Глава I. Будущее

Старое светило, усталое и омраченное, пробивается лучами сквозь цельное полотно облаков. Облака, будто лист бумаги, прислоненный к квадратной лампе, закрывают собой багровые лучи звезды, делая их ещё мрачнее, чем они и без того есть. Здесь нет яркого солнца, по утрам ласкающего певчих птиц. Его лучи не согревают и не заставляют сверкать капли росы, свисающие с травинок. Здесь, проползая в высокой траве, змея не найдет себе небольшого камня, нагретого теплом солнца, чтобы, взобравшись на него, понежиться на нём. Это солнце холодное, а сияние его черно-красное, словно кровоточащая язва на коже больного Чумой, и такое же осязаемое, будто это не свет вовсе, а вязкая масса, льющаяся на тебя с небес. Светило не просто так стало таким, ведь наблюдая за злом, предательством, муками и ненавистью, медленно сам становишься таким, как те, от кого исходит эта грязь. Начинаешь реагировать на вызывающее раздражение куда более вяло, чем раньше, и раздражающее, пугающее и вызывающее отвращение, становится нормальным, как нормальным является разгребание навоза для фермера, потерявшего всякое рвение к чему-то более чистому и красивому, чем этот самый навоз.  Теперь лучи этой звезды не дарят жизнь, но отнимают её так, как делает это неизвестная болезнь, медленно убивающая тело человека год за годом. Медленно и мучительно. И всё же, сколь плотны бы не были облака, вобравшие в себя пепел и зловонные испарения гниющей земли, некоторая часть света этого "солнца" дотягивается до поверхности земли, на которую оно смотрит, пытаясь разглядеть её изуродованные очертания через завесу туч. Там, на земле, если так можно назвать мерзкую субстанцию, пропитанную перегноем и кровью, всё усеяно смертью и страданиями. Среди жижы, состоящей из гноя, грязи, крови и непонятно чьих останков, лежат различные остатки тел, разбросанные так, будто это отруби на мясобойне, но отруби не те, из которых можно извлечь пользу, а те отруби, что остались от больных животных, и их даже нищим не подать, ведь те помрут за так. Никому ненужные, они усеяли собой почти всё вокруг. То и дело встречаются ноги, руки, туловища или их половинки, а иногда и вовсе трети с четвертями. Однако, отчего-то редко можно запнуться об голову, отделенную от тела. Они почти всегда на месте, если иного не пожелала судьба, но от этого только больнее: лики мертвых настолько ужасны, что приснись они кому-либо во сне, могли бы забрать с собой душу бедняги, коему они приснились, на тот свет вместе с уходящим сном. Щеки зачастую выгрызаны или выклеваны. Настолько всё вульгарно изуродовано, что никто не будет в силах разобрать, что на самом деле с ними произошло. Опытный эксперт присядет на одно колено у тела, снимет свои склеенные пластырем очки, проведёт пальцами по закрытым векам и вздохнет - ему, даже ему, не разобрать, что же произошло с беднягами. Волос на головах их нет, вся кожа с черепов начисто содрана, и плоть, всё так же, то ли обглодана, то ли обклевана. Но, право дело, пора и честь знать. Мало кому понравится так долго обсуждать тела, раскиданные здесь повсюду. Стоит лишь ещё упомянуть, что самые свежие из них, источают сок, в состав которого лучше не заглядывать. Эта мерзкая жидкая масса течет по маленьким руслам некогда текущих здесь ручьев, ныне высохших и почивших в мертвой земле. Ручьи эти, несущие в себе остатки того, что ещё недавно было живым и прекрасным, а может и не очень, текут в самые разные стороны, но, к их сожалению, нигде нет широкого потока, что очистил бы их от скверны, и кругом лишь такие же потоки грязной жидкости, сливающиеся в ручьи покрупнее, а позже вновь расходящиеся в разных направлениях. Один из таких потоков ведёт к корням единственного дерева, растущего здесь.

