Последний. Часть 3

         




         
 
         Про такую экскурсию вспоминать, прямо скажу, не много наулыбаешься. То в телевизоре, под семечки да карамельки, за не собою, а кем-нибудь наблюдать любопытно: ишь, как у людей случается. На деле, гадство это редкой паршивости. Без адреса остался, без дорожного пайка, зато багаж за плечами – кому другому, не приведи господи. Мало что драка, с тяжкими телесными, так ведь и мокрое убийство. То-то ж не терпелось рвануть без оглядки в прежёлтые дали, во сколько ног моих хватит. Одна единственная маячила надежда – если суждено заново в чужие руки угодить, пускай бы тогда в руки добрые, к милости с участием способные. О том, вдруг боевики сцапают, и вообразить было жутко; сей момент порешат. Ей-богу, беззаботной малышне позавидовал. Играй себе на кукареку в жмурки-догонялки, а уморился, мамка ласковая вихры потреплет, молочком с блинами отпотчует. Вырастают потом такие вот.
         Скользнул я за ворота, экономно трусцою припустил; в воронежском эдак направлении. На погрешность оставил что-то градусов двадцать. Темп держу дисциплинированный, около среднего темп, с контролем дыхания. Я и в юные времена, бывало, без труда самые долгие марши осиливал; на спор в Бадяны за два часа бегал. До Бадян у нас двадцать пять километров, цех маслобойный там. Правда что дорога сравнительно глаже и сопутствующая обстановка спокойнее. Теперь, само собой, дело иного рода. Шкурный вопрос. Оттого и осторожничаю втройне, в ущерб быстроте передвижения.   
         Вперёд по курсу пространство сканирую и на затылке запасной глаз включил, для заднего обзора. Чуть где малейший намёк, – кобыла вдали захохочет, либо птица перелётная набросит тень, – в почву падаю, забуриваюсь. Одно ухо на улицу торчит. Отлежусь, снова дальше наяриваю. В комариное болото зарулил, шалопут.      
         С болотом совладать не трудно, а можно: палка требуется и сетчатый подклад от адидасных штанов. Выдрал подклад, башню навроде паранджи обернул и хорошо тут же. Видеть видно, но от укусов надёжная гарантия. Заодно в шаге довольно атмосфернее и шире образуется. Со стоялой водой промахнуться опасно. Сглотнёшь бактерию или, того хуже, личинку, готовься сразу; месяц тебе дристать без передышки. Лишь бы не холера малярийная, тьфу-тьфу. Тогда ровно три дня. С удовольствием перед командировкой слушаю медицину; объявлено, прививка – всегда я первый у доктора. Колите.       

