Кирюшки

1.

Отцветала черемуха в таежных распадках. Ее горьковатый, остро-терпкий аромат весенним дурманом перелетал через реку и вплывал в город. В стойкий черемуховый запах вливался тонкий аромат полыни, растущей привольно и неукротимо на полях вокруг. Горожане любили эту дикую поросль, с нашествием ее не воевали, а одно премиленькое кафе на окраине назвали «Полынка». Черемухово-полынный дух носился в майском воздухе, свивая в воздухе тончайший кокон из нежных благоуханий, вливался в легкие, хмелем будоражил мысли и кружил голову…

Подъезжая к городу, уже стоя в тамбуре вагона, Кира от нетерпения постукивала ногой: вот сейчас, сейчас. Сходя по ступенькам, она задерживала дыхание, чтобы потом, ступив на перрон, вобрать в себя всею силою легких как можно больше родного воздуха, сделать первый, самый вкусный его глоток и держать внутри себя, сколько сможешь, а потом медленно выдыхать. Глянув мельком вслед побежавшему дальше скорому, она мягко отговаривалась от двух-трех назойливых таксистов и вдыхала, вдыхала, с порога самого дорогого на земле места принимая в себя все, с ним связанное.

В этом городе жила старенькая Кирина мама. Приезжая к ней месяца через три-четыре, Кира с сердечной грустью вспоминала забытые с юности уголки, будто живой водой напивалась. Здесь все вызывало в ней трепетную радость: и названия улиц, и вон тот крошечный скверик в три скамейки с красивыми ажурными подлокотниками, образовавшийся вокруг одинокой стелы, и вольный, теряющийся за таежным горизонтом вид на заречные дали с нового проспекта…

Кира устраивалась на парапете у мемориала и долгим взглядом гладила реку, острова, сплошь заросшие черемухой и таволгой, темно-зеленую стену тайги за рекой. Сквозь толщу прошедших лет она здесь видела себя. Вон по той тропинке за Волчьим оврагом, она отправлялась на реку, а во-о-он  с того дальнего острова после летней сессии шли на весельной лодке под самодельным парусом, связанным из двух ковбоек. Сильный ветер из-за скального поворота вырывал его из рук Кирилла. Он стоял в лодке, раскрыв руки с самодельным парусом, и они дуэтом орали, проплывая мимо островов с песчаными пляжами и лежбищем ленивых загорающих:

                Да, скифы мы!
                Да, азиаты мы
                С раскосыми и жадными очами!

Слабое попискивание Киры тут же сносило ветром. Зато Кир, этот «капитан, обветренный, как скалы», орал за двоих. Ветер тайги врывался в горло, наполнял сумасшедшей отвагой, и они чувствовали себя героями! Потому что на тот остров за скалами никто не ходил на лодке: там под водой прятались три порога, скалы уходили глубоко в воду, а в водоворот, еле заметный, уютно и ласково журчащий, снесло ветром и легко закрутило газовую косынку девушки. Она и сейчас помнила то завораживающее потрясение, когда хотелось туда, в тот медленно кружащийся водяной конус войти и узнать нечто тайное, жуткое…

А кое-как просмоленная лодка, взятая под честное слово у знакомого рыбака, резво бежала по течению, ее несло на стремнину сибирской реки. Тогда «мачтовый» Кирилл опускал руки с рубашечным парусом и, едва удерживая равновесие, громко командовал: «На-а-авали-и-и-ись!» И, срывая еще не зажившие мозоли, в несколько гребков веслами они вырывали лодку из течения и направляли ее к берегу. Для Киры тогда не существовало никого в мире главнее Кирилла. «Это после второго, что ли, курса нас стали звать Кирюшками, - улыбнулась Кира, - когда все поняли, что мы –  одно. Странно: всякий раз, когда вижу реку, мне вспоминается Кирилл». «Вина это твоя перед ним, - устало возразил бесстрастный внутренний голос, - уехала и пропала».

Кира вздохнула, перешла на другую сторону проспекта и ускорила шаг, чтобы прогнать затянувшийся болезненный спор с самой собой. Но память исподтишка проиграла несколько музыкальных фраз из раскрытого окна и вынудила ее остановиться: на классической волне звучала странно знакомая симфоническая пьеса, заставившая ее мучительно листать и листать забытые страницы жизни. Нежные, чистые, пронизывающие голоса скрипок поднимались ввысь, обрывались  на самой невозможной волнующей ноте, начинали снова головокружительный подъем, звали за собой, трепетали!

 «Да что же такое!» - Кира в сердцах резко взмахнула сумочкой и быстро-быстро зашагала прочь. Но ликующие аккорды в стремительном музыкальном вихре догнали ее, толкнули в спину и заставили из глубокого, пересохшего колодца памяти достать сверкнувший крошечный камешек: «Отблески молнии! Это же та самая пьеса»! Она почувствовала на лице счастливое движение, улыбнулась этому откровенно, пожалела, что не с кем поделиться нечаянной радостью, и воротилась домой.

*

Еще из-за сквера Кира увидела маму на «посту»: старушка сидела у окна и поджидала дочь, как это делала всегда, если Кира уходила надолго. Тут же и засыпала чутким старческим сном, прислонившись к круглому столу на одной фигурной ноге. Стол этот всегда был покрыт нестареющей клетчатой скатертью с посекшейся мережкой, под которую мама складывала квитанции, письма, фотографии внуков, рецепты, карты, деньги и многое другое, что должно быть в любой момент под рукой. Поэтому стол выглядел немного горбатым, что не мешало за ним обедать и даже писать.

За плечами мама имела восемьдесят семь лет, бурную партийную жизнь, четырех мужей, по очереди ее бросавших, и двух схороненных сыновей. Всю жизнь мама была недомовитой. Она не умела и не любила ни шить, ни вязать, на быт смотрела сквозь пальцы, - словом, разделила судьбу многих женщин того времени, с головой погрузившихся в партийную работу. По дому она ходила с палочкой, называя ее стеснительно «мой конь», любила писать письма, даже губернатору однажды написала и получила ответ. Но слышала уже плохо, приходилось громко говорить ей на ухо, на что она с возмущением смотрела на собеседника и выговаривала:

-  Ты что себе позволяешь?

Мама была одинока и жила одна. Переезжать к единственной дочери отказывалась, тему эту поднимать не позволяла: берегла свою независимость и боялась показаться слабой. Когда Кира уезжала, она несколько дней питалась тем, что ей впрок наготовила дочь: разогревала борщ, котлеты, блинчики, а потом варила себе в большой кастрюле морковь и дня три ее ела, разбавляя овсянкой на молоке. Так и жила до следующего Кириного приезда, когда дочь откармливала ее разносолами и вкусностями, да приводила в порядок квартиру. Вера Васильевна на это время добрела лицом и превращалась в хорошенькую старую женщину. Она пела длинные песни, на память читала басни Крылова, стихи Пушкина, гадала на истертых картах, требовала каждый день мыть пол с хлоркой и выглядывала ее из окна, поджидая.

С годами и от одиночества характер мамин становился задиристее и строптивее, а к авторитарному тону добавилась ненормативная лексика, которая до поры, до времени в ней пряталась, а теперь иногда от слабости проскакивала в разговоре. Она часто ругалась с соседями, особенно со стариком интеллигентного вида Адольфом Леонардовичем, которого называла Шикельгрубером.

-  Слушай, Шикель, - поучала она его, - тебя, дурака старого (соседу исполнилось семьдесят пять, тогда как маме – восемьдесят семь), скоро со свету сживут эти фармацевты. Что ты берешь? Ну, что ты мне принес? Это адельфан? Смотри сюда, - она вынимала из своей шкатулки упаковку лекарства и совала ему в руки, - это адельфан! Видишь цвет? А у тебя? Сравнил? Выпьешь из своей коробочки таблетку и сразу же умрешь! И не ходи тогда ко мне!

-  Вера Васильевна, - очень худой, совершенно лысый сосед с тихим голосом и благонравными манерами, в пиджачной паре по моде пятидесятых годов, с галстуком «бабочка» на белой, застиранной сорочке сжимал костистые руки в замок и тряс ими, - я - Адольф! И причем тут цвет таблетки! Они же – врачи! Они  знают!
-  Тогда зачем ты ко мне пришел? Сравнивать? Сравнил? Иди и пей их. А завтра умрешь. Точно. – У мамы розовели щеки от разговора, она долго после ухода соседа бурчала: - Шикельгрубер... с бабочкой…

 Страху мама на него все-таки нагоняла, потому что Адольф Леонардович подкарауливал Киру на лестничной площадке и просил купить лекарство именно того цвета, что и у Веры Васильевны. Кира шла в аптеку и покупала. А еще мама любила по-детски  заглядывать в Кирину сумку и спрашивать: «А что ты принесла?»
Сегодня Кира купила ей пломбир в шоколаде.               
               
*

-  А что ты принесла? - мама, громко стуча «конем» по паркету прихожей, тяжело подошла и присела на низкую тумбу у двухметрового старинного трюмо в резной позолоченной оправе. Одной рукой – в другой был «конь» - она пыталась открыть Кирину корзинку, пока та переобувалась, - мороженое!
-  Мама, - Кира осторожно  забрала у нее корзинку, - сначала съешь обед.
-  Это суп, что ли? Не хочу я суп, я им утром объелась! Весь день - один суп да суп! А мороженое тем временем растает, - не сдавалась старушка.
-  Мама, ты забыла: на завтрак был омлет.
-  Я никогда ничего не забываю, прошу сие учесть и запомнить, - дребезжащим голосом с официальной интонацией заявила мама. Она вошла вслед за Кирой в гостиную и наблюдала за тем, как та ставит пионы в вазу, - цветы зачем-то купила, - не унималась Вера Васильевна.
-  Для радости,- легко улыбнулась Кира.

Вера Васильевна замолчала, внимательным взглядом окинула дочь, всмотрелась и заметила нечто.

-  Встретила, что ли… его? – подозрительно поинтересовалась она.
-  Нет, - ответила Кира и направилась, было, на кухню, но задержалась, - музыку я встретила, - и добавила после паузы: - из юности.
-  Вот всегда ты такой была, вся в отца своего. Тот тоже сердцем жил. Больно так жить, горячо ведь.
-  А разве можно жить холодно?
-  Зато сердце здоровым будет. Ничего не понимаешь, а ведь ты уже в возрасте, хоть и выглядишь девушкой.
-  Мое горячее сердце и позволяет так выглядеть, - засмеялась Кира и ушла готовить обед.

Вера Васильевна достала из-под скатерти карты и, ворча, принялась раскладывать пасьянс.

-  Мама, обедать, - вскоре позвала ее Кира.
- Это суп, что ли? Не буду я его, - отказалась Вера Васильевна и продолжала перекладывать карты, приговаривая на трефового короля неудобопроизносимые пожелания.
-  Мама, на второе – селедочка и пюре, - сиреной выпевала дочь.

Старушка подхватила «коня» и направилась на кухню.