Его корни, их можно сравнить лишь с костлявыми пальцами нищего или раба, что оказался обречен голыми руками рыть мокрую землю, жадно врезаются в почву, пытаясь высосать из неё хоть немного живительной влаги, которая могла бы возродить его в прежней красоте. Они рвутся глубже и глубже, но не понимают, что мир, в котором они существуют, прогнил не только на поверхности, но и внутри. Подобно тому, как вода разъедает кубик сахара, эта смрадная жижа поглотила иземлю, не оставив шанса величественному растению. Дерево гибнет, стенает и плачет, скрипя своими серыми ветвями, более тонкии ответвления которых скорее похожи на скрюченные от боли фаланги пальцев. Этот исполин умеет помнить, и помнит он лишь светлое прошлое, картины которого, при сравнении с нынешним, убивают в нем всякую надежду на возвращение к былым временам. Его кора, сейчас напоминающая кожу человека, безвозвратно слезающую под действием кислоты или огня, почти полностью отделилась от ствола. Лишь у корней она, вскормленная насильно убитыми телами, слабо держится на нём. Какая бы птица осмелилась вить на этом уродце гнёзда? Наяву - никакая, но здесь... Здесь его ветви усеяны черными воронами. Птицы эти полностью соответствуют окружающей их обстановке. Они больны и это видно по ним с первого взгляда, ведь любой догадается, что птица, чьи перья растрепаны так, будто по бедняге проехала машина, явно нездорова, либо носит в себе каку-нибудь заразу. Бородки их перьев разорваны и растрепаны. Более того, они почти целиком испачканы в грязи и крови, а это говорит о том, что им наверняка приходится питаться падалью, или, что более вероятно, падаль оставлять. Судя по их взглядам, им это не очень-то претит. О, эти взгляды. Маленькие черные бусинки смотрят столь пронзительно, что если бы это были глаза человека, то понимающий мог бы кивнуть, уверившись в том, что смотрящий на него повидал столько ужасов жизни, столько смерти и страданий, что и сам бы не пожелал этого никому. Однако перед нами птицы, а не люди, и чужие страдания лишь пробудили в них жажду крови, сравнимую с той, которую испытывают бойцовские псы, едва испробовавшие вкус крови. Человечьей или животной, неважно, одно только твердо ясно: их уже не остановить. Не остановить и этих птиц, и когда они слышат крик ужаса живого существа, по чистой случайности оказавшегося здесь живым и даже способным вопить от испытываемой боли, они срываются с дерева, оставляя своими скрюченными когтями мелкие порезы там, где миг назад сидели, и молнией мчатся туда, откуда исходил вопль. И вот, где-то вдалеке, неслышный для человеческого уха, но различимый для звериного, раздается протяжный стон. Из общей свалки мяса и костей поднимается рука, пытаясь, видимо, дотянуться до самого неба, раз так жадно тянется вверх, хватая пальцами невесомый воздух. Черные бусинки-глаза, вместе с оперёнными головами, в тот же миг поворачиваются туда, к торчащей из кучи руке, а после, не раздумывая, вороны расправляют крылья и летят к месту, где так безобразно была нарушена тишина. Когда крик затихает, окрашенный в тона бурлящей в глотке крови, слышен юный, безумный смех. Будто какая-то девочка, находящаяся не в самых лучших отношениях с головой, так мрачно и громко смеётся, что от того, чтобы назвать этот возглас ужасным, его отделяет лишь один факт - этот возглас взаправду принадлежит юной особе.

Босая нога её пытается нащупать свободное пространство среди тел и острых костей, заточенных случайными переломами, чтобы ступить на землю, не порезав кожу и не причинив себе боли. Зачастую этого ей не удается и, недовольно скалясь, она просто распинывает останки в разные стороны, и, настырно, словно обиженный ребенок пытается отстоять свою точку зрения, пусть и не верную, продолжает пробираться к дереву. Её тонкие ноги, из-за пинков и ненадежной почвы под ними, по колено в грязи и крови, и местами непонятно, её это кровь или чья-то ещё, ведь не всегда удается избежать порезов и ран, пробираясь через эти горы тел. То и дело подрагивая, она всё же нащупывает место, на которое может надежно встать,  и выпрямившись, замирает. Её лицо то и дело посещает умиротворенная улыбка, но смешанные эмоции, которые испытывает её душа, словно душа безумца, заставляют с некоторой периодичностью менять улыбку на оскал, либо другое выражение лица, иногда столь непонятное и непередаваемое, что оно пугает сильнее, чем может напугать любой из ночных кошмаров. Так она и стоит на твердой земле, сжимая пальцы ног, через которые при этом сочатся те самые жидкости, что заполняют ручьи, текущие к корням дерева и в другие места этого пропащего мира. Руки девушки сжаты в замок у самого сердца, это делает её похожей на мать, что отправляет подросшее дитя куда-то далеко, в светлое будущее, и, еле сдерживая слезы, всё же решается разомкнуть ладони, чтобы помахать чаду или послать ему воздушный поцелуй. И она машет, машет своим воронам, а они, увидев это, стремятся доклевать последние кусочки плоти и вернуться на дерево, принадлежащее ей так же, как и они сами. Пока они летят, их мать продолжает свой путь к скрюченному растению, в итоге всё же опережая своих "деток". Там, за ним, есть небольшой овраг. Он похож на те небольшие обрывы у берегов рек, образовшиеся в результате небольших оползней, когда часть земли отделяется от основной массы и неизбежно падает в бурлящую реку, оставляя после себя крутой уступ. Хозяйка воронов подходит к его краю, встает на колени и чуть наклоняется вниз, чтобы увидеть тех, кто там лежит, даже не думая превращаться в отвратительную гниющую массу. Так она и замирает, склоняясь над оврагом.

Всё это место, вместе с его ужасами и обреченностью, это не наш мир, в котором мы привыкли существовать, но мир, неразрывно с ним контактирующий. Это место, где живут наши сны, и пусть оно и изменилось до неузнаваемости за последнее время, оно остается тем, чем было и раньше. Души людей до сих пор приходят сюда, когда их тела устают, обрекая себя на гибель. Просыпаясь, люди сходят с ума, ведь тело без души не может продолжать жить в гармонии с разумом. Но ведь мы не сходим с ума, просыпаясь ранним утром. Мы не лишаемся рассудка и не совершаем необдуманные поступки, обусловенные именно нашим безумием, а не капризами и порывами эмоций, ведь так? Верно, так и есть, но это так лишь потому, что описал я будущее Мира Снов, а не его прошлое. Светлое и беспечное, полное чудес и людских душ, Пришедших сюда, чтобы видеть то, что наяву увидеть им не суждено.