         Не скупа здешняя погода на тёплые деньки, ох не скупа. От солнечного нагрева больно смотреть делается. Водишь по сторонам, одурелый, красными фарами, пылью запорошенными, а в голове звон звенит от пустоты. Тут вам и слышится разное, какое в сладком сне только и услышишь. «Ты, Кавун, неспешно шагай, пожалей ножки свои натруженные. Дойдёшь вон до тех взгорков, а за ними зелено – девушки в венках привечают, стрекозки кружат, на плечи садятся… Водицы студёной в избытке». Красивый голос мне эти нежности шептал: женщины-шатенки двадцати семи лет.   
         Отогнал я морок, правее принял. Взгорки те враньё с обманом, в мозгах горячим киселём они писаны. И голос известно нам чей – Верочкин голос, сестрички из медчасти. Была два раза такая девушка. За Серёжу полгода как выскочила, за Бузыкина, на сверхсрочное его счастье. Совет молодым и любовь. А ведь таки завалится тихим вечерком в гости Кавун. Из-за три-девять земель, как снег на голову – да не сам, не один: с чучмечкой волоокой, в шёлковых шароварах мела белее.    
         Под ту фантазию и забулькало в спину, залязгало. Птахи немедленным делом возбудились, гомон единогласный учинили, переполох в воздухе. Напророчила Верочка про стрекозы-то, а может примета дурная сработала. Едва успел к ландшафту прижаться – всё, вот они уже, рядом. Догнали, железные. Психотропный заряд экстренно в небо послал: нету меня, ошибочка. Бревно это. Слабым вышел мой сигнал, вроде пшика стыдливого; с каких-то калорий мощность возьмётся. В пот истратилась она вся. Две машины флангами вперёд унеслись, а средняя над зависла, нехотя как бы. Взметелила песок, выдула из-за пазухи обрывки надежды.      
         Алуэт у стрекоз фамилия. Пилот, стрелок-радист, пять людей десанта и спаренный пулемёт под калашный патрон. Пушка, как водится, скорострельная. Верите, до интимного чувства проняло, до потрошков до самых. Голову кверху вскинул; дай, думаю, загляну на прощанье в глаза рогатому. Какого они там сегодня калибра. А ну пускай в грудь бьют, раз такой оборот. Улыбнулся бес, спрятал клыки. Сбоку примостился и вихри свои враждебные утихомирил.
         Смотрю я на стрекозу на Верочкину будто посторонними глазами, как на кино про залётных планетян, и мысли мои пляшут, блаженному под стать: эко же, братцы, смешно, сейчас живородить начнёт. Ополоумел временно; надолго ли, один господь бог ведает. Чешуйка, в самом деле, гляжу, оттопырилась – выпало их трое, с неба уполномоченных. Молодцы что надо: свят-свят. У каждого по растению на каске, хабэ малоношеное и всё, что по описи прилагается, наизготовку. Двое с колена целят, третий потихоньку ко мне пробует, приставным шажком. На отчаянную близость решается. Миста Кэвэн? Эйшен да шмэйшен, вот да уот… – и всё с тревогой душевной, с оглядкою. Аккуратничает, непременного подвоха ждёт; наболтали, небось, про упыря молодому парнишке.      
         Встал я, пыль с живота отряхнул, руки протягиваю законопослушно. Можете, мол, не настаивать: не слепой, вижу субъективные обстоятельства. И чья взяла, тоже вижу. Так что пакуйте без опаски: ес, Кавун я. Самый тот. Надо ж, давно винтолётом не катали. Под микитки они меня, и в утробу стрекозью.    
         А салон просто замечательный у насекомого. Иномарку если кто-то водит, – фольксваген или, скажем, опелёк типа кадета, – точно подивился б. Алуэтово нутро не в пример богаче. Французы делали, здорово они навострились в удобствах. Сиденья – кожа рыжей масти, панель с джойстиками бархоткой насиликонены любовно. Общий блеск, шумоизоляция и еловая, под холодок, пахучка. В цивилизованном мире, словом, побывал.      