-  Мне три кусочка,- твердым голосом заявила она.
-  Тогда - тонких, - улыбнулась Кира.
-  Ну, два толстых, тот и этот, - «торговалась» мама, - супу тоже налей.  Кирюша, тебе по картам нечаянная встреча выпала, король червонный, дорога и любовь, - многозначительно добавила она ворчливым тоном.
-  О чем ты, мама? – улыбнулась Кира, - какая любовь?
               
                2.


Ночь принесла прохладу, тишину за окнами и покой душе. Грустная тучка всплакнула дождем, слабый порыв ветра занес с недальних полей в приоткрытое окно острый запах цветущей крапивы, смешанный с ароматом полыни. Наступило вечернее отдохновение. Мама заснула, а Кира лежала в темной комнате с открытыми глазами, следила за бесконечным танцем тополиной ветки на стене и улыбалась. Она чувствовала себя зеленым воздушным шариком, без всякой натуги отцепившимся от чьей-то руки и теперь парившим высоко и свободно в небе. Она почти физически ощущала блаженство полета. Потерянная с юности и подарком судьбы обретенная музыкальная радость, на многие годы забытая, мучительно в эти самые годы вспоминаемая и не вспомнившаяся ни разу, - сейчас переливалась в ней неудержимо и радостно. Музыка звучала в голове, в душе, трепетом отдавалась в кончиках пальцев и звала Киру туда, где счастье было.

В том времени был Кирилл со стеснительным взглядом сине-голубых детских глаз и руками-дланями, кулачищи которых он старательно прятал в карманах брюк, а они, кулачищи, в них не помещались. Кирилл сгибал руки в запястьях, сгибал плечи, сутулился. Выходило это до того нескладно, что Кира вначале пожалела его неуклюжесть, а потом всегда хотела защитить его, двухметрового детину с белокурыми волосами и странно тонким голосом.
               
После сессии они с Кириллом впервые сходили на лодке к порогам, где  открыли уютную небольшую лагуну среди приречных скал с тихой водой и крошечным галечным пляжиком. Там и отдыхали, вымачивая в воде горящие от весел ладони (вверх-то шли на веслах), немного загорали, немного плавали и совсем мало говорили, но у Киры оставалось чувство разрешенности всех волновавших ее вопросов, а в душе наступал удивительный мир и тишина. Вниз они шли под парусом из двух клетчатых ковбоек, связанных за рукава, и орали про скифов, разбудив не одно пляжное лежбище на островах. Кирилл тогда «работал» мачтой, Кира – за рулевого, а лагуну ту нарекли они морем Флибустьерским, решив на следующий поход соорудить настоящий флаг с Веселым Роджером.

И ни разу не поцеловались. «Не поняли бы нас те, кому сегодня девятнадцать, - с грустной улыбкой подумала Кира, - сказали бы: а зачем тогда было уединяться? А мы не уединялись, - возразила она мысленно, - мы были вместе». И лишь на следующее лето, сбежав от июльского зноя, топкого асфальта и безлюдных полуденных улиц в тишину и прохладу дома, Кирилл признался ей...

-  Втрескался я в тебя, Кирюш.

Они тогда стояли у окна, ждали маминого угощенья, а с катушки магнитофона летели, разрывая сердце и отрывая голову, «Отблески молнии». У Киры временами замирало и проваливалось куда-то сердце от головокружительного вихря симфонических звуков, поэтому она вначале не расслышала его слова.

-  Втрескался я в тебя, Кира, - повторил он, глядя на нее потемневшими глазами.

Кира испугалась до слез, отчаянно пожалела Кирилла, растерялась, стала торопливо искать какие-то слова, но в это время вошла мама. И они, наспех проглотив вкусный напиток, выскочили опять в зной, в пекло, в топкий асфальт, распрощались у Кириного дома и потом никогда не вспоминали об ЭТОМ. А ЭТО осталось. Оно жило, трепетало, возвращало назад и заставляло их вместе писать лекции, читать одни и те же книги, готовиться к семинарам, ходить к порогам под Веселым Роджером, слушать оперные спектакли заезжей Ленинградской труппы второго состава. Оно же  заставило Киру сбежать после госэкзаменов в другой город. Почему? Она не понимала этого до сих пор!

«Как хорошо!» - ликовала душа, зачарованная гипнотическим танцем тополиной ветки в мамином окне и звуками музыки, в вечность потерянными и внезапно обретенными. Кира счастливо вздохнула, промокнула краешком простыни легкие слезы и заснула.


*

Дня через два она отважилась зайти на ту горбатенькую уличку, где они жили раньше. Улица осталась горбатой, так же называлась Северной, а на углу в проулок росла знаменитая на весь район черемуха. «Жива, подумай-ка, - изумилась Кира, - или это уже новая? Да нет, та же». Черемуха отцветала, под ней настелился белый ковер из облетающих душистых соцветий. «Город юности моей и первой любви», - Кира вышла на проспект и устало опустилась на скамейку в старой аллее. Отсюда был виден знакомый фонтан и веселая скульптурная группа внутри него, устремившаяся к мячу. Головастые зеленые лягушки по краям круглого бассейна все так же пускали изо рта тугую и чистую водяную струйку, и она, журча, падала в бассейн. Над цветущими кустами акаций жужжали трудяги пчелки. 

Кира прикрыла глаза полями шляпы. Слабые порывы ветра изредка доносили с реки запахи воды и водорослей. «Надо обязательно выкроить время и съездить на ту сторону, - лениво думала она, - ведь ни разу там не была с тех пор, как уехала. Скалы наши стоят, и тайга - вон она. Надо… обязательно… - она мысленно пробежала оставшиеся неотложные дела, - нет-нет, на этот раз – обязательно! И в alma Mater надо заглянуть непременно. Вот сегодня и зайду!» - скомандовала себе Кира и решительно поднялась со скамьи.

За проспектом из-за купы высоких тополей виднелась зеленая крыша учебного корпуса, и выглядывал угол лабораторного. «На двадцатилетие выпуска не приехала, трусиха», - и она направилась к зебре. Сразу же за переходом тянулась долгая, на два квартала, узорчатая, металлическая ограда. Кира прошла вдоль нее к высоким ажурным воротам. «Где-то здесь была небольшая калитка, - вспомнила она, - через нее все и ходили. Ага, вон она, из нее человек вышел, такой же высокий, как Кирилл»,- машинально отметила она. Мужчина прикрыл за собой калитку, бросил рассеянный взгляд в сторону Киры и зашагал к площади, но через пару шагов резко остановился, уставившись в землю, постоял так несколько секунд и медленно повернулся навстречу идущей Кире.

-  Кирюша!
-  Кирилл!

Кира от неожиданности и испуга оступилась, покачнулась, ноги стали ватными. Она старательно таращила глаза и изо всех сил пыталась скорчить гримасу, называемую улыбкой. Кирилл подошел к ней своим быстрым, «журавлиным» шагом («Пополнел, но это ему идет, и… седой! Кирка - седой, но какой красивый!») («Стройная… девушка и девушка, Кирюша»), остановился  и произнес негромко густым голосом:

-  Кирюша! Нашлась! Кирюша!

Потом они куда-то шли… говорили… молчали. Кира потеряла этот кусок времени из своей жизни и не могла его вспомнить ни дни, ни годы спустя. Нашла себя уже сидящей на скамье в сквере у одинокой стелы. Значит, прошли они тогда полгорода. Кирилл ловил шляпу, унесенную с ее головы порывом ветра.

-  Догнал, - Кирилл положил ей на колени беглянку, - какая ты красивая! А я – белый вот, - и он провел рукой по своим волосам.
-  Мне очень нравится, честное слово, - Кира глядела на стоявшего перед ней страшно родного человека и с силой держалась руками за деревянную решетку скамьи, приказывая себе: нельзя!
-  Кирюш!
- У тебя голос изменился, - через паузу с трудом выговорила она, по-прежнему сильно сжимая край скамьи и не сводя глаз с Кирилла.
-  А… - начал, было, он, запнулся и замолчал.
-  Что? – с надеждой спросила она.
-  Так, ничего, - Кирилл переложил шляпу с ее колен на скамейку - та опять собиралась полетать  – и тут заметил белые костяшки Кириных рук, вцепившихся в край решетки, - Кира!
-  Что, Кир?
- Кира, - он присел рядом, осторожно отодрал одну ее руку от скамейки, потом – другую, подержал их в своих руках, с глубоким вздохом поцеловал и  проговорил: - здравствуй, Кирюш.
-  Здравствуй, Кир, - голос ее сел до шепота, она попробовала откашляться, заплакала, забрала у него одну руку и достала из сумочки носовой платочек, - не смотри на меня, пожалуйста.

Он кивнул и уставился в землю. Кира недолго, тихо и без всхлипов поплакала, слезы вышли сами, пробежали по лицу и иссякли. В груди стало пусто и прохладно. Она вновь услышала весенний день: автобус проехал по улице, в кустах и вверху на ветках тополя закопошилось и зачирикало пернатое население, мимо по дорожке прожужжали двое невозмутимых малышей, восседающих на  расписных электрических машинах, в сопровождении эскорта из родителей, бабушек и переваливающейся с боку на бок большой персидской кошки на поводке. Кира слабо улыбнулась, проводила глазами необычное шествие и повернулась к Кириллу.

-  Ну, вот.
   Он молча кивнул.
-  Я теперь плачу. Иногда, - честно уточнила она.
-  Да.
-  Я услышала музыку на-днях, - перебила его Кира, - шла по улице и вдруг услышала музыку… оттуда. А – это ты, а – это тебя вот… увидела. Я пойду, Кирилл.
   Он кивнул, взял ее за руку и повел за собой.
-  Через Поле? – предложил Кирилл.
-  Через Поле, - согласилась она.

Они вышли через дальнюю калитку за огороженными жилыми зданиями и окунулись в море запахов: зацветала кашка, кое-где лиловела медуница, буйно наливалась полынь.  Со всех сторон обступила тишина, бережная и ласковая. Трамвайные звонки, шумный уличный гомон – все осталось где-то там. Здесь жило Поле. В городе к Полю относились нежно и трогательно. Чиновники из отдела архитектуры тоже оказались людьми не без романтической струнки, поэтому и сохранялся этот душистый островок в центре города, девственно не тронутый, изрезанный ниточками тропинок, через которые и соединялись все ближние и дальние кварталы города.

Однажды, правда, прошелестел слух, что на Поле городские власти хотят построить Зеленый театр с ракушкой для оркестра. Слух этот горожане обсудили на лавочках у подъездов, на кухнях, на трех рынка и дружно решили, что тишина полынного Поля летом и его белое безмолвие зимой тоньше и трепетнее для души, чем музыкальная эстрада на открытом воздухе. Да так и оставили, как было. Кира каждый раз, приезжая домой, не уставала поражаться: надо же, живо Поле!
               
-  Видишь,- Кирилл поднял руку, - на той стороне Поля стекляшку? Кафе «Полынка». Давай там завтра посидим, Кирюш? А?
-  Во сколько?
-  Не знаю. А тебе как удобно?
-  Не знаю. А тебе?
-  Может, после обеда?
-  Да, хорошо.
-  Я зайду за тобой, можно?
-  Да. Хорошо, - и добавила, помедлив, - а… - тебе?
-  И - мне, - он мгновенно понял ее и успокоил: - и мне можно, Кирюш.
 
