этот надвигающийся вечер. «Что он тебе сказал?» - прошептал он. «Что он тебе сказал, что он тебе сказал?» - повторял он, но я молчал. Какой-то частью своего сознания я понимал, что у меня был козырь, которым я еще мог сыграть, чтобы и он, в свою очередь, выдал мне то имя, которое странный рыжий прошептал ему перед уходом. Поэтому я решил взять паузу. И к тому же, мне просто не хотелось с ним говорить.

Почти вся дорога от железнодорожной станции прошла в молчании. Рыжего мы по дороге не встретили – он как будто сквозь землю провалился, да и слава богу. Мы, так дружно начавшие наше путешествие, шли порознь, на одинаковом расстоянии друг от друга. Со стороны могло показаться, что мы приехали в Стратфорд каждый сам по себе, и только по чистой случайности выстроились вдоль тротуара ровной линейкой черных пиджаков, приближаясь к Хэнли-стрит, от которой до театра уже было рукой подать. Вдруг мой приятель резко остановился у витрины одного книжного магазина. Так как он шел первым, то через некоторое время остановиться у магазина были вынуждены и мы. Было уже почти шесть, времени у нас оставалось не так много. Еще нужно было найти, где поесть, и забрать в кассе наши билеты. Но заговаривать с ним первому мне не хотелось. Я заметил, что его взгляд был прикован к одной книге. На ее обложке справа расположилась целая вереница каких-то странных полулюдей, полуживотных, над которыми предводительствовало странное существо с рыжеватой шевелюрой, восседавшее на увитой листьями колеснице, в которую были впряжены два гепарда. Слева, повернувшись к берегу моря, видневшемуся с самого края, и протягивая туда руку, развернулась навстречу странному шествию девушка, напоминавшая морскую нимфу. Встреча между существом и девушкой, видимо, еще только должна была состояться, в то время, как глаза рыжего полубога уже лоснились и радостно, почти восторженно блестели, а все его тело, казалось, срывалось, как будто с цепи, навстречу прекрасной незнакомке. «Что это?» - не выдержал и спросил я. «Ариадна на острове Наксос», - задумчиво ответил мой приятель. – «Другое название – Ариадна и Вакх. Полотно Тициана». «Да нет, не это…» - сбиваясь, продолжил я, потому что хотел спросить совсем о другом. «Да нет, именно это» - задумчиво сказал мой приятель. – «Одно только не сходится. Этот актер, Джонатан С, он же действительно работал в театре. Я его не видел, это было не в мое время, но я знаю о нем. И, понимаешь ли, что самое неприятное – этот ворон действительно похож на него. Отдаленно, конечно. Ты, я надеюсь, понимаешь, что его росказни об уродливом актеришке полная ерунда. Никто не считал его красивым, но и таким страшным он тоже не был. Я видел его фотографии. Да он и сейчас, скорее всего, приходит пропустить пинту пива в «Грязную утку» - вот там-то мы и сможем его обо всем расспросить. Потому что, понимаешь, что-то в этой истории не сходится…» - здесь мой приятель сбился, и опять стал внимательно рассматривать обложку книги в витрине магазина. «Если хотите зайти сюда, то они через пять минут закрываются, так что решайте быстрее. Нам ведь еще нужно успеть где-то поесть» - раздался сзади, как из другого мира, голос нашего третьего попутчика. «Нет, расспросить мы его ни о чем не сможем, потому что он погиб через год после всей этой истории. Разбился на мотоцикле» - выбросил на стол свой козырь я, и, испугавшись его наползающего, разрывающего лицо хохота, сразу же отошел назад, поближе к нашему молодому приятелю. «Как, повтори еще раз? Разбился на мотоцикле? Разбился на мотоцикле? Ну тогда это же Ариадна на острове Наксос, ты понимаешь? Просто Ариадна на острове Наксос, и больше ничего, ты понимаешь меня?» - продолжал хохотать мой друг, и с каждым своим сотрясанием указывал на выставленную в витрине книгу. Я внимательно посмотрел на него, даже не бросив взгляда на книгу, в которую он тыкал пальцем, и резко пошел вперед. Наш попутчик, поколебавшись, зашагал за мной. Вскоре к нам присоединился и мой приятель. Времени до спектакля оставалось уже просто в обрез.