         Летим с достоинством, не спеша, как тузы; зависть одна и со стороны заглядение. От побоев до поры воздерживаются, банку колы сунули в гостинец. Ну, клинок, само собой, отняли при досмотре. Да не жалко говна-то, пусть берут. Хотел анекдотом на радостях позабавить ребят; вовремя не припомнил, как тёща по-американски будет. И ладно, думаю, так сойдёт. Снижаться начали как раз. Задрала машина хвост, под собою оглядеться чтобы – нижняя панорама на ладони открылась: мать моя Агата Павловна, что ни день, то новости – дак это мы буквально к воротам вчерашнего учреждения спускаемся. Затрепетал я весь, словно невеста нецелованная. Язык отняло.    
         Старший по машине наземь спрыгнул, мигнул мне приятельски и вразвалочку к хитрой гостинице подгребает. Там уж на крыльцо высыпало миру, все лыбятся белозубо, прямо яички пасхальные в лукошке. Наш-то не промах, погрозил пальцем строго. Неча попусту скалиться, не Киркоров, дескать, прибыли; ну-ка, султана вашего сюда бегом. И вообще – где, мол, хлеб-соль, лоботрясы, поляна где. Отловили, понимаете, им таракана, и нате. Эх, да кабы сделаться мне на ту минуту букашкою неприметной, высшего счастья желать бы не смел.   
         Видим, тут как тут и заглавный усач – ага, драсьте, вот он я. Привезли уже? Быстро, быстро. Очень рад; теперь загодя основательно помучим, прежде чем дух испустит, бандюган. Большой, что называется, человеческий рахмат. Ну и начальству поклон – сейчас ребята мешок кокосов в кабину закинут, на доброе здоровьице. 
         Я шею вытянул, по губам ихним судьбу себе читаю; сколько вдохов с выдохами отмерят. Те, кто подле меня сидят бойцы – лица пуленепробиваемые, элитная, вишь ты, косточка. Через такое выражение попробуй опознай, что к чему. Не им, могучим, на живодёрню топать. 
         Гляжу, отчего-то затягивается чрезвычайной важности беседа. И всё более на резкие ноты переходит. Шейх приплясывает, пальцы гнёт: моя земля, господа военные. Имею основание заполучить лазутчика на мельхиоровом блюде. Он же, представьте, вчера у нас наилучшего ефрейтора угробил. Испросился на оправку, а сам, сука, в два счёта удава тайком соорудил. Нелюдь, зуб даю. Дороже сына мне мальчик был. Ко всему, по клозету  дополнительная графа издержек.
         Сержант американский знай себе ухмыляется: минуточку, товарищ. Охолонь чутка, стыц-пырдыц. Я своё слово до сих пор пока что молчал. А усатый нашего поновой перебивает: нет уж, обещали, вот и извольте его сюда передать. И не мурыжьте, битте. Человек вы небольшой, служивый; исполнили заказ, остальное моего ума забота. Вконец разозлил командира отряда. 
         Парень челюсть выпятил – ты перед кем пургу метёшь, суслик. Щёки, бляха, на кого пузыришь, ползунок ты барханный. Мы здесь сами решаем. Вон зенки лучше протри: «земля-воздух» с-под брюха никуда не делась. Шарахнем, и перья вразлёт от твоей богадельни. Ишь чего прилюдно болтает: человек небольшой… А в ведомость запишем, радикального исламского подпольщика отработали планово. Есть у нас, пожалуй, собственные виды на рашен-ниндзя, на миста Кэвэна.   
         Ну, может и не такой разговор меж ними там состоялся, если до последней буквы. Только сбавил заметно обороты нефтяной магнат. Расцвёл, глазки рахат-лукумом припудрил; а вот не пропьёшь национальную хитрость на кумысе-то. Да-да-да, – раком пятится, – статусы попутал, точно вы отметили – не по клюву кусок. Так что, кхы-кхы, летите, голуби, летите. На Алуэт на наш пастью щёлкнул, простынёй-крылом благочинно вослед помахал. Выдохнул я сиюминутное облегчение, да рано, знать, выдохнул.
         Совсем через недолго оно выяснилось, под что меня отобрали воздушные силы у местного авторитета. И на какую новую паскудную историю отрядили.   