Они сдержанно попрощались у Кириного дома. Она уже вошла, было, в подъезд, но обернулась и спросила:

-  А что ты там делал?
-  Где? – не понял Кирилл.
-  В учебном корпусе. Ты же оттуда шел.
-  Я там преподаю.
-  А-а. А я – в гимназии, - договорила Кира и ушла домой.

*

В предрассветную полуявь вошло и наполнило до краев радостное приливное счастье. Оно прибывало и прибывало. Кира вздохнула, просыпаясь: что? Нечто хорошее, прекрасное. Сон? Она полежала, внезапно раскрыла глаза и резко села на постели: «Кирилл! Я вчера видела Кирилла. Впервые за двадцать лет!  Это было? Да, было. Значит, он преподает и поседел. Ему идет, мне нравится новый Кирилл, голос у него стал ниже, тише, суровее. У него жена есть, наверное. Такой ухоженный мужчина не может быть без женщины. Как хорошо, все равно – хорошо!»

Рассветало. В нелегально открытую форточку (мама не разрешала на ночь ее открывать, и Кира берегла ее нервы: открывала только тогда, когда та заснет) донеслись первые, робкие, полусонные «Ти-линнь, ти-линнь, ти-линнь». Вот-вот проснется дятел, живший неподалеку, он прилетал рано утром и приступал к лечебным процедурам на березе под Кириным окном. Она просыпалась от его деловитого стука, закрывала форточку, но и через закрытое окно доносился дробный стукоток. Сегодня Кира проснулась раньше трудяги-санитара и с улыбкой, уверенно поселившейся внутри, захотела сделать что-нибудь приятное для этой птахи. Она осторожно раскрыла одну створку окна, приладила на отлив снаружи картонную коробку, насыпала в нее лущеных семян подсолнуха и засмотрелась.

Всходило солнце. Оно прострелило по-над землей деревья в сквере, окутало их в розоватый флер зари, и по рассветной, тепловатой, весенней земле протянулись длинные тени. Ни машин, ни шагов, ни людей. Тишина глубокая за окном на зорьке малиновой. «Я счастливая! – Кира прикрыла окно, нырнула в успевшую остыть постель, укрылась с головой одеялом и прижала обе ладони к улыбающимся губам: - Кирюшка мой! Я нашлась!»
В соседней комнате проснулась мама и, стуча «конем», заглянула к Кире: «Спит моя девочка», - плотно закрыла дверь в ее комнату и постучала дальше на кухню. Там стояло ее любимое старенькое кресло, в нем она досыпала по утрам. Мама ушла, а Кире захотелось откинуть одеяло и крикнуть ей: «Ку-ку!»  И засмеяться! Громко!

               
В десять утра она выбежала из подъезда: надо было успеть в банк, на рынок, маму обедом накормить, а потом!..

-  Кира! – с лавочки у подъезда поднялся Кирилл, - доброе утро, Кирюша.
-  Кир! Что ты тут делаешь? – обрадовалась Кира.
-  Да вот, проверить решил: не приснилась ли ты мне вчера, - он был очень серьезен и тих.
-  Нет-нет, вот она я, - засмеялась Кира, - знаешь, у меня тоже сегодня утром что-то похожее было, - и добавила: - я так рада, Кир!
-  Какая ты… и вчера тоже… красивая, Кира.
-  Спасибо.
-  Ну, я побежал. Так я зайду за тобой в четыре.
-  Хорошо. Ой, - спохватилась Кира, - доброе утро, Кир!
-  Ага, - кивнул он, скорым журавлиным шагом зашел за угол дома и исчез.
 
Кира присела на лавочку и немного подышала - сердце успокоить.


                3.

-  А ты помнишь, как танцевала на шоссе за городом?
-  На шоссе? – Кира недоуменно посмотрела на Кирилла.
-  Ага, - он довольно улыбнулся, - мы с тобой на полигон гоняли за смородиной, там еще Иван-чай цвел.       
-  А, да… помню, цвел кипрей, огромное сиренево-лиловое поле среди тайги. Я помню.
-  Тебя тогда на подвиги потянуло.
-  Меня?
-  А кто хотел полетать над этим полем?
-  Ты помнишь? – покачала головой Кира.
-  Я все помню.
-  Ты колесо чинил, потом пошел дождь, теплый. Ты снял ковбойку и держал ее надо мной… а сквозь нее падали капли.
-  А ты под ней танцевала и что-то там попискивала.

Кира задумалась и перевела улыбчивый взгляд за стеклянную стену кафе. Сквозь нее вдалеке виднелись острова на излучине реки, разомлевшие под щедрым весенним солнцем, набережная, скалы на той стороне и широкая, высокая, с красивыми балясинами и удобными полуметровыми перилами белая каменная лестница, больше похожая на амфитеатр. Она всегда выделялась белизной на фоне темной таежной зелени и, казалось, сделана была на века. «А, может, и правда нас переживет», - подумала Кира.

-  Лестница… надо же, - негромко заметила Кира.
-  Мгм, - Кирилл смотрел туда же, - ты уехала так внезапно.
-  Да. Прости
-  Я ждал, - добавил он, не отводя взгляда от окна.
-  Да. Прости.

Почему так вышло, что этот мягкий, застенчивый человек двухметрового роста с белыми волосами, совершенно не умевший танцевать, целеустремленный невероятно, все годы учебы жевавший пирожок с плавленым сырком и страшно смущавшийся, потерялся и вдруг появился вновь! Этот новый Кирилл, потерянный ею сознательно на годы, на целую жизнь без него! И он такой же дорогой, родной и близкий, как и прежде.

- Я хвостик твой помню с колечком на конце.
-  ?
-  Я же всегда садился за тобой на лекциях. Ты в то время волосы собирала в хвост, а на самом кончике его такое уморительное колечко появлялось. Даже и не знаю, как это я удержался и ни разу за него не дернул. Знаешь, как хотелось! Мне было интересно: совьется оно снова в колечко или нет. Я пальцами хотел удостовериться, такое ли оно шелковистое и блестящее, каким кажется. А потом ты постриглась, и тебе тоже было к лицу, очень. И сейчас.
- Спасибо. А мне всегда было любопытно: почему ты такой большой, а голос – тонкий?
-  Да, - усмехнулся Кирилл, - теперь я – взрослый дядя, и голос у меня соответственный.
-  Ага.
-  Кирюш, а ты помнишь Шварца?
-  Шварца? – Кира нахмурилась, припоминая, - у нас на курсе, кажется, он не учился.
-  Конечно, не учился, - захохотал Кирилл.
- Ой, Шварц! – рассмеялась и Кира, - конечно, помню: такой роскошный красавец с голубыми глазами, а сам – черный и огромный, как собака.
-  Ты его боялась, признайся.
-  Я? Боялась? - возмутилась она, - ну, первый раз только и побоялась, когда он из другой комнаты вышел и уставился на меня, а потом – ни капельки. Он и спал у моих ног. Знаешь, Кир, я вот подумала, если бы мы тогда читали Булгакова, то ты бы назвал его Бегемотом.
-  Пожалуй.
-  Смотри, солнце село.
-  А пойдем к реке.
-  Пойдем, - согласилась Кира.
-  Ты когда уезжаешь?
-  Через неделю, - легко, мимоходом ответила она и мысленно ахнула: как? Уже? Через семь дней? Но это невозможно! Это ужасно!

               
Незаметно и быстро завечерело. Закат пришел розовый, спокойный. Стих ветер. От реки, из зарослей, доносилось уханье ранних купальщиков. Вода еще не прогрелась, но на сибирских реках – это обычное дело: раз солнце позволяет, - лезь в воду. На набережной молодые голоса под неумелый гитарный аккомпанемент пополам со взрывами смеха пытались вывести какой-то напев. По реке прошел теплоход, гукнул для порядка и прислал к берегу шипящие волны. Пробежала лайка, покрутилась у ног и уселась у парапета, выставив умную морду в сторону реки. Они молча стояли, соединенные памятью, весной и вовсю звеневшим в сердце тем самым, о чем не надо было теперь думать.

-  А давай поднимем Веселого Роджера, а? Кирюш? – внезапно предложил Кирилл.
-  Когда? – она не ожидала от себя такой радостной готовности.
-  Ну, поднимаем?
-  А давай! И песни орать будем?
-  Это уж как получится.

И тут сквозь эйфорию радости, внутри этой радости стал разгораться огонек трезвости. Он уже давно сигналил тревожной искоркой, но так глубоко, что Кира лишь изредка вспоминала о нем. Теперь он разошелся хорошим костерком, вышел наружу и полыхнул: она же бессовестно забыла о женщине, с которой живет Кирилл! Кирилл живет в этом городе, работает здесь, его многие знают, вот и в кафе с ним здоровались. Нехорошо.

-  Кирилл, - решилась она, наконец, и замялась.
-  Что, Кирюш?
-  Я вот о чем… - начала она медленно.
-  Я понял. Не бойся и не тревожься, - он взял ее за руку, - ты никогда не окажешься в ложном положении, Кира, никогда, если ты со мной. Ясно?
Кира кивнула и отвела взгляд. Кирилл, глядя на реку, договорил:
-  Ира знает о тебе. Она знает, что ты нашлась. Я вчера им звонил. Мои сейчас на море. Не бойся, Кирюш.
«Повезло той Ире, - вздохнула Кира и неожиданно пожалела ее, - бедная Ира!»
-  Кира!
-  Знаешь, Кир, я где-то читала, что умные люди не советуют возвращаться на то место, где счастлив был, - тихо произнесла она и вопросительно взглянула на Кирилла.
-  Я тоже слышал, - он насмешливо кивнул головой, - но что нам – они? Мы с тобой попробуем стать исключением из тех правил
-  А получится?
-  Кирюша! Ты ведь такой же и осталась! Подумать только!
-  Почему я должна была измениться? – удивилась Кира.
-  Жизнь целая прошла, - Кирилл неопределенно взмахнул рукой, - без тебя...
-  У тебя же тоже – жизнь…
Они помолчали.
-  Я тебя узнала.
-  А я тебя первый увидел. И не поверил! Идет моя Кирюша и улыбается мне. Как будто потерявшийся ребенок нашелся. Ты не представляешь, что в моей голове творилось за те секунды, когда я понял, что ты – не галлюцинация. Я боялся обернуться.
-  А я чуть не упала. 
-  Так - что? Кирюш, сходим?
-  Я не смогу грести веслами, Кир, - удрученно сообщила она и договорила, шутя: - старам стала и слабам.
-  Так и не надо. Вверх мы пойдем на моторе, вниз – под парусом на яхте. Да? – И он протянул ей руку ладонью кверху.
-  Да, - вложила она свою ладошку в его длань, - да.
-  Значит, так: день мне на подготовку, а послезавтра приходи на пирс, помнишь? Тот, который за пристанью.
-  Я помню, помню. Там еще речной клуб недалеко, да?
-  Вот-вот. Не заблудись, смотри.