В перерыве между двумя актами на редкость удачного «Макбета» мой приятель разыскал меня и предложил пойти на мировую. «Ну, хорошо, хорошо» - заговорил он, - «Ну скажи мне, что ты-то обо всем этом думаешь? Я же ничего не имею против, мне даже интересно узнать». Я помолчал и многозначительно сказал: «Я думаю, что вся беда заключалась в том, что эта девушка в какой-то момент перестала различать грань между реальностью и фантазией. В этом-то и была вся ее проблема, а больше она ни в чем не была виновата». Я сказал это так серьезно, что это вышло неожиданно даже для меня самого. Раскатистый смех моего приятеля был мне ответом. Я резко развернулся и хотел уже уйти в фойе искать лоток с мороженым, но приятель дернул меня за плечо: «Подожди, неужели ты действительно думаешь, что эта девушка существовала?». «Как и актер Джонатан С. Мир его памяти» - еще серьезнее сказал я, решив не поддаваться на его нахальные провокации. Девушка за окном поезда опять мелькнула у меня перед глазами и я почувствовал, как у меня сжимается горло. Ну почему Джонатан С, почему именно он? Почему не я, например? Но мне не суждено было додумать эту странную мысль. «Мир его па-мя-ти» - проскандировал мой приятель, и рассмеялся еще громче. – «Так вот, мой друг. Не спеши посыпать голову пеплом. Ни свою, ни Джонатана, которого, уверен, мы еще встретим в пабе после спектакля. А все, чем ты был так потрясен – это просто «Ариадна на острове Наксос». Хелен Эдмунсон, 1988 год издания. Премия Букера, между прочим. Вот только как она к нему попала, хотел бы я знать!». «К кому попала? Куда попала? Какая Ариадна?» - бессмысленно пролепетал я. К нам уже подходил наш третий попутчик. В руках у него были три картонные коробочки с мороженым. Все-таки он был неплохой парень. «Да к кому, к нашему Гомеру, к кому еще! Все прямо оттуда. Ну, почти. С некоторыми отклонениями от центрального сюжета. И без символического подтекста, разумеется» - наслаждаясь своим триумфом, стремительно проговорил приятель. – «Теперь ты понимаешь, кто перестал различать грань между реальностью и фантазией?». И, продолжая громко смеяться, он потрепал меня по плечу. Я отдернул его руку и задумчиво взял предложенное мне мороженое. На свое место я вернулся раньше их двоих, и до конца антракта молча смотрел на пустую сцену, на которой рабочие монтировали балки, призванные изображать средневековый дворец нововенчанного шотландского короля Макбета.

Из театра я вышел с запозданием, проследив издалека, как оба моих спутника не спеша переходят дорогу и сворачивают влево. Я понял, что для завершения обряда посвящения мой приятель ведет новичка в самое известное место города. Не знаю точно, с какого времени работал этот паб, который кто-то окрестил «Грязной уткой» - остроумная шутка, так как официально он назывался «Черным лебедем» - но, видимо, он протягивал свои корни во времена, действительно, незапамятные, судя по тому, кто за эти годы побывал в нем. Лица знаменитостей, спрятанные под стекла, как бабочки, лепились на стенки этого паба, напоминая о своих когда-то блиставших в театре обладателях. Но в этот вечер мне совершенно не хотелось веселиться и выслушивать глупые байки мнимых знатоков театра. Я уже намеревался развернуться в противоположную сторону – адрес нашего мотеля я знал, бронирование было сделано на мое имя – как вдруг мне пришла в голову мысль, что мне все-таки, ни смотря ни на что, очень хотелось бы взглянуть на этого мистического Джонатана С. Если он действительно был звездой, то его физиономия непременно должна была украшать помещение «актерского бара», всегда переполненное и прокуренное, которое и было основным местом после-театральных сборищ этого известного паба. Выждав, пока те двое зайдут внутрь, я тоже украдкой стал взбираться по ступенькам, двумя подковами огибавшим небольшую площадку перед входом в это заведение. На улице, где тоже были расставлены стулья, уже начинали собираться любители пива и зрелищ. Актеров, которых мы видели в спектакле, еще не было, но все знали, что и они должны были через несколько минут здесь появиться. У меня мелькнула мысль, что неплохо бы было, если представится возможность, поднакомиться с леди Макбет. Актриса, игравшая ее, показалась мне в тот вечер особенно привлекательной своей стальной холодностью и последовавшим бесстрастным сумасшествием. Но пройти внутрь паба незамеченным у меня не получилось. Когда до входа оставался всего лишь один шаг, мне навстречу выбежал мой приятель, и заговорщически улыбаясь, схватил меня за рукав и буквально силой втащил внутрь. Люди стали поворачиваться в нашу сторону, но ничего не говорили – в пабе было принято вести себя вольно и уважать свободу других. Немного протащив меня вперед и оказавшись на пороге актерского бара, приятель вдруг отпустил мой рукав, пробежал вперед и стал взмахами руки приглашать меня проследовать вглубь. При этом он почти целиком развернулся к находившейся в глубине бара стойке, проделывая настоящие чудеса гибкости, чтобы иногда выворачивать голову и призывно вращать в воздухе рукой, протянутой ко мне. Взгляд его был обращен на что-то, чего мне с моей позиции не было видно. На лице у него расплывалась странная ухмылка, одновременно подобострастная и фамильярная, и в тот момент он был чрезвычайно похож на площадного зазывалу – не хватало только шутовского колпака и дешевой трубы. 

