Глава I

Сцена первая. Шарманщик.

Коричневая шарманка, что принадлежала раньше бродяге, находящему в ней единственное свое утешение голодными и холодными ночами, явно сейчас находилась не в лучшей форме, да и не в лучшем месте. Капли холодного дождя заставляли гнить дерево, из которого она была сделана. Кайма и узоры, выполненные из металла, вид которого теперь уже не узнать, проржавели, поотпадывали и скорчились, исказив свой узор от прекрасного до угнетающего. Сейчас ей уе не звучать так, как она звучала когда-то, а принадлежать ей здесь и вовсе некому. Она выпала из тележки в кошмар, где едва не разбилась об сырой от кровавых капель кафель. В кромешной темноте, залитой непереносимым ароматом давно умерших животных, она едва-едва побрякивает. Рычажок, торчащий из прохудившегося её бока, раскручивает невидимая сила. Эта же сила исчезает, когда на инструмент попадает редкий луч света. Настолько редкий, что будь у шкатулки лицо, она верно бы выразила на нем искреннее недоумение. Но, какие бы надежды не взогрел луч в душе предмета, всё было напрасно. Это не солнце. Это фонарик. Фонарик, крепко зажатый в дрожащей от страха руке. Он направлен на поскрипывающую шкатулку, заставляя её оттопыренные металлические прутья, ранее из которых состояли узоры, танцевать тенями на стене позади неё. Чем сильнее дрожит рука, тем более страстным и неудержимым становится их танец.

Вдруг раздается грохот! Далекий, протяжный, будто эхо от лопаты, ударившейся в гроб на туманном кладбище, ранним осенним утром. Луч резко поднимается вверх, пытаясь уловить источник звука. Обиженная шкатулка начинает рыдать, своим истошным скрипом приглушая отдаленный гам, кажется, барабана. Он тоже попал сюда неизвестным путем и чем сильнее он стучал в себя, тем громче рыдала шарманка, заставляя воздух вокруг сжиматься, такими пронзительными были её стенанья. Барабан стучит громче, шкатулка скрипит и рыдает ещё сильнее, и так до бесконечности, замкнутым кругом они пытаются перекричать друг друга, чтобы привлечь на себя внимание лучика света, тем самым выполняя свою мерзкую задачу. Своим шумом они привлекают хозяина этого места.

Через секунлу фонарик падает, разбиваясь об пол, и музыка стихает.
 
Сцена вторая. Потерянный артист.

Черная земля, усеянная потушенными кострами. Они шипят и дым, взвивающийся к небу от них, приятен на вкус, как утренний гной из мазоли на пяте ребёнка. Вокруг костров разбитые шатры - обгоревшие, полуопавшие и невзрачные. Кажется, цирком владел человек, чье чувство юмора наверняка вызывало сомнения у здравомыслящих людей. И это правильно, ведь то был цикр уродов, а уроды, выступающие в нем, однажды испугали своего хозяина так, что тот обезумел бесповортно. Однажды ночью он взялся за плеть и кинжал, чтобы отомстить своим обидчикам, пожравшим всю собачью кашу, за то, что те оставили его тем самым без обеда. Он вышел из своего вагончика, разрисованного бесенятами, и отправился по шатрам, возомнив себя ангелом правосудия. Безногой Кэт он отрезал две груди, подвесив её в петле кнута над потолком. Третья осталась обливаться кровью соседок. Джимми Кувырок, славящийся своей страстью к кувыркам, получил возможность кувыркнуться с длинной и крутой лестницы. Он радовался, когда его ребра, ломаясь, врезались в легкие и сердце. Почти все умерли в ту ночь, но грохот разбудил лишь одного. Алонсо Ксилофон, профессионально поющий и играющий на понятно каком инструменте, убежал в лес у лагеря. Директор цирка поджег себя, когда лёг спать в костер. Когда Алон вернулся, с неба капал дождь, помогая обугленному телу и кострам потухнуть.

Сейчас он сидит в самом центре лагеря. Его кривые пальцы, по три на каждой руке, старательно пытаются удержать палочки, которыми он так усердно, сквозь крокодильи слезы, сутчит по инструменту. Его обрезанный язык и продранная огнем глотка пытаются сложить воедино будоражащие разум стоны, которые он, что очевидно, считает пением. Из сени деревьев выходит лесник, держащий в одной руке ружье, а в другой факел. Он смотрит на уродца, стучащего палочкой по оголенным ребрам своего торса. Ему это не нравится.

Цирк уродов прекратил существовать в тот самый миг, когда раздался выстрел.
 
Сцена третья. Детское пюре.

Заботливые руки черной матери, едва оторванный от груди ребёнок которой сидит в соседней комнате, тащат тело в яму. Яма с удовольствием поглощает его. Там, на дне её пищеварительного тракта, гремит железо. Мертвый мужчина, ломая конечности, скатывается по крутому тоннелю, покрытому кусками плоти, волос и обрывками одежды. Грохот усиливается. Это, кажется, шумят какие-то механизмы, вращающие шестерни, ожидающие труп внизу. Да, так и есть. Мертвец сваливается в узкое, словно игольное ушко, пространство между ними, попадая в настоящую мясорубку. Шестерни вращаются, перемалывая плоть, кости и сухожилия. Тело не пролезет между ними, пока не будет измельчено в однородную кашу. Шестерни подбрасывают его вверх, а потом оно вновь скатывается вниз, оставляя свою кровь на их зубьях. Спустя длительный промежуток времени шестерни замолкают, удостоверившись в том, что от человека осталось лишь детское пюре.

Через час зловонная масса стекает вниз, наполняя гигантское корыто, в центре которого трубный слив. Жижа течет в него, в итоге оказываясь в детской бутылке с соской.

- Смотри, что мамочка принесла тебе, Стиви! Ути-пути, кушай наздоровье! - черная мать сует плачущему ребёнку соску в рот. Тот, восторженно улыбаясь, приступает к долгожданному обеду.

Забота о любимых людях бывает самой разной.

Сцена четвертая. Секрет.

В надежде на светлое будущее, пара ног усердно стучит о камень гниющими стопами, оставляя на серой поверхности кусочки своей плоти и кожи. Ступни беспощадно липнут, причиняя ужасную боль. Это тьма взбунтовалась, ожила, как в том страшном сне, и теперь наяву преследует свою жертву. Нужно бежать к свету, как и в том страшном сне. Нужно бежать, бежать, бежать, слоями растрачивая стопы на драгоценные шаги. Но думать и просчитывать всё некогда - тьма идет по пятам. Коридор кончается огромным залом, в конце которого дверь. Из трещин в потолке струями бьёт свет, заливая пространство темной залы. Тьма останавливается у порога, а ступни чудесным образом заживают. Не имея иного выбора, пара ног медленно приближается к двери, чтобы закончить кошмар, освободив из заточенья здешний свет. Подушечки пальцев касаются врат, они отпираются и убивают своего спасителя.

Что ж, иногда понятия "добро" и "зло" меняются местами, чтобы поразвлечь друг друга.