Весь следующий день Кира изо всех сил старалась переделать ту кучу дел, которые  оставались до отъезда, чтобы освободившиеся дни провести с Кириллом. Этическая сторона их отношений ее все же беспокоила, но раз Кирилл говорит… Она поймала себя на мысли, что ей не хотелось увидеть «ту» женщину, нет, не надо. «Она хорошая, я ее пожалею, я ее и сейчас жалею. Она ведь знает обо мне, значит, понимает Кирилла и любит. Значит, не кукла с пустыми глазами и ледяным сердцем, но ведь она же – жена». Кира совсем запуталась в своих мыслях, запретила себе думать о ней и ушла к маме – уделять той внимание.   
         
*


-  Это и есть бригантина? – Кира с удовольствием смотрела на маленькую белую яхточку с синей полосой по ватерлинии, высокой мачтой и подвязанным парусом. - Я не умею на такой, Кир. А где Роджер?
-  Всему - свое время, - усмехнулся Кирилл, - какой была торопыгой, такой и осталась. Я назначил подъем флага в нашем море.
-  А где у нас сегодня море?
-  За скалами, где и было, если не убежало.
-  Что, и пороги еще там?
-  Увидишь, все увидишь, Кирюша. Иди сюда, - он протянул ей руку, и она прыгнула с пирса на судно, - красивая-я-я, глаз не отвести.
-  Спасибо.

День выдался теплый, но пасмурный. Кира надела длинную «индейскую» юбку с разрезами по бокам и шнуровкой, пончо, на всякий случай взяла шляпу. Хотела на ноги надеть любимые босоножки на каблучке, да поняла, что не к месту, и, обувая плетенки на толстой веревочной подошве, поймала себя на мысли, что наряжается… не для себя.

               
-  Объявляю распорядок, - Кирилл демонстративно поправил на голове капитанскую фуражку и взял в рот бутафорскую трубку, - экскурсия по кораблю (тут Кира не выдержала и хихикнула), р-р-рязговор-р-рчике в стр-рою, - грозно прорычал он и продолжал отрывисто, - отчаливаем через три минуты. Туда – на моторе, вниз – по воле волн и паруса.
-  Кир, а если – дождь?
- Ат-ставить, не по уставу вопрос, - Кирилл вынул изо рта трубку и, глядя на Киру, вложил ее в деревянный футляр: мол, а вы что себе думаете?
-  Ну, правда, Кирилл. Видишь – пасмурно же.
-  А парус на что? Используем вместо зонтика.
-  Да? – Кира не поняла, шутит он или и вправду так можно.
-  Опять не по уставу.
-  Есть, капитан!
-  Другое дело. А от дождя имеется вместительная каюта на корабле, - невозмутимо навеличивал Кирилл свое крошечное судно, больше похожее на катерок, если бы не мачта с парусом, - и гальюн, извините, для дам.

 Кира опять хихикнула.

-  Да-а, несерьезный у меня матрос, - покачал головой Кирилл и сам себе скомандовал: - о-отдать швартовы! – Снял трос и оттолкнулся от пирса.
               
Яхточку плавно развернуло, и река приняла ее в свободное плавание, норовя увлечь за течением. Но заработал мотор, капитан вывел судно в фарватер, и они пошли малой скоростью против течения: мимо деревеньки с пасущимся стадом на пологом берегу, мимо  островов. Медленно прошли вдоль сплошного таежного массива и каменной лестницы. Город остался справа. «Красивый мужчина, сильный мужчина, умный и надежный, не мой мужчина, и моим никогда не будет. Все, проехали», - Кира наблюдала за серебристым веером волн за кормой и думала, что зря они устроили эту прогулку, только рану разбередили.

-  Эй, на румбе! Отставить носом воду пахать! – зычно прикрикнул Кирилл, - смотри, Кирюша, вон там мы банку с краской утопили, - он головой показал на скалы, уходившие в глубокую воду. Кира помнила это место. Они с Кириллом хотели снять древний петроглиф, перед тем его подкрасив, как это делали археологи. Но лодку, старую, протекающую лодку, на которой они отважно подошли к тем скалам, все время относило течением, и даже крепкие длани Кирилла не смогли ее удержать.
 
-  Я тогда здорово испугался, думал, что и ты вслед за банкой упадешь, еле-еле ведь удержалась.
-  И как только мы не перевернулись, - покачала головой Кира, - сейчас я на такой подвиг не пойду, - она с улыбкой посмотрела на Кирилла.
-  Вон он, видишь? Между выступами.
- Ага, - Кира перегнулась через поручни, пытаясь понять, что же там изображено, - все-таки интересно, что там такое выбито?
-  Подойдем поближе, - Кирилл легко направил яхту к скале, - все, ближе нельзя. Теперь видно?
-  Не-а, ничего не могу понять. Сфотографировать бы, а потом дома попробуем рассмотреть.
-  Давай. В каюте есть фотик.

Кира сделала несколько снимков, и они пошли дальше.

-  Здесь недалеко пороги были, - вспомнила Кира.
-  Они чуть дальше, мы их обойдем
-  Ты… здесь был?
-  Ни разу, - он искоса, без напряжения и притворства, коротко взглянул на нее, - вот сейчас вместе и посмотрим, что тут да как. Вода, правда, еще высоко.
-  И - что?
-  А пляжик наш, может быть, еще под водой, вот что.
-  А-а, да-да, как я забыла, что только – май. Жалко, если так.  Смотри - горы, даже не верится, что я по ним лазала.
-  Вместе лазали.
-  Знаешь, Кир, я вот думаю, что я смелой девочкой была.
-  У-у-у, - Кирилл насмешливо поджал губы,  значительно покивал головой.
-  Кир!
-  Да согласен, согласен. Отважная была и смелая, но почему-то ужей  боялась.
-  Да не боялась я, как ты не поймешь? Просто противно. Мне и мыши противны. Я же нормальная женщина.
-  О, Кира, смотри, вот и море наше Флибустьерское, - Кирилл приглушил мотор, и они медленно подошли к скалам.

Да, пляжик еще не открылся, над ним плескалось около метра чистой, прозрачной воды, сквозь которую играла лучиками промытая разноцветная галька.
-  Как жалко, - прошептала Кира.
-  Пристать, конечно, можем, но на землю не ступим.
-  А пристанем? – и такая надежда прозвучала в ее вопросе, что он легонько приобнял Киру за плечи и негромко ответил:
-  Не дрейфь, команда! Да – запросто! Сейчас брошу якорь, и мы с тобой тут посидим, покачаемся на волнах. Смотри, солнце выглянуло, можно и позагорать. А я, может, и искупнусь.
-  А я?
-  Не, тебе еще рано, простынешь. Май ведь, забыла? Ну, пристаем?
-  Пристаем, - Кира взялась за поручень, Кирилл бросил якорь. На дне под водой мелькнула муть, яхту немного развернуло, отнесло на длину якорного каната от скал, и она закачалась на волнах.
-  Прибыли, Кирюша, - произнес он и отошел к мачте. Постоял, широко расставив ноги, потом закинул руки за голову и негромко произнес, глядя вдаль: - привет тебе, море. Тут вот скифы заявились с раскосыми и жадными очами. Они почтительно снимают перед тобой обувь свою. - После этого негромкого приветствия, без паузы, так же негромко отдал команду: - раз-з-зувайсь! Объявляю день Босяка, - и первым снял плетенки.
-  Мне – тоже?
-  Неподчинение воле капитана карается, сама знаешь, чем.
-  Что, за борт кинешь? – Кира сняла босоножки и с удовольствием ощутила босыми ступнями дерево палубы, - здорово! Как приятно, Кир!

Кирилл в ответ улыбнулся и уселся на край палубы, свесив босые ноги над речной водой. Суденышко под тяжестью его тела немного накренилось.

-  Не достал. Кира, иди сюда, - она подошла, - садись рядом и держись за поручень. Ну-ка, вот теперь в самый раз, - и он принялся перебирать ступнями в воде.
-  А мы не перевернемся? – Кира с опаской наклонилась и всмотрелась: на дне между галькой и крупными валунами скользили рыбки, прячась в струистых водорослях, и поигрывали солнечные зайчики, - а, да здесь неглубоко, оказывается, - и она успокоилась.
- Хм, здесь не так глубоко, метров восемь-десять-двенадцать,-  усмехнулся Кирилл, - ты многое забыла, Кирюша.
-  Ой, - сказала Кира и подобрала ноги, - все равно я не достаю до воды.

Кирилл заглянул сбоку, примерился и, ничего не сказав, ушел в каюту. Вынес оттуда ведро с веревкой, набрал за бортом воды и стал поливать Кирины ступни.

-  Окунем наши ноги в море юности, Кира, - и впервые посмотрел на нее грустным, глубоким взглядом синих глаз, - хорошо, правда?
Она кивнула
-  Ну, вот, - он отнес ведро назад в каюту, вернулся с джемпером и положил его возле Киры.
-  Мне не холодно, - она удивленно взглянула на Кирилла.
-  Полежать захочешь – вместо подушки.
-  А ты?
-  А я и на кулаке могу. Шляпу надень, Кирюш, что-то солнце разошлось.


Они долго молчали, сидя на краю палубы, свесив голые ноги вниз, и всматриваясь в то, что оставалось без перемен. Как стояли эти в небо уходящие выси, так и стоят, будто бы не прошло с тех пор столько лет. Они вслушивались в струистую речную тишину за бортом, задирали головы вверх, к вершинам, поросшим кедрачом и пихтой, - не оралось, не кричалось и не пелось. Все было так нерушимо и полно, что лишь тишина могла окружать их в эти минуты. Лениво, нехотя шлепали волны о кораблик, солнце продралось сквозь низкие облака и вовсю захозяйничало на небе, вода в реке стала синей, а Кирилл… уснул. Он растянулся на теплой палубе, пригретой солнцем, прикрыл глаза краем капитанской фуражки и глубоко задышал. Кира оглянулась через плечо, хотела что-то спросить или сказать, но не стала, а прилегла рядом на бок, чтобы видеть спящего Кирилла, да и тоже провалилась в сон, и сама не поняла – как.

Ветер юности пролетал над ними, унося прочь эти годы, прожитые друг без друга, возвращая их назад в надежды, в чистоту, в радость. Он ласково и бережно покачивал колыбель, в которой покойно и доверчиво заснули два счастливых-несчастных человека. Шумела тайга на берегу и, распаренная весенним щедрым солнцем, посылала в мир свои ароматы, а мирная пристань защищала их вековечными скалами. Прошел мимо теплоход, прошел по-дневному неслышно, лишь дал волну.  Яхта покачалась и убаюкала две человеческие половинки, не ставшие одним целым. Спали Кирюшки, и ветер юности веял над ними.


                4.