С одной стороны, мне захотелось тут же развернуться и уйти – не хватало еще становиться частью этого маскарада. За своим приятелем я знал подобные странности. Он любил спровоцировать людей на нелицеприятные поступки, сам предпочитая исчезнуть со сцены до того, как наступит развязка разыгранного им действа. С другой стороны, мне не хотелось сдаваться – у меня были свои цели в этом месте. Мне нестерпимо хотелось самому найти ключ к этой тайне, разгадать эту темную историю без вмешательства грязных и вездесущих пальцев моего приятеля. Упорно смотря вперед перед собой, я стал продвигаться к противоположной стенке паба, увешанной фотографиями актеров так плотно, что трудно было разглядеть, каким же деревом обиты внутренности этого заведения. Но когда я уже почти дошел до цели, странный смех раздался от стойки бара в глубине, слева от меня. То был премерзкий смех - глухой, бормочущий и кашляющий одновременно, то обрывающийся в яму сипа, то вздиравший свои связки в стариковское повизгивание. Я повернулся, и краем глаза увидел, что все внимание моего приятеля устремлено именно в ту сторону, откуда доносился смех. Теперь, когда призывать меня было больше не нужно, приятель развернул туда обе руки, и его стало странно потряхивать. Он дергался, как приготовленный для гостей мясной студень, и в унисон кашляющему смеху, доносившемуся из угла, тоже странно причмокивал и прихахатывал. Было такое ощущение, что этот номер он и обладатель противного стариковского смеха разыгрывали на двоих, на подобие stand-up comedy, которую и по сей день часто можно увидеть на задворках Эдинбургского фестиваля. Я вгляделся в ту часть паба, где находилась стойка. Там, скрываемый набегавшим от курильщиков облаком дыма, сидел страшный рыжий старик. Все лицо его было похоже на подгнивший от долгого хранения патиссон. Гладко выбритые щеки и подбородок тряслись, как куски недоеденного торта, падающего с тарелки, а нос, из которого торчали рыжие волоски, подрагивал при его смехе, как кудахтающая курица на насесте. Глаза его сжимались в узкие щелочки, а рыжие вихры и старомодные бакенбарды, казавшиеся прилепленными на его плешивую голову и лоснящееся лицо заботливым гримером, мерно прыгали, подчиняясь всплескам его грузного тела. «Вот он, вот же он! Подойди и возьми у него автограф, будет что рассказать своим детям! Да, какая удача, какая удача, сам Джонатан С!» - подхахатывая, и пытаясь усмотреть за мной, не теряя установившегося единства с веселящимся от души рыжим стариком, твердил мой приятель. Чувствуя подступающую, как рвотный позыв, усталость, я навалился на стенку с фотографиями, чувствуя, как деревянные рамки некоторых вдавились в мою спину. Мне казалось, что по моей душе прополз большой слизняк. Потом у слизняка появились глаза, ножки, выполз и большой приплюснутый носик – он стал чем-то похожим на гусеницу, восседавшую на грибе в «Алисе» оксфордского чудака Кэролла. Этот слизняк каким-то образом стал одним целым с подрагивающим в своем углу рыжеватым уродом, и мне было страшно представить себе, как это чудовище тянется к тонкой, длинноногой страннице за окном, норовя облизать ее губы и засунуть ей в рот свой волокнистый, покрытый старческими пятнами, язык. И вдруг прямо над моим ухом раздалось: «Эй, осторожнее, приятель! Хелло, ты слышишь меня? Не надавливай так. За тобой висят ценности поважнее драгоценностей Королевы, дай ей бог прожить еще сотню лет». Мимо меня прошел рослый детина, ловко подвинув меня от стенки и даже не обратив внимание, что я с трудом держался на ногах. Я посмотрел ему вслед – он шел в другую часть паба, окном выходившую на улицу, чтобы осведомиться, не желает