С надеждой на новые встречи

      У Валентина Григорьевича Распутина интервал между днём рождения и днём смерти — всего один день. Дата рождения — 15 марта 1937 года. Дата смерти — 14 марта 2015 года.

  Отпуск 2013 года обещал быть насыщенным и интересным. Первым пунктом назначения был Иркутск. Мой муж окончил Иркутское военное авиатехническое училище (ИВАТУ, как тогда его называли) ровно 40 лет тому назад, и они с однокурсниками запланировали встречу по поводу этого юбилея.
Приземляясь в аэропорту Иркутска, я испытала внезапно подступившее чувство волнения. Но оно улетучилось тотчас же, как нас окликнули встречающие: друг мужа Виктор и его жена Татьяна. С Виктором я уже была знакома, а вот Татьяну видела впервые. Как оказалось, это добрейшей души человек и очень гостеприимная хозяйка. Конечно, они настояли на том, чтобы мы задержались в городе ещё хотя бы на сутки, так как в их планы входило посещение дачи с соответствующим отдыхом и шашлыками. Дачный посёлок находился в живописном месте «Зелёный мыс» в 28 километрах от Иркутска по Байкальскому тракту, на берегу залива, откуда рукой подать до Байкала. Неописуемая красота тех мест нас захватила настолько, что все сомнения по поводу задержки улетучились сами собой.
За вечерним чаем у самовара Виктор как бы между прочим сказал, что недалеко от них находится дача писателя Распутина. Да, того самого Валентина Григорьевича Распутина, книги которого известны не только каждому русскому человеку, но и ценителям литературы всего мира. В нашей семье имя Распутина всегда было культовым, оно занимало особое место в моём сердце. Живя уже на ярославской земле, я часто с гордостью произносила, что родом я оттуда же, откуда и Распутин.
Вдруг я каким-то внутренним чутьём почувствовала, что в моей жизни должно произойти важное событие, к которому вела меня судьба.
— Завтра идём к даче Распутина, — твёрдо сказала я.
Все предположения друзей о том, что его может там не быть или что он многим отказывает во встрече по причине плохого самочувствия, я даже не воспринимала. Я просто хотела там побывать, почувствовать ту ауру, которая питает этого великого Человека. Для меня Валентин Григорьевич Распутин — это нравственность, совесть, настоящая глыба не только отечественной, но и мировой литературы. Я не могла упустить Богом данный мне шанс.
И вот мы идём в дачный посёлок «Южный» (территория бывших обкомовских дач). Высокие каменные заборы скрывают огромные особняки. Шлагбаум, оставшийся от прежних времён, магазин, в котором можно купить всё самое необходимое (как пошутил Виктор: «вино, хлеб, сигареты и мороженое»). Теперь вход на территорию этого посёлка был свободным, хотя по всему было видно, что люд в особняках живёт особый. Идём дальше и выходим на улицу из небольших дачных домиков с низкими заборами из штакетника. Но какая красота вокруг! До берега залива — несколько десятков метров, а противоположный берег упирается в горный распадок, покрытый соснами, которые в прямом смысле подпирают небо.
Подходим к калитке, за которой в густой зелени прячется небольшой дачный домик.
— Виктор, ты не ошибся? — спрашиваю я, глядя на более чем скромное жилище и невысокий, мне по пояс, штакетник.
— Не должен. Кажется, на даче кто-то есть, — указал Виктор на автомобиль, прятавшийся в тени раскидистой ели под окном.
— Тогда я пошла, — с этими словами я открыла калитку и ступила на дорожку, которая вела к дому.
Огромная ель скрывала ещё один небольшой флигель. Возможно, это была кухня, где готовили еду, или домик для охраны — эти мысли мгновенно пронеслись в голове. В эту минуту дверь основного дома открылась, на крылечко вышел немолодой человек и направился ко мне. Я остановилась и оглянулась: Виктор кивком головы подтвердил, что это Он.
С трудом справляясь с волнением и почти не слыша собственного голоса, я проговорила:
— Валентин Григорьевич Распутин?..
— Да, это я.
— Здравствуйте, — протянула я руку для приветствия.
— Здравствуйте, — Валентин Григорьевич крепко пожал мне ладонь. — Вы кто?
Вся речь, которую я старательно заготовляла ночью, улетучилась в одно мгновение. Боясь, что меня сейчас попросят уйти, я сбивчиво начала говорить о том, что даже мечтать не могла об этой встрече, что никогда бы не простила себе упущенную возможность, что мы с ним практически земляки и что я — давняя поклонница его великого таланта…
Вдруг Валентин Григорьевич улыбнулся и просто, спокойно сказал:
— Пройдёмте в дом.
Дом действительно был небольшой. Из коридора-прихожей мы вошли в комнату — тоже совсем маленькую, не более двенадцати квадратных метров. У окна стоял стол и пара стульев, справа — диван, слева по всей стене тянулся стеллаж с книгами. Мне предложили сесть. Я опустилась на стул у стола, и мой взгляд привлёк камин, который, видимо, топили накануне вечером: рядом ещё лежали оставшиеся поленья дров.
— Извините, я не ждал гостей, — какие-то оправдательные нотки прозвучали в голосе этого великого человека, до которого я теперь могла просто дотянуться рукой.
