Этот неприступный и нелогичный мир...

Представьте себе вселенную, которая не подчиняется законам Ньютона. Представьте, что гравитация действует не всегда, скорость света — величина переменная, а время течёт вспять для тех, кто смотрит на тебя с укором.

Это не научная фантастика. Это — наша реальность.

Я, Саша Игин, проживший самые светлые годы в прошлом веке, вдруг осознал: мы ошибались, когда думали, что мир познаваем. Мы строили академии, выводили формулы, запускали спутники. Мы верили, что если долго смотреть на звёзды, они откроют нам свои тайны. Но звёзды молчали. И люди — молчали. Или говорили на языке, который невозможно перевести без потери смысла.

Этот мир неприступен. И нелогичен.

Загадка приветик! — пишу я. И это приветствие — как сигнал в пустоту. Как радиоволна, посланная к далёкой цивилизации, которая не ждёт ответа. Потому что ответ уже известен. Он известен заранее, как уравнение, у которого нет решения в целых числах.

Я не люблю глупых женщин. И глупых мужчин тоже. Но что такое — «глупый»? В мире, где логика — роскошь, а рациональность — признак невротика, граница между умным и глупым стирается, как чернила под дождём. Глупость — это не недостаток интеллекта. Это неспособность видеть многомерность. Это попытка измерить трёхмерный объект линейкой.

Глупые люди — они как плоские существа из романа Эбботта «Флатландия». Они видят только сечение. Они не понимают, что у любви есть не только длина и ширина, но и глубина. И время. И ещё пять измерений, которые мы не способны даже вообразить.

Когда глупая девочка говорит: «Ты меня не любишь», она не врёт. Она произносит истину из своего двумерного мира. В её реальности любовь — это либо есть, либо нет. Ноль или единица. Бит. Но любовь — это не бит. Это кубит. Она одновременно есть и её нет. Она существует во всех возможных состояниях, пока мы не измерим её. А измерять — значит разрушить.

Исполняя роль жертвы, глупенькие девушки имеют свою выгоду. Это не моральная оценка. Это физический закон. Это закон сохранения энергии в замкнутой системе отношений. Если кто-то отдаёт нежность, кто-то должен её принимать. Если кто-то плачет, кто-то должен утешать. Это термодинамика. Это баланс.

«Ты меня не любишь», — говорят они, и в этот момент они создают чёрную дыру. Чёрную дыру вины, которая засасывает всё внимание, все слова, все попытки доказать обратное. И ты начинаешь вращаться вокруг этой сингулярности, как фотон, обречённый упасть за горизонт событий. Ты доказываешь, что любишь, а она слушает. Но она не слышит. Потому что её горизонт событий слишком мал. Информация не может покинуть её мир.

А оптимистки? Те просто щебечут, как птички. Они вызывают улыбку, но они тоже глупы. Просто по-другому. Их глупость — это шум. Белый шум, который заглушает сигнал. Они не требуют доказательств, но и не дают их. Они есть, и этого достаточно. Но и этого недостаточно.

Ты просто другая! — Какая? — Такая! — Оставайся такою, какая ты есть. — А большего мне не надо... Но и меньшего тоже.

Это диалог из мира, где слова потеряли свою весомость. Где «больше» и «меньше» измеряются не в килограммах или сантиметрах, а в единицах душевного тепла. А душевное тепло — это та же тёмная материя. Мы знаем, что она есть. Мы чувствуем её гравитационное влияние. Но мы не можем её увидеть. Мы не можем её потрогать. Мы можем только догадываться о её существовании по тому, как искривляется пространство вокруг нас.

«Вот Саша Игин — гад, эгоист». — «Да не говори». — «Кстати, это за ним замечалось». — «Обращала внимание?» — «Нет?»

Этот диалог — как наблюдение за звёздами через телескоп, у которого треснуло стекло. Ты видишь искажённое изображение, но ты не знаешь, что искажено: объект или прибор. Мы все — приборы с треснутыми линзами. Мы смотрим друг на друга и видим миражи.

Я превращаюсь в интимофоба. Я не боюсь прикосновений. Я боюсь того, что прикосновение — это вторжение. Это нарушение моей внутренней орбиты. В мире, где людей стало слишком много — не только количественно, но и качественно, — каждое прикосновение отнимает часть твоей энергии. Это как радиация. Безвредная в малых дозах, смертельная в больших.