ли кто заказать по новому кругу. Качаясь и пытаясь восстановить равновесие, я повернулся в его сторону, уже готовясь грубо одернуть его – каждый должен был знать свое место. Но он уже прошел вглубь, и по мере того, как его спина перемещалась, освобождался обзор углового дивана, помещавшегося у круглого окна, за которым, на улице, были видны кучки разговаривавших людей. Среди задержавшихся снаружи актеров я узнал актрису, игравшую леди Макбет. Я наклонился в сторону окна, чтобы получше рассмотреть ее, как вдруг из самого дальнего угла, дергая мои барабанные перепонки, раздался смех, кошмарным подобием напоминавший то скрипучее подрагивание, которое все еще раздавалось справа. Смех был сиплым, повизгивающим, он вливался в нараставший в пабе шум, создавая какофонию, в которой, странное дело, я успевал находить даже какую-то фантасмагорическую гармонию. Вот ритмично прошипел слева рыжий старик, вот закудахтал мой приятель, а вот вступил сипловато-повизгивающий тенорок. Я напряг слезящиеся от дыма глаза – в углу сидел наш недавний рыжий попутчик. Его тоже трясло от смеха, он не мог остановиться, он заваливался к окну, то ритмично ударяясь о него, то наклоняясь в мою сторону. Удивительное дело, кроме меня, казалось, никто не обращал внимание на эту цирковую клоунаду. Вдруг слева в мою сторону протянулась короткая рука, от которой, как мне показалось, отдельным, не связанным с рукой манером, протянулся, в свою очередь, корявый указательный палец с обломанным ногтем. Рука показывала на меня, а вот палец, казалось, хотел, чтобы я обернулся – он весь закручивался, пытался первым достать до стены, которая находилась за мной, и все приближался, пытаясь это сделать, и не мог, беспомощно повисая, как марионетка, на державшей его руке в крупных веснушках. Задыхаясь, как в угаре, я повиновался движению пальца и обернулся. Еще пару секунд понадобилось моим глазам, чтобы прозреть, освобождаясь от заволакивавшего паб едкого дыма. На уровне моего подбородка одна из фотографий закачалась, норовя сорваться со своего места, и я поправил ее. Сзади меня, как будто готовясь меня прикончить, истязали мой слух три смеющихся клоуна – каждый заливался по своему, как будто читал с листа приготовленную специально для него партитуру. А с фотографии на меня глядело приятное лицо молодого человека лет сорока – волосы его были коротко обстрижены, рыжеватую бородку отчасти закрывала шейная повязка. Крупный нос и чрезмерно большой лоб не очень гармонировали с внимательными, смеющимися глазами, которые как будто приглашали того, кто в них смотрит, разделить какую-то вполне неплохую шутку. Черно-белая фотография не смогла скрыть его многочисленные веснушки. Поправляя фотографию, я заметил, что что-то стало выпадать из края ее рамки. Я поднял разлетевшиеся бумажки, на которых было выведено: «Дорогому Джонни от коллег», «Всегда с нами», «Не забудем», «Свети, и будешь живым». Негнущими пальцами, стараясь, чтобы никто не заметил, я стал запихивать их за ободок фотографии. А с самого краю виднелась невыпавшая, еще не пожелтевшая, видимо, недавно кем-то вставленная фотография. В этот момент мне показалось, что меня кто-то силой придавил к холодному оконному стеклу, а я не мигая смотрел в темноту и видел перед собой – видел в первый раз, потому что до этого все не получалось – глаза той девушки, которая пыталась поймать меня, догоняя поезд. Наконец-то я их увидел. А сзади вдруг донеслось хриплое карканье: «Это я ее туда поставил, там ей самое место, правда, ну правда же? Пусть будут вместе, раз вышла такая дрянь…» Уже падая, я заметил, как за окном поезда, окаймляя глаза девушки, начинавшие исчезать вместе со странным, недвижущимся предметом, которому они принадлежали, проплыла темно-коричневая рамка, и по ее краю я, следя за стремительно уносившимся влево знаками, увидел: 1923, 1963, Джонатан, С… конец фамилии я не успел разобрать, так как наступила полная и окончательная темнота…»