                * * *

         Всё равно я ребятам остался благодарный. За то единственное, что кончилось моё одиночество. И песок тоже кончился. В штабе подноготную как на духу вывалил, с открытым сердцем; и про лесной диплом, и про бадяновский маслопромысел. Вертолётный состав тепло похвалил, не стошнило, дескать. Плюс безоговорочно отпечатки оставил, с десяти всех пальцев.         
         Мало им оказалось накопленной информации. Приклеились точно банный лист: брось, Кэвэн, хорош юлить. Говори, откуда у тебя навыки штурмовые, где обучали. Рассказывай обстоятельно, в мелких деталях – войсковая часть, имена-звания. А то всё мечтаешь на дурыку соскочить, как у тех темножопых давеча. Так знай сразу, не пройдёт повторно твой номер. О родне бы задумался лучше; пропадёшь без вести, нам невелика печаль, а маме слёзы. Добром просим пока.
         И что особенного, возражаю. Навыки непонятные шьют. Вон с меня штурмовик, сами глядите – засвистал им через пропуск в зубном ряду. Гыгыкнули они, будто как пролаяли, а потом всерьёз: чем же ты тогда, развесёлый, на это ответишь – и ноутбук поворачивают наоборот. Тут я и сдулся.   
         На экране что – собственное моё изображение, где мы в командировке два года назад. И ужасные форс-мажорные подробности в полную диагональ. Сижу, весь из себя, на броне; печенег шесть-пэ сорок первый в ногах, пустая на плече лента, и лицо задумчивое. Надюшка подзаботилась, кто б ещё. Она и своих сраных одноклассников с одноклассницами в интернет запустила, или наподобие того вирус: хомут втихаря присматривала на братнюю холостую шею. Даром что предупреждал строго-настрого. Семь потов с меня сбежало. 
         Оживились особисты, переморгнулись украдкой, локотком друг в дружку шир, шир. Эге, смотрите-ка, и этот поприуныл; нечем ему больше крыть, мелковат по маю щавлик. Надо нам было с самого начала развернуть мировую паутину. Конспект разгладили прилежно, перо на салфетке опробовали. Нэймы, Кавун.    
         Промчались, безусловно, через память определённые лица. Некоторые очень даже малоприятные. Но прежде голос в голове зазвучал: негромкий, сонный почти, с трещинкой знакомой. Башметова, первого наставника, голос заговорил. «Попадёшься, брат Кавун, вроде того карася на крючок, наперёд вот что себе усвой. Нету у человека вещи, чтобы дороже родной шкуры. Спасать её можешь под любую цену; единожды от рождения шкура нам выдаётся. Как станет невпродых, ответь, про что просят. А коли ещё самую малость сумеешь утерпеть-продержаться, то уж потерпи. Сказанного, видишь ли, назад не отмотаешь». Припомнил мне эту науку голос и улетучился.    
         Тихо сделалось в кабинете, нехорошо. Которые люди по электричеству работают, с сильным напряжением, тем разъяснять без надобности. Гул еле-еле слышный идёт, а волоски по твоему туловищу дыбком щетинятся. И тогда похожее наступило. 
         Достал я, на всякий случай, обе две ладони, присмотрелся – на месте ладони. Ногами поёрзал, ноги тоже целы. Махнул на авось, да и объявил полруки солидному обществу. Запишите, говорю, себе в стенограмму, что так и так: отшибло память у задержанного Кавуна. Напрочь, то есть, лишился. Оттого, множество повреждений нанесли при захвате; не напутать бы чего с больной головы.   
         Очень, заметно, расстроились иностранцы из-за чужой неотёсанности. Губы надули, в глаза смотреть избегают. Шикнули на подручного, что у них по-русски умел; ну давай меж собой стрекотать, как дальше быть. Один в окно ногтем тычет – теперь, мол, за просто так отпустим прощелыгу, завтра непременно новых набежит. А приятели ему, видно, своё утверждают: не отпустим. Током разогреем. Он тогда не то что Бадяны со свиньями, он плесецкий полигон нам нарисует, и шестнадцатый Арзамас впридачу. Покричали, пошумели; всё ж договорились, наконец.   
         Воля нашенская, заявляют, вот какою будет, Кавун. Не ты первый, мутный человек, это стуло задом шлифовал. Находились похлеще твоего шутники. Немного, жаль, их осталось. В общем, полетишь в нескучное одно местечко; а именно для чего самого, тамошние друзья по макаронам и без нас доходчиво растолкуют. Обзнакомитесь через часок-другой.    

         
         За то не соврали. Скорёхонько пристроили с оказией на дежурный рейс, и вон меня – с постылого жёлтого материка. Солнце сесть не успело, вручили новому капралу вместе с папочкой-досье. Глаз да глаз, шепнули, за товарищем; прыток, аж до невозможности. В драке склонный к махровому цинизму и, чуть что, бежит, сорви-башка, из-под стражи. Кстати: псевдоним мы ему присвоили Фермер. Головой отвечаешь.
         Ну, капрал себе и капрал – пошли, Фермер, шевели копытами. Седьмое место займёшь согласно штату, взамен мистера Край-беби, Джима Батьковича. Усоп, чтоб ты знал, в тринадцать ноль-ноль пополудни; ещё наверно койка не остыла. Улыбнулись мы один другому, а духом-то скверным, могильным, и потянуло.