Волнение постепенно покидало меня. Я снова извинилась за внезапный визит, поздравила писателя с высокой государственной наградой, которую он получил накануне и о которой сообщали в СМИ. Конечно, выразила глубокие соболезнования по поводу кончины его жены. Затем снова отвечала на вопросы: кто я, чем занимаюсь, как оказалась в Иркутске и, главное, на этой даче. Узнав, что я обучаю школьников вдали отсюда красоте английского языка, Валентин Григорьевич, как мне показалось, тепло улыбнулся, но скромно умолчал о том, что его собственный сын — тоже преподаватель английского. Тему школы он поддержал охотно. Мы говорили об умирающих деревнях, о брошенных государством людях и о многом другом, о чём я теперь с трудом вспоминаю в деталях.
Наше общение длилось чуть более часа, а впечатлений и эмоций от этой встречи осталось на всю жизнь.
— Я подарю вам книги, — сказал писатель, доставая с полки коробку.
Это было собрание сочинений в четырёх томах, изданное к 75-летнему юбилею писателя. Валентин Григорьевич попросил произнести по буквам мою фамилию. Подписывал он тома не торопясь, затем помедлил несколько секунд, словно обдумывая что-то, и дописал: «с надеждой на новые встречи».
— Очень тяжёлые книги. Как вы их довезёте? — улыбнулся Валентин Григорьевич.
— Это не проблема, я все лишние вещи выложу, а книги довезу, — так же с улыбкой ответила я.
— А до дачи как понесёте?
— Так у калитки меня ждёт муж с другом, они и донесут.
— А как мужа зовут?
Валентин Григорьевич снова взял ручку и рядом со словами «Светлане Комогорцевой» размашисто дописал: «и Юрию».
Я взяла заветную коробку с книгами, поблагодарила писателя за оказанное мне драгоценное внимание и пожелала ему творческих успехов и, главное, крепкого здоровья, ведь, несмотря ни на что, жизнь продолжается.
Валентин Григорьевич грустно посмотрел на меня и тихо произнес, знала бы я, как невыносимо трудно хоронить собственных детей... Ведь его дочь погибла несколько лет тому назад в страшной иркутской авиакатастрофе, и о каком здоровье теперь можно говорить.
— Я знаю, что такое терять детей. У меня погиб сын, когда ему исполнилось тридцать один, — чуть слышно проговорила я.
Валентин Григорьевич обнял меня, и с минуту мы стояли молча. Боль мертвой хваткой подступила к горлу, сжала так, что стало трудно дышать. Мне показалось, что такое состояние в тот миг было у нас обоих. От этих воспоминаний сжимается сердце и подступают слезы. В этот момент между мной и Валентином Григорьевичем мгновенно исчезли любые барьеры, разделяющие знаменитого писателя и обычного читателя, классика и случайного гостя. Остались две израненные души, объединённые самым страшным, невыносимым человеческим горем — потерей собственных детей.
То, что мы разделили эту боль друг с другом в его скромном дачном домике, и то, как этот великий, мужественный человек обнял меня и беззвучно плакал вместе со мной, — стало моментом высочайшего духовного единения. Сын — офицер, погибший в расцвете лет, и дочь — музыкант, чья жизнь оборвалась в небе над Иркутском... Валентин Григорьевич, который всю свою жизнь писал о народной доле, совести и страдании, в эти минуты сам стал земным воплощением этой великой и скорбной народной души.
Эти несколько минут молчаливых слез и объятий весили больше, чем тысячи прочитанных лекций или написанных книг. Я аккуратно смахнула подступившие слёзы.
— Кто он был? — тихо спросил писатель.
— Офицер, — едва выдавила я из себя.
Валентин Григорьевич как-то внутренне встрепенулся:
— Что это я, не мужчина, что ли? Дайте мне книги, я сам донесу их до калитки!
У ворот я представила писателю своих мужчин, терпеливо ожидавших меня, как и полагается настоящим офицерам. Последовало несколько взаимных вопросов и ответов о службе, короткая фотосессия на память, и мы стали прощаться с этим великим Человеком. Мужчины по-военному крепко пожали друг другу руки. Протянула ладонь и я. Но Валентин Григорьевич вместо рукопожатия вдруг снова крепко обнял меня, как самого близкого, родного и дорогого ему человека. Муж успел сделать бесценный снимок этого трогательного момента.
   Мы покидали дачу, и у каждого на душе было свое, сокровенное. Я оглянулась: Валентин Григорьевич все так же одиноко стоял у калитки в лучах заливавшего поселок полуденного солнца и тихо махал нам рукой на прощание.
В руках я бережно сжимала тяжелую коробку с четырехтомником. Писатель искренне переживал, как я довезу эту ношу. Но теперь, возвращаясь назад, я почти не чувствовала ее физического веса. Настоящую, свинцовую тяжесть имела та глухая, разделенная на двоих родительская боль, которую мы только что разделили в маленькой комнате у камина.
По дороге я смотрела на глухие высокие заборы и помпезные трехэтажные особняки, но они казались мне совершенно чужими, искусственными. Какое до них дело, если за этими холодными стенами люди лишь прячутся от мира и друг от друга? А здесь, открытый солнцу и ветру, жил человек — дыша в унисон с сибирской природой, принимая чужую беду как свою собственную. Эта пронзительная встреча навсегда оставила во мне щемящее и ясное чувство: истинное величие не требует заборов. Оно рождается там, где душа остается живой, чуткой и доступной людям.




                Ярославль – Иркутск, июль, 2013 год.

 На фото - В.Г. Распутин с книгами для меня и я.