Когда дядюшкино молчание стало тянуться подозрительно долго, мы с сестрой встали со своих мест и приблизились к нему. «Дядюшка, тебе плохо?» - затормошила его за плечо сестра, прыгая на одной ноге, чтобы непросохший лак не размазался при ходьбе. «Может, принести воды?» - внес более дельное предложение я. Дядюшка открыл глаза: «Ничего не…». Некоторое время мы простояли около него в неловком молчании. Потом я ловко упал спиной обратно в кресло, даже не заглядывая при этом себе через плечо. Положив обратно на колени свой ноутбук, я быстро ввел в поисковике название Стратфордского театра, и отказавшись от королевского химического общества, нашедшегося первым, уверенно нажал на вторую ссылку. «Что же было дальше?» - робко спросила сестра, прыгая обратно на свой насест, вокруг которого она расставила бутыльки с лаком. Я взглянул на дядюшку. Помолчав, тот с трудом произнес: «В течение следующих дней мой приятель и его молодой спутник тратили те двадцать фунтов, которые были припасены нами на случай непредвиденных событий». «Почему?» - удивленно спросил я. «Потому что я провел это время в местной больнице» - хмуро отрезал дядюшка, а потом, посмотрев куда-то перед собой, добавил. – «У них не хватило бы наглости уехать без меня». А потом опять погрузился в долгое молчание. Сестра подождала еще чуть-чуть, а потом стала вытягивать вверх вторую ногу, проверяя, когда же, наконец, высохнет ее лак. А я быстро провел браузинг сайта театра, но ничего интересного на нем не нашел. Разве только вот что – среди актеров, игравших в нем в нынешнем сезоне, мне попалась фотография какого-то Джонатана Слингера, игравшего Макбета в шекспировском «Макбете» и Ленни в пьесе какого-то Пинтера, со слишком скучным названием «Возвращение  домой». Не могу точно судить, но мне показалось, что его фотография напоминала ту, что наш дядюшка увидел тогда в пабе – рыжие волосы, скрываемая кашне небольшая бородка, смеющийся, даже хитроватый взгляд. Бывают же такие совпадения. Я знаком подозвал сестру, и она, сделав недовольную мину, на одной ноге запрыгала ко мне. Ничего не говоря, чтобы не привлекать внимание дядюшки, я показал ей на экран. Она пробежалась по страничке глазами, хмыкнула, а потом вдруг пребольно завалилась мне на спину, чуть не свалив меня с кресла, и резко ткнула пальцем куда-то в левый угол экрана. При этом она потеряла равновесие и заерзала обеими ногами по ворсу ковра. Я отдернул ее палец, чтобы она не заляпала мне дисплей, и посмотрел в то место, которое вызвало в ней такую странную реакцию. В левом углу экрана, рядом со списком ролей, мелким шрифтом было указано, что Джонатан Слингер, к сожалению, временно не может появляться в роли Макбета и Ленни, так как вечером 29 августа особенно неудачным образом сломал руку, получив переломы сразу в двух местах. Театр приносил свои извинения, и обещал осведомить зрителей о состоянии господина Слингера, как только появится дополнительная информация по этому поводу. Я захлопнул экран. Мне сильно хотелось есть. Хорошо, что мама, наша спасительница, как раз стала созывать всех к ужину. Кроме того, что сестре пришлось переделывать свой педикюр – пожалуйста, не произносите при мне это слово – в чем, странное дело, она винила меня, а не свою медвежью неуклюжесть, в тот день больше ничего интересного не произошло.   

Санкт-Петербург, 5-8 сентября 2011.