В сознании для меня физическое прикосновение и растоптание внутреннего мира равнозначны. Это не метафора. Это опыт. Это результат наблюдений за тем, как люди входят в твою жизнь, оставляют в ней кратер и уходят, даже не оглянувшись. Они не злые. Они просто не знают, что такое — быть метеоритом. Они не знают своей массы.

Я готов убежать на край света от любых контактов. Это не только моя фобия. Это болезнь века. Времени, когда человека стало слишком много. Когда один человек реально начал мешать другому. Когда мы перестали быть звёздами в ночном небе и стали назойливыми мошками, бьющимися друг о друга в тесной комнате.

«Ох, как я от тебя устал. Тебя так много».

Эти слова — как формула. Они описывают состояние, которое можно назвать «критической плотностью населения». Когда гравитация начинает схлопывать всё внутрь. Когда воздух становится тяжёлым, а тишина — драгоценной. Когда ты хочешь спрятаться в суперпозицию, чтобы тебя не нашли. Чтобы тебя не измерили. Чтобы ты не коллапсировал в эту грубую, неприступную реальность.

Никакие объективные критерии при оценке этого мира не работают. Это аксиома. Это постулат, который я вывел, наблюдая за двадцатью семью разными девочками, каждая из которых была уникальной вселенной со своими законами физики. Они не подчинялись моей логике. Они подчинялись своей. И эта логика была для меня так же недоступна, как недоступна муравью теория относительности.

Мир быстро перемелет вас, если вы будете подходить к нему только рационально. Рациональность — это защита. Но защита, как известно, не всегда спасает от радиации. Иногда она лишь продлевает агонию. Иногда она превращает жизнь в вычисление, а вычисление — в бесконечный цикл ошибок.

Поэтому я пришёл к выводу, который мог бы назвать «Теоремой Игина»:

В неприступной и нелогичной вселенной единственный способ выжить — это быть немножко художником, немножко абсурдистом и парадоксалистом. Развивать интуицию. Учиться чувствовать. Потому что только при помощи нелогичных реакций можно переиграть этот неприступный и нелогичный мир.

Это не отступление. Это стратегия. Это способ создания собственной физики. Когда ты понимаешь, что законы Ньютона не работают, ты начинаешь придумывать свои. Ты становишься творцом локального пространства-времени, где гравитация заменяется иронией, а скорость света — скоростью принятия абсурда.

Нам ли, прожившим самые светлые годы своей жизни в прошлом веке, это объяснять…

Мы уже знаем. Мы уже видели, как рушатся империи, как меняются карты мира, как идеи, казавшиеся вечными, превращаются в прах. Мы знаем, что логика — это всего лишь инструмент, а мир — это не задача, которую нужно решить. Мир — это картина, которую нужно увидеть. Увидеть целиком, даже если она нарисована на неровной поверхности. Даже если краски текут. Даже если вместо холста — старая простыня, на которой кто-то уже набросал свои каракули.

Мы, сашечкины узелки, мы, связанные невидимыми нитями, знаем: выстоять в любви легче обнявшись. Но обняться — значит рискнуть. Значит войти в чужое поле тяготения. Значит принять нелогичность другого человека как данность, как закон, который нельзя оспорить, но можно прожить.

Этот мир неприступен. И нелогичен.

Но именно поэтому он прекрасен.

Потому что если бы он был логичным, он был бы предсказуемым. Если бы он был предсказуемым, он был бы скучным. Если бы он был скучным, зачем бы мы в нём жили?

Загадка, ты умненькая и красивенькая девочка. Ты не попала в мой список. Потому что ты — исключение. Ты — та самая флуктуация вакуума, которая порождает новую вселенную. Ты — нелогичность, которую я принимаю. Ты — приветствие, на которое я всё-таки жду ответа.

Даже если его не будет.

Даже если эхо моего сигнала вернётся ко мне через миллиард лет, когда все звёзды погаснут.

Я всё равно буду ждать.

Потому что в этом неприступном и нелогичном мире ждать — это единственное, что имеет смысл.

P.S. А ещё — рисовать. Писать. Выдумывать. Создавать свои законы. И никогда не верить, что мир можно взять рациональностью. Его можно только почувствовать. И только так — выстоять.