Свернувшись в мягкий бегущий комочек, безмятежно посапывало его родное горькое счастье. Оно спало на боку, согнув одну босую ногу под острым углом почти до груди, другую вытянув в струнку назад и далеко перед собой выкинув руку.  «Поза бегущего», - усмехнулся  Кирилл. Он с нежной грустью вбирал в себя этот неожиданный подарок – спящую Киру, вслушивался в ее сонное дыхание, видел стройные ноги с тонкими красивыми щиколотками, крутой изгиб бедра и подумал, что и во сне бежит его Киренок.

Кирилл проснулся внезапно от внутреннего толчка и теперь сидел рядом со спящей Кирой, обхватив колени руками. Он смотрел на близкие скалы, потом - на дальний берег, видимый меж островами, то на Киру, пересчитал число дырочек в шнуровке юбки, цвета полос на ее пончо, обратил внимание, что лак на ногтях рук и ног  - одного цвета, что волосы она не красит. Высмотрел, что у правого виска – а она лежала на левом боку – появились  седые волоски, она, наверное, о них и не знает. Он осторожно, медленно-медленно опустил широкополую шляпу ей на голову, загородив от солнца, но так, чтобы видеть независимо вздернутый носик ее, высокий лоб, губы.

«В линии губ вроде какая-то обиженность, что ли,- нахмурился Кирилл и внезапно подумал: - ни разу не поцеловал их!»  Он дотянулся и подержал в руках Кирины босоножки, осмотрел со всех сторон, заглянул на подошву, поставил у своей ступни и хмыкнул: - тридцать шестой, всего-то! Спит его нежное, потерянное на целую вечность счастье. Оно сейчас проснется, почмокает сонно губами, потянется, откроет глаза и удивленно спросит: «Я спала? Кир?» «И что мне тогда делать? Что делать?!» Кира спала. И весь мир со странами, расами, континентами, самумами и океанами сошелся в ней, в этой родной спящей женщине.

*

Она глубоко вздохнула, разогнула ногу, вытянула, подрагивая, руку, сделала смешное движение губами и открыла глаза.

-  Я что, спала? Кир? – спросила она удивленно и немного испуганно, - а ты?
-  А я смотрел, как ты спишь.
-  Я все проспала, да? – она перевернулась на спину, поправила под головой «подушку» и непроснувшимся, сипловатым голосом попросила: - я одну минуточку, Кир, только сон досмотрю, ладно?


Кирилл стоял у мачты, потом отвернулся и длительно, прерывисто ухнул.

-  Ну, и что ты вздыхаешь, как филин? Я уже проснулась,- сообщила Кира и осталась лежать с закрытыми глазами, - я видела удивительный сон сейчас. Ты представляешь? Я никогда не сплю днем, никогда, - не умею, не могу, не получается, а тут так крепко провалилась, и все! Я не могла спать днем даже тогда, когда дети были маленькими, а так хотелось спать, так хотелось! А сейчас и не хотела вовсе. Ах, да, сон… будто бы я иду по весенней улице, вишни все в цвету, почему-то похожие на нашу черемуху, высокие, с толстыми стволами, как та, где мы с тобой ведро ягод набрали, помнишь, на острове? А ягода у нас в лодке просыпалась, и мы ее тогда…

Ах, да, сон. Словом, - вишни, и они цветут белым-бело и немного розово. А я иду по улице и несу в руке обломанную ветку. Иду… красивые дети в нарядных костюмчиках играют на улице, девочки в шляпках прыгают через скакалку, мальчики тоже во что-то там играют. Не помню. Ну, и вот. Вдруг мой Дима Иванов из десятого «б» кому-то  говорит: «Йорик пишется через «к» в конце слова, а не через «г», он же не викинг, и у Шекспира он «бедный Йорик». И спорит с кем-то, спорит! Представляешь, Кир, он ведь Шекспира в подлиннике читал, умный такой юноша, полиглот к тому же. Представляешь? И приснился мне почему-то. А сон был такой белый, чистый, как цветущий вишенник. А у тебя сколько детей?

Повисло молчание. Кирилл проглотил комок в горле и ответил:

-  Игорь и Олег, близнецы.
-  Здорово! А у меня – Миша и Даша, - и без паузы спросила: - а жена у тебя кто?
-  Преподает… фортепиано в музыкальной школе.
-  Значит, она – тонкий человек с богатым внутренним миром. Музыкант не может быть другим. Я так рада за тебя, Кир! Ну, все, я проснулась, - Кира села, расправила юбку, стянула через голову пончо – жарко, осталась в легкой футболке и надела шляпу.
-  Команда, подъе-е-ем! – взревел облегченно Кирилл, еще минута, и он бы не выдержал! «А, может, и выдержал бы, - подумал он, - Кира всегда умела держать меня на расстоянии. На физическом расстоянии», - поправил себя Кирилл и подал ей руку, помогая подняться с палубы. Кира встала, охнула, подержалась за бок, погрозила сама себе пальцем и стала наблюдать за тем, как Кирилл ставит парус.
-  Кир, а Роджер? – вдруг вспомнила она.


Кирилл ничего не ответил, искоса бросил на нее строгий взгляд, загородившись ладонью, мол: «Погодь, торопыга», вынес из каюты свернутый в рулон флаг и приладил его одной стороной к мачтовому тросику. Потом  негромко скомандовал: «На фла-а-аг, р-р-явняйсь, смирно!» Взял Кирины руки в свои и так, в четыре руки, начал перебирать тросик. Рулон поднимался медленно, но разворачиваться не хотел и висел тряпкой до половины мачты.

-  Ветра не хватает, да? – догадалась Кира, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, - ну, когда он развернется? Кир? Давай выйдем из-за скал, тут ветра мало.
-  Подожди, Кирюш, вот сейча-а-ас, еще, еще немножко…

Флаг постепенно развернулся, расправился и, наконец, затрепетал в высоте, поймав сильную струю воздуха. Но это оказался не Веселый Роджер пиратов, там было что-то другое. Кира так высоко запрокинула голову, что ей пришлось ухватиться за мачту, чтобы не упасть, Кирилл поддерживал ее сзади, шляпу снесло за борт, она не заметила.

А там, высоко вверху, на желто-голубом полотнище флага радовались, смеялись и великолепно жили две премилые рожицы, хитрый мальчик с глазками-серпиками, с тремя волосками на голове и удивленная девочка-принцесса в короне с синими шишечками! Рожицы держались рукавами клетчатых ковбоек друг за друга и скалили, скалили, скалили белоснежные зубы! Внизу, под ними, по плавной дуге шла надпись пронзительно синими буквами: «Кирюшки»!

-  Кирилл, - прошептала Кира, покачала головой, посмотрела на него сквозь непролившиеся слезы и несмело погладила по плечу.

Не оралось и не пелось. Тишина и покой наступили в душе и вокруг, словно оказались они внутри прозрачного купола, и все вдруг стало ясным и понятным.

-  Прощаемся с морем, Кирюш, - Кирилл выбрал якорь и тут заметил Кирину шляпу, ее отнесло течением, - ничего, я сейчас подойду туда, а ты возьми багор, вон на щите висит.
-  Не надо, Кир, пусть останется, - Кира окинула грустным взглядом отдаляющиеся скалы и негромко добавила: - может, я еще раз вернусь сюда, а, может быть, мы детей своих сюда привезем… если Ира позволит.

Кирилл в ответ промолчал, он ставил парус на ветер, и лишь долго и строго поглядел на нее. Из-за дальних скал показалась большая яхта, она шла под всеми парусами вниз по реке, быстро нагнала их и стала обходить. Кира залюбовалась, как сильна и стремительна была в движении эта крылатая красавица, как легко она скользнула мимо, и какими отважными морскими волками выглядели крепкие, загорелые мужчины на ее палубе. Те приветливо и дружно помахали руками в их сторону и хором прокричали, прочитав надпись на флаге: «Ки-рюш-ки! Ки-рюш-ки! Ура-а-а!» Кира тоже взмахнула несколько раз шарфом, ветер чуть не вырвал его из рук.

-  Здорово! Да, Кирилл
-  Угу. На море ходили, на настоящее, - прибавил он с улыбкой, кивнув вслед быстро удалявшейся яхте.
 -  Почему так подумал?
 -  Без женщин потому что. В такие походы женщин не берут.
 -  Дискриминация?
 -  Забота, - не согласился Кирилл.

Он выровнял парус, поймал ветер, и яхточка мягко побежала прочь от скал, от их моря юности, от безмятежности, мимо тайги и узких галечных пляжей, мимо зеленых холмов и островов.  «Бежал кораблик по волнам, бежал кораблик по волнам, бежал кораблик по волнам, - повторяла про себя Кира, - а ведь прав Кирилл: с парусом – он настоящий корабль, вон каким огромным кажется, и «Кирюшки» наши так высоко-высоко! Хорошо им там вместе, - и она опять заладила про себя: - бежал кораблик по волнам…»


-  Кира, хочешь, посидим на нашей лестнице? - неожиданно предложил Кирилл, - вон она виднеется впереди.
-  Уже лестница! Так скоро… а - можно?
-  Конечно. Ну, что, пристаем?
-  Ага. А тебе не трудно с парусом?
-  Да он всего один, это я - для мальчишек моих. Одним парусом не трудно управлять, да еще по течению.

«Заботливый отец, - подумала Кира, - а ничего другого я и не ожидала, хороший человек, он хороший во всем. К тому же - его врожденная порядочность».

-  А, знаешь, Кир, я зря хихикала, когда ты назвал ее кораблем, - кивнула она на яхту, - с парусом она такая значительная стала. А «Кирюшки» наши высоко и так далеко! Не достать!
               
*

У небольшого причала приткнулось несколько моторных лодок, прогулочный катер, юркий рейсовый катерок и одна яхта. Здесь, за лестницей, в глубине приречной тайги, располагались пионерские лагеря, дома отдыха, ведомственные санатории и дачный поселок, поэтому место это, столь удаленное от города, редко бывало безлюдным. Просто-напросто жизнь здесь кипела внутри зеленого таежного массива, среди вековых кедров, сосен, пихт и полчищ комаров, с которыми воевали, кто как мог. Даже причал построили несколько лет назад и даже со сторожем.

Кирилл без труда нашел место (день был будний), и они зашагали по хрустевшей под ногами гальке к лестнице, где и замечательно устроились на самой верхней ступени. Отсюда город на противоположном берегу был виден, как на ладони: три новых проспекта, сбегающие к реке, белоснежный и огромный, как океанский лайнер, новый дом на набережной, мемориал, новое здание театра. Где-то за тайгой садилось солнце. Вечерняя заря, перешагнув через реку, окрасила сибирский город в фантастические цвета: дома из красного кирпича она подрумянила, смягчила тона, и они смотрелись вкусно и празднично, как кремовый торт, украшенный яркими малиновыми сполохами полыхающих окон.


-  Да-а-а,- выдохнула Кира, - как будто фильм какой, как декорации, да?
-  Я иногда смотрю отсюда, с лестницы. У меня тут недалеко друг жил, оставил мне свой домик в дачном поселке. Ну, я и наведываюсь изредка.
-  А-а - друг?
-  Погиб. 
-  Я знала его?

Кирилл покачал головой, и они стали смотреть на реку. Вода в ней к вечеру стала серебристой с редкими розовыми дорожками. У того берега черными точками нарисовались рыбачьи лодочки. Протарахтел катер, нагнал по реке белесоватый шлейф волн и причалил рядом с их яхтой. С него сошли человек двадцать с ракетками, рюкзаками, вместительными сумками, они поднялись по лестнице и углубились в лес, в той стороне был дачный поселок.

-  Кирюш, я ведь тебя голодом заморил, - удрученно заметил Кирилл, - рассчитывал вернуться до вечера, поужинать в ресторане. А мы уснули.
-  Особенно я, - откликнулась Кира, - ничего страшного. Можем устроиться пикником здесь или на корабле, у меня в корзинке кое-что найдется.
-  Да? А я не догадался. Я по-другому хотел. Ты прости, что так банально вышло.
-  Ерунда. Ну, что? Несешь мою корзинку сюда, или мы идем на яхту?
-  А ты как хочешь?
-  Я хочу здесь, - без колебаний решила Кира.
-  Тогда я ушел, - и Кирилл «журавлем» зашагал к яхте, но на ходу обернулся и крикнул уже снизу, от реки: - не боишься, Кира? А то пойдем со мной.
-  Нет, я тут подожду.


Пикник получился замечательный. Кирилл метал все подряд, Кира тоже не отставала, и от буженины, пирожков с мясом и жареной рыбы остались «рожки да ножки». В заключение оба дружно пожалели, что для такого ужина не хватает только вина. Увы, запили минеральной водой.

-  Здесь можно быка съесть, такой воздух, - недовольно проворчала  Кира.
-  По-моему, тебе о фигуре рано задумываться, - усмехнулся Кирилл.
- Что ты, Кир! Я после Дашеньки так располнела, потом года полтора, наверное, в норму входила, и мне это стоило усилий.
-  Знаешь, а я бы хотел увидеть тебя полненькой или... в положении…

Внизу, у самой реки, на гальке, виднелся темный круг многолетнего костровища, на котором разводили громадный прощальный костер. Кира вспоминала слова песни, что-то там было о сосновых ветках, о костре, как же там? Вспомнила и тихонько запела:

                Набрали мы сосновых веток,
                Зажгли в лесу костер…

- В лесу костер разводить низзя-а-а, - менторским тоном с вредными интонациями проскрипел Кирилл и погрозил поднятым пальцем.
-  Кир! Ну, вот, опять забыла. М-м-м-м, заводим разговор…

                Мечтаем и поем:
                Гори, костер, подольше,
                Гори, не догорай!

Незатейливые ли слова старой пионерской костровой песенки, впечатления ли прошедшего дня или постоянное напряжение в течение его дали о себе знать, и Кира на последних словах вдруг всхлипнула, от страха сделала вид, что закашлялась, весело, на одном дыхании крикнула, не оборачиваясь: «Я – на берег!» - и быстро сбежала по долгим ступеням к костровищу. Там походила вокруг него, повсхлипывала шепотком, делая вид, что ей все тут интересно: и камешки – она наклонялась и  брала их в руки, и оставшийся от половодья топляк, и даже зола на костровище. Подбирая очередной камешек и пряча очередной всхлип, Кира наткнулась на плетенки Кирилла, он стоял перед ней и что-то говорил.


-  Я люблю тебя, Кира.
-  Ага, - сказала она и выпрямилась.
-  Я люблю тебя и всегда любил, Кира, слышишь? – он обхватил ее за шею руками и, не переставая, повторял: - ты слышишь меня, Кирюшка? Слышишь? Ты слышишь? Киренок!

Кира прерывисто вдохнула раз, другой и изо всех сил вцепилась в рубашку Кирилла.
-  Mea culpa, mea culpa, mea, mea culpa, - повторяла она сдавленным шепотом, - mea…
-  Что ты, любонька моя, моя это culpa, моя, и больше ничья. Я должен был искать тебя. – Кирилл прерывисто вздохнул и прижал ее к себе, - люблю тебя, Киренок. Ты слышишь меня?

Кира отрицательно крутила головой у него на груди и шепотом, теряя силы, твердила и твердила: «Mea, mea culpa!»


Потом они снова сидели на широких, прогретых солнцем и еще не успевших остыть ступенях каменной лестницы, держались за руки и молчали. Солнце село за дремучей и вековечной смолистой тайгой. Город на том берегу, растеряв величие высоток и тщеславность проспектов, смотрелся отсюда просто, по-человечески доступно и понятно. Он мягко терялся в дымке майских костров и размывался на акварели вечернего неба. Солнце зашло. Стихли дневные звуки. Отшумела тайга за их спинами. И только из глубины леса, из самой его прохлады шел иногда затихающий звук: «Ш-ш-ш-у-у-у». Кирилл неожиданно запел:

                Ты проснешься на рассвете,
                Мы с тобою вместе встретим
                День рождения Земли.
                Как прекрасен этот мир, посмотри-и….

Он все повторял, и повторял одни и те же слова, но они звучали, как совершенно новые, не слышанные ни разу. И Кире страстно, невыносимо, как последнюю сигарету перед казнью – приговоренному, как соломинку – утопающему, как глоток воды  - погибающему от жажды в пустыне, захотелось проснуться и встретить с Кириллом утро.

-  Ты проснешься на рассвете, - в который раз негромко запел Кирилл, допел до конца и умолк, - пойдем, Кирюша, - он с надрывом вздохнул, - поспим вместе.  Утром ты проснешься на моем плече, и я почувствую твое сонное потягивание. Ты вытянешь сначала ноги, потом выкинешь вперед руки, потом ты пикнешь, - Кирилл говорил очень тихо, уперев грустный взгляд в одну ему ведомую точку на темнеющей водной глади и нахмурив брови, - пойдем, Кирюш?
-  От этого никому больно не станет?
   Он покачал головой.
-  Пойдем.
-  Да?
-  Да. Да и да.


                5.

Отцветала черемуха в таежных распадках. На ее одурманивающий, горьковатый, остро-сладкий аромат слетались за взятком пчелы и осы. Сюда же, в черемушник, приходили за ветками и жители дачного поселка: конец мая, свет и воду подключили, в домах и домиках вместо свеч горело электричество, работали телевизоры, а веселые компании уже жарили шашлыки и коптили сало на черемуховых ветках.  От одного жилья к другому плыли по тайге аппетитные, вызывающие голодные спазмы в желудке, запахи.

Здесь не было улиц. Домики были построены среди дикого леса, и найти их можно было лишь по тропинкам, известным одним хозяевам, да по самодельным указателям, прибитым к деревьям у центральной дороги, служившей ориентиром. Стрелки-указатели разрисовывались смешными рожицами, цветочками, нотными знаками. Они писались китайскими иероглифами, по-английски, по-немецки и, конечно, по-русски.

Влево от дороги шли указатели попроще: «Палыч – сто шагов, ныряй!», «Врач – мимо дуба», «Clara Plies – заждалась, по тропке», «Мансарда под кедром» и пр. Направо от дороги встречались указатели и позаковыристее. Например, такой: на простой доске масляной краской написан был скрипичный ключ с лаконичным пояснением «К Робину-Бобину», и все, понимай, как хочешь. Может быть, музыкант этот, скушавший сорок человек и еще там чего-то впридачу, не прочь был подзакусить на десерт прохожим, о чем честно и предупреждал, а, может быть, звал музыку послушать.  Притчей во языцех всего дачного поселка значился один указатель, который никто не мог прочитать: вправо от дороги на сосне висел длинный, узкий лоскут сатина странного цвета, внизу схваченный веревочкой с чьим-то хвостом, а на лоскуте – один огромный, черный, жирный иероглиф с русской припиской «Фанзы» и ниже «Тигыр-р-р».

Люди здесь жили добрые и смешливые, остряки да балагуры, наезжали с ранней весны, как только сходил снег, и жили до поздней осени. Были и такие, которые задерживались аж до первого, а то и до второго снега, и жили тогда со свечами, потому что электричество в поселке отключали в середине октября. Жилье можно было обнаружить и по запахам.  Так, в одном доме, спрятавшемся за молоденьким ельником, постоянно пекли блины, и дух этот блинный на время перешибал даже и шашлычные ароматы. А в том доме старенький врач на пенсии, по необходимости лечивший местных дачников летом, гнал самогон и настаивал его на целебных таежных травах, дом его выпускал время от времени такой хлебно-самогонный душок! Вон в том доме, похожем на скворечник, шашлыков отродясь не делали, но каждый(!) день жарили умопомрачительной вкусноты, судя по запахам, котлеты.


*

К домику Кирилла от основной дороги вела хорошо натоптанная тропа. На сосне у поворота была прибита потемневшая доска с нацарапанным гвоздем рисунком: на одной мощной куриной ноге стояла махонькая избушка с едва различимой надписью «Поляна огоньков». Доску ту приладил еще Стас, и Кирилл в память о погибшем друге менять ее не стал, а чуть ниже прибил другую: «Прямо. Рады».

Свой домик, доставшийся ему в наследство от друга, Кирилл мог найти тоже по запаху, слабому, нежному, негромкому аромату огоньков, которыми было усыпано все пространство вокруг домика. Кирилл, наезжая сюда каждую весну, не переставал удивляться: каким образом Стас умудрился возвести жилье, не потревожив и не уничтожив эту цветочную пылающую поляну. Жилище его действительно было похоже на сказочную избушку: на высоте двух метров от земли жил бревенчатый домик из светлых, круглых, гладких бревнышек, покрытых лаком, под двускатной крышей с высоким коньком и большим прорубленным окном, глядевшим на тропу. Избушка опиралась на четыре толстых колонны из лиственницы, украшенных спиральной резьбой. Она, конечно, смотрелась грубоватой, неуклюжей и довольно неказистой посреди этой солнечной, нежной огоньковой  поляны, но захотел вот Стас в свое время исполнить такую прихоть. И стоит теперь простая до наивности избеночка, глазея одним окошком на сосны, на кедры, на пламенеющее под ней желто-красно-оранжевое солнечное сияние.

Что хотел выразить Стас, осуществляя свою архитектурную задумку, какие философские мысли владели им в то время, сейчас уже не спросишь. Но вот Игорь, старший сын Кирилла (он родился на двенадцать минут раньше Олега), как-то изрек, что дядя Стас, наверное, был сторонником Домостроя.

-  Почему? - удивился Олег.
-  А зачем ему было над нежной цветочной поляной возвышать свой далеко не нежный и неизящный дом? Да чтобы сверху смотреть на нее, - сделал вывод Игорь.
-  Может быть, его женщина любимая обидела, - попытался по-своему истолковать желание дяди Стаса младший, Олег.

Кирилл тогда с улыбкой подслушал мнение развитых своих сынов, присмотрелся, пожал плечами и невольно согласился, а друга вспомнил добрым словом. К этой избушке Кирилл вел Киру. Сначала они шли по дороге через притихший, засыпающий лес, потом Кирилл нес ее на руках. Они не торопились, изредка останавливались, совсем немного разговаривали, но всю дорогу напевали-проговаривали, как заведенные:

                Ты проснешься на рассвете,
                Мы с тобою вместе встретим…

Кира удобно устроилась у него на руках. Обхватив Кирилла за шею, она шевелила губами у него за ухом и щекотала близким дыханием.

-  Теперь ты устал, отпускай меня, - командовала она, и он послушно ставил Киру на землю. А потом они шагали дальше, вместе проговаривая-пропевая:

                День рождения Земли.
                Как прекрасен этот мир, посмотри-и….

-  Как же там дальше? – Ввспоминала Кира, - ведь там еще есть куплеты! Ну, подумай, вспомни! Кир!
Но он только пожимал плечами и улыбался.
- Про птиц что-то, про снегирей, о! Вспомнила! – и она радостным шепотом пропела:

                Соловьи живут на свете
                И простые сизари.
                Как прекрасен этот мир, посмотри-и!

-  Скоро придем, осталось совсем немного. Дай, я тебя понесу.
-  Ладно.
               
Он донес ее до поляны. Кира от удивления и восхищения онемела.
-  Как ковер. А как мы туда попадем? В домик?

Кирилл глядел на нее, не отвечая.

-  По ним же нельзя, Кирилл! Цветы эти… - нельзя.
-  Я отнесу тебя.    
-  Мы перелетим.               
               

*

Мощный столетний кедр на поляне всю ночь нашептывал что-то, убаюкивал, поглаживал избушку ласково и бережно мягкими ветками-лапами, постукивал незрелыми шишками, навевал пьянящие лесные запахи. Таинственная, безлунная, наполненная лесными шорохами, шумами и поскрипываниями ночь, накрыла огоньковую поляну, упрятала ее трепетность и нехотя уходила. Ей бы уйти спокойно, ведь все равно придется, так нет: подпустила напоследок молочного тумана, нашумела ветром, наломала сучьев и, махнув строптиво подолом, даже с утром не поздоровалась. А оно уже забрезжило.


- Тр-р-р,- трескуче донеслось издалека сквозь шум деревьев, разнесло слабым эхом по просыпающемуся лесу и опять: - Тр-р-р, - уже громче, ближе, грубее.
-  Это кто? – полусонным голосом спросила Кира, - ворона?
-  Не знаю. Пойдем, посмотрим. Хочешь? Кирюш?
Кира отрицательно подвигала головой по его плечу.
-  Девочка моя дорогая, Кирюшенька, - Кирилл нежно водил ладонью по ее волосам, щекам, всматривался долго и грустно в глаза, трогал губы и потрясенно качал головой: - ты ничуть не изменилась. Я бы тебя узнал и в семьдесят!
-  Я тебя тоже – сразу.
- Я бы тебя – по твоим щечкам, - он прикоснулся губами к ее лицу, - таких больше нет ни у кого.
-  А я бы тебя – по губам.
-  Почему? – удивился Кирилл.
-  Они – милые и беззащитные, и другими не стали.
-  Может, все-таки по росту? А?
-  Нет, Кир, по губам, - она ласково провела пальцами по его губам, - и по глазам. Высоких мужчин много.
-  Кирюш, я тебе хочу сказать, - он замолчал, встал, подошел к окну, - Кира, если я, то есть, когда я…
-   Не надо, Кир.
-  Да, не надо, - согласился он, и попытался заглушить вздох.

Кирилл горько наблюдал за тем, как редеет молоко утреннего тумана, отдельные клоки его еще висели чуть ниже окна. Скоро откроется восточная часть поляны, и огоньки начнут раскрывать солнечные чашечки свои. И наступит день. Когда он наступит, когда он наступит!..

-  Но как же жить теперь, Киренок? Когда я знаю, что ты нашлась, ты во мне живешь, во мне говоришь, шевелишься, дышишь! – он подошел к Кире, - вот она ты, нежная моя! И я без тебя - потом! Как?! Кира!
-  Не знаю, Кирочка, я тоже не знаю, как - дальше. Но ведь надо, любимый мой!
-  Ты же – одна, - глухо проговорил Кирилл, уткнувшись лицом в ее ладони.
-  Ты – не один.
-  Почему вы расстались? Он, - Кирилл подбирал слова, боясь обидеть, - он не обижал тебя?

   Кира ответила не сразу.

-  Это была моя ошибка. Ошибку понимаешь скоро, а потом живешь с ней по привычке или из ложного чувства долга, не знаю - почему. Я долго потом старалась что-то понять, долго. Но то, что это моя ошибка, я поняла сразу, - она потянулась к Кириллу, - понимаешь, Кир, ты – это мое самое сокровенное, самое глубокое и первое, первее меня. Будто бы во мне сначала ты появился, а я – потом уж, как эго. Я это поняла давно, - повторила она, - очень давно. А он, он оказался не таким, как ты, и это не его вина. А я была самонадеянной. – Последние слова дались ей с трудом, она произнесла их с натугой.
-  Светлячок ты мой, Кирюша!
-  Ты ревнуешь? Кир?
-  Жутким образом, ты даже не представляешь - как, - Кирилл провел рукой по ее животу, поцеловал и тихо проговорил между поцелуями: - и это маленькое, трепетное тело произвело других людей, - помолчал, поглаживая, и прошептал, - не моих. Но я их все равно люблю. Веришь?
-  Я всегда тебе верила, Кир. Ты забыл?
-  Я ни разу не видел твоих детей, я даже не знал о них, а теперь у меня такое чувство, что это… что они – мои, и я люблю их. Ты веришь?
-  Да, любимый мой, - Кира прижалась к его боку, - я не знаю, почему так получилось, что моя жизнь прошла без тебя. Какая чудовищная сила сорвала меня! Может быть, ТАМ кому-то надо было, чтобы мы так, так, так невыносимо страдали! Зачем? Это больно, Кирочка, ведь это так больно!
-  Я жизнь готов был отдать за тебя, - глухо произнес Кирилл, - а не смог в другой город съездить, чтобы тебя отыскать. Видишь ли, боялся показаться тебе назойливым. Ты прости меня, Кирюша, прости. Я люблю тебя, и всегда любил.
-  Бери меня, Кир, сколько сможешь, - немеющими губами шептала Кира, прильнув всем телом, понимая, что уже скоро, совсем скоро придется оторваться навсегда, - возьми меня, Кир, на всю жизнь, что останется мне без тебя!
-  Иди ко мне, радость моя лучистая!

*

-  Прошло столько лет, а я ни разу тебя не встретила. Знаешь, как хотела? Бегу по улице и думаю: «Вот сейчас ты выйдешь, вон из-за того дома, нет, из-за этого дерева, нет, из того автобуса». А ты не выходил, не показывался. Что это? Кто-то ведет нас по жизни?
-  Стала мистиком мой рулевой? - Кирилл нежно поцеловал ее и провел рукой по волосам, убрал их со лба, всмотрелся, - нет, совсем не изменилась, нисколько. Вот только, когда ты спала, мне показалось, что губы у тебя стали вроде как обиженными.
-  Почему?
-  Я не целовал их целую вечность!
-  Как я тебя узнала! Идешь по улице…
-  Я тебя узнал мгновенно, и будто не было этих лет.
-  Да.
-  Как нам повезло, родная моя, что мы встретились. Нам надо радоваться, - грустно сказал Кирилл.
-  Я радуюсь, я так радуюсь, я очень радуюсь, - уже через всхлипы повторяла Кира и, наконец, заплакала долго сдерживаемыми и рекой прорвавшимися слезами.
-  Поплачь, поплачь,- говорил Кирилл, краем простыни промокая ей слезы, поплачь, Киренок. Я бы – тоже, да не могу, - горьким твердым шепотом быстро проговорил он, прижав Киру к себе, и каждой клеточкой своей чувствуя боль и горечь ее содроганий, - какая грустная невозможность…
-  Что?
-  Прости.
-  За что тебя-то?!
-  Прости, Кирюша.
-  Я все бегала и бегала по улицам каждый раз, когда приезжала к маме, а тебя не было и не было! – она плакала в голос.
-  Я ждал тебя. Долго.
-  Прости меня, Кир.
-  Люблю тебя, Кирюша, и всегда любил. Какая горькая невозможность!..


- Мы с тобой ничего не испортили, Кира, никому не сделали больно, нам с тобою немного легче заживется теперь. Хотя и совсем нелегко, если честно. Но лучше, да?
Кира молчала, стиснув зубы.
- Я приеду на вокзал. Не уезжай, а? Киренок? – тоскливо попросил Кирилл.               

*

Май напоследок расшумелся. Уходил со скандалами, грозами, порывистыми ветрами, грозился сломанными сучьями, однажды даже ливнем с градом отбушевал. Уж, как только ни ярился, а июнь взял, да и пришел. Седьмого июня Кира уезжала. По расписанию поезд должен был подойти в час ночи с минутами, но опаздывал сначала на час, потом по сильно фонирующему вокзальному радио предупредили, что поезд Владивосток - Москва задерживается на сорок минут. Была глубокая ночь, пассажиров мало, им никто не мешал, и все это время они просидели в дальнем, полутемном закутке зала ожидания за стенкой автоматических камер хранения.

Прощание затянулось. И когда радио вновь послало сигнал-колокольчик, они радостно, как дети, встрепенулись с надеждой, что теперь-то поезд опоздает еще хоть минут на тридцать, а, может, и опять на час. Но… он уже вышел с соседней станции. За все время ожидания они почти не разговаривали, так, обменялись парой фраз о майской погоде, говорили о детях, о старенькой Кириной маме.


-  Представляешь, Кир, - негромко расказывала Кира, - сидит на газоне, улыбается и просит прохожих позвать меня. Передайте, мол, Кирюше, пусть придет за мной, а то я устала. – Она с грустной улыбкой на усталом лице рассказывала ему о маминых похождениях. – Вниз я ей помогаю спуститься, на лавочку у подъезда усажу и убегаю то на рынок, то в магазин. А она однажды расхрабрилась и – ходу! На своем-то «коне»! Даже улицу перешла, кто-то помог. А назад вернуться силенок не хватило, уселась на газон и ждет, когда я за ней приду. А – город! Не село, не деревенька, где все друг друга знают.
-  Я буду заходить к ней, - пообещал Кирилл, - она помнит меня, наверное.
-  Помнит. Мама очень многое помнит. А та наша фотография у скал, - Кира вздохнула, - стоит на ее тумбочке у кровати.
-  А кто привел ее домой?
-  Милиция привезла, - усмехнулась Кира, - маму увидел сосед ее, Адольф     Леонардович. Они до маминого «похода» на лавочке у подъезда вместе сидели. Он и отправился посмотреть, не заблудилась ли она. Ну, и нашел. Привез на милицейском газике. Та еще история была! Не хочет ко мне переезжать. Сейчас вызвала меня телеграммой. Соскучилась.
-  Буду к ней заходить. Продукты принесу. Не прогонит? Вера Васильевна строгая.
-  Не знаю. Она очень переживала тогда из-за нас. Твои мальчики в каком классе учатся?
-  Последний. К экзаменам готовятся.
-  Как моя Даша. А Миша уже на третьем курсе.  А куда будут поступать?
-  В летное.
-  Оба?
-  Да. Ты закрой глаза, Кирюш, закрой. Не холодно?

Она покачала головой. Кира находилась в странной прострации: вот она говорит, вот – скоро уедет, вот – вокзал, ночь. Но все – мимо, мимо, все – не главное, не основное, не важное! Что-то рушилось. Она чувствовала это. Она это ощущала ногами, спиной, трезвой головой своей. То, что с ней сейчас происходило, от нее не зависело. Словно кто-то заставлял ее собираться в дорогу, ждать поезда, сидеть здесь. А она не хотела!
   
-  Пойдем, Кирюша, пора, - Кирилл поднялся, взял в одну руку саквояж, помог ей подняться, ненадолго притянул к себе и заглянул в глаза: - как здорово, что ты есть в моей жизни.
-  Как прекрасно, что ты есть в моей, - эхом откликнулась Кира.
-  Приезжай, Кирочка, - попросил он, - приедешь?
-  Это не так будет, Кир! Что-то другое это будет.
-  Пусть - другое. Только не теряйся больше, Киренок. Прошу тебя. Прошу. Слышишь? Слышишь?
-  Ага.
 
Они вышли на перрон. Ночь, безветренная и прохладная,  после вокзальных запахов  освежила их, будто умыла. Кира вдохнула и надолго задержала в себе привычный черемуховый запах родного города, как это  делала всегда, уезжая.


-  Как пахнет! – негромко произнесла она и повторила, - как пахнет! Никогда, слышишь, Кир, никогда я не дышала воздухом слаще, чем этот. Смотри, скоро рассвет, в той стороне уже что-то виднеется.
-  Угу, - Кирилл обнял ее за плечи рукой, - не холодно?
- Не знаю, - она нервно передернула плечами, - никогда так не опаздывал этот поезд.
-  Ты устала, Кирюша.
-  Я совершенно не чувствую усталости, я не знаю, что я чувствую, я ничего не чувствую, я себя не чувствую.
-  Ну вот. Идет, - Кирилл кивком указал на яркий слепящий свет, издали медленно приближавшийся к перрону.

Они с недоумением и растерянной обреченностью смотрели на это ползущее Нечто, после которого опять будут по одному. И Кира не выдержала. Она вцепилась в ветровку Кирилла, прижалась к груди и стала качать головой из стороны в сторону, повторяя сквозь стиснутые зубы: «Больно… больно… больно!»

- Ну, все, Кирюша. Я поцелую тебя. Прощай, юность моя нежная, юность моя прекрасная, люблю тебя, люблю! - он целовал ее пересохшим ртом и никак не мог оторваться.

Проводник поднялся в вагон и начал деликатно погромыхивать боковой железной дверкой. Кирилл поставил саквояж на пол в тамбуре, помог Кире взойти по ступенькам, обеими руками с силой обхватил ее щиколотки, передавая ей с этой болью свое отчаяние, счастье, любовь, гнев, страсть, тоску, подержал так, глядя на нее снизу вверх, резко отвернулся и быстро зашагал прочь, не дожидаясь отправления поезда.

Он шел, почти бежал по перрону, боясь остановиться, вернуться и уехать вместе с Кирой. «Такая горькая невозможность любить ее, - повторял он про себя, - такая горькая невозможность!» Кирилл зашел уже, было, за здание вокзала, но неожиданно круто развернулся и побежал назад. «А что, если Кирюша не уехала, а стоит там одна, я же не проводил, как следует, не посмотрел вслед, не помахал рукой. А она осталась и стоит там одна-одинешенька. Надо ведь было поезду вслед посмотреть. А ты боя-я-ялся!  Эх, ты! Капитан!»
Но перрон был пуст, поезд ушел.

*
 
-  Постель брать будем? – пожилой проводник уже второй раз обращался к пассажирке с вопросом, но она как вошла, как уставилась в ночное окно, так и сидела. «А чего там высмотришь, в том окне? Убежал он, не догнать. Ладно, потом еще подойду». После Таежного был большой перегон, и проводник намеревался покемарить, но вспомнил о странной пассажирке, взял пакет с постельными принадлежностями и прошел в седьмое купе. Женщина сидела в прежней позе, глядя в рассветное окно. Он тронул ее за плечо, та нехотя повернулась: по щекам ее текли слезы.

-  Я тут постель принес, - напомнил проводник.
Женщина снова отвернулась к окну, да так и просидела до утра, шепча распухшими губами: «Mea culpa, mea culpa, mea, mea culpa!»      

             
Утром, раскрыв саквояж, Кира обнаружила сверток, его сюда положил Кирилл на вокзале и забыл взять обратно. Она развернула спокойно, без любопытства – забыл и забыл – и вначале удивленно, потом  радостно улыбнулась заплаканными глазами. На желто-голубом полотне вовсю резвились, прекрасно жили и скалили, скалили, скалили зубы Кирюшки, мальчик с глазками-серпиками, с тремя торчащими волосками и удивленная девочка-принцесса в короне с сияющими шишечками. Они крепко держались рукавами клетчатых ковбоек друг за друга. Внутри лежала записка: «Киренок, пусть они будут с тобой. Без тебя я – один. Кирилл».



               
ЭПИЛОГ


Последний зимний месяц пришел на Волгу классическим – ветреным и снежным. Сугробы, скромные и невыразительные всю зиму, за несколько дней февраля преобразились и выросли настолько, что снегоуборочники работали даже по ночам, тревожа жителей старинного русского города, привыкших к тишине и колокольному звону, тарахтеньем, светом фар и зычными голосами водителей. Снегу поначалу-то обрадовались: зима скоро уйдет, а душа еще не насытилась чистотой и белизной укрытой земли, танцующими под светом фонарей снежинками, бархатной пеленой снежных небесных осыпей. Наступил февраль, разверзлись небеса, и пошел снег, окутавший все вокруг полупрозрачной фатой.

Белый плен этот длился, длился, изо дня в день, из ночи в ночь вот уже скоро, как месяц, и так обкормил всех снежностью и нежностью, лирикой и физикой, что, пытаясь по утрам открыть дверь подъезда, изрядно присыпанную немаленьким сугробчиком и им же припертую, жители откровенно ворчали. Сначала – себе под нос, дальше – вслух, а к концу февраля они уже громко возмущались «эт-тим» снегом, «эт-тим» месяцем, «эт-той» зимой, которым конца и края нет, конца и края!

Обленившиеся и располневшие за зиму от недостатка работы дворники в феврале не успевали расчищать тротуары от снежных заносов, - только дойдешь с лопатой до последнего подъезда, как беги к первому да начинай все сызнова. У дворников испортился характер, и они уже не подсаживались на лавочки к несгибаемым и всепогодным бабушкам, чтобы лениво почесать языки и узнать последние новости о мировой политике, о Вселенной, о жильцах.


А и – напрасно. Потому что февральский снежный обвал по-прежнему продолжался. За это время любознательные лавочные посидельцы узнали друг от друга много нового: будто бы американцы в третий раз высадились на Луне и там увидели лик земного старца-чудака, в Сахаре выпал розовый снег, ушел в последний путь по земле Иннокентий Валерьянович из первого подъезда, а Кира Эдуардовна из пятого, у которой дети-студенты, на-днях родила мальчика.

Дворовые бабушки собирались на посиделки «партиями». Обычно до обеда выходили подышать две интеллигентные подружки лет восьмидесяти, Инесса Львовна и Эльвина Николаевна из пятого подъезда, к ним норовила присоединиться Трубкина из второго, которую за склочный характер, злой язык и ненормативную (как сейчас стали говорить) лексику изгоняли из каждой компании. Но она, ничтоже сумняшеся, осмотрелась, да и положила занозистый глаз свой на этих двух деликатных, безобидных старых дам. Кухонное окно ее квартиры выходило во двор, и Трубкина много свободного времени проводила у своего «наблюдательного» пункта. Заметив, что «интеллигентки» выходят на прогулку, она дожидалась, когда они усядутся на лавочку, живо хваталась за свою продуктовую сумку, деловым шагом выходила из подъезда, специально с размаху хлопала дверью, и быстро шагала мимо старушек.


-  О-ой! Здрасьте, здрасьте вам, - произносила она запыхавшимся голосом, резко останавливаясь напротив, - некогда и посидеть с вами, уж не сердитесь. Вот, за сахаром бегу, хватилась, а дома – ни кусочка. - Трубкина внимательно оглядывалась по сторонам, перехватывала сумку из одной руки в другую, потом задумчиво прищуривалась и, махнув рукой, направлялась к лавочке: - ай, ладно, когда еще и увидимся. А в гастрономе сейчас все равно полно народу. – Она усаживалась, пустую сумку ставила на колени и вопросительно смотрела на подруг. Те заметно «скисали» и удрученно замолкали: прогулка опять испорчена.

-  Ну, и чего молчим? – спрашивала Трубкина недовольно, - или у вас секреты?
-  Нет, что вы, что вы, - торопливо отзывалась Инесса Львовна и переглядывалась с Эльвиной Николаевной. Подруги когда-то работали одна – в отделе кадров, другая – врачом, и отлично понимали, что одинокому человеку иногда тошно бывает. Это надо понимать, а окружающим – перетерпеть. Они и терпели, правда, уже наметив для прогулок другую лавочку, за домом.

-  Вот и я говорю: уж какие тут секреты, - Трубкина значительно кивала головой и поджимала губы.
-  Простите, вы – о чем? – удивлялась Эльвина Николаевна.
-  Ну, как же? Это ведь в вашем подъезде учителка родила?
-  Кирочка? Да. И что же? – хором произносили старые дамы.
-  Как – что? Как – что?! Дети – студенты, мужа, я слышала, у нее давно нет. Да и старая она, хоть и выглядит, конечно, молодо. Набе-е-егала. И детей ей не стыдно. Да и в школе ведь работает, - пригласила Трубкина к пониманию и осуждающе развела руками.
-  Что вы такое говорите! – всполошилась Инесса Львовна.
-  Вы что такое говорите! – подхватила и Эльвина Николаевна, всплеснув руками от возмущения, - что же вы такое говорите!
-  Я правду говорю. Правду! - вошла в раж Трубкина, страшно довольная, что разговор пошел.
-  Да Кирочка и не старая совсем, ей сорок три только. Она такая умница, такая молодец, и дети у нее просто замечательные.
-  Я видела, как они из роддома приехали, – произнесла Эльвина Николаевна, - дай ей Бог счастья и здоровья, Кирочке нашей!
-  А ты его-то рассмотрела, Эля? Отца малыша? Высоченный, седой, очень серьезный. Он на Кирочку нашу так смотрел, глаз не отводил! А ребеночек у него на руках, как куколка! Ой, хорошо!
-  Мне он тоже очень понравился, - согласилась Эльвина Николаевна, - как я рада за них! А Кира-то как счастлива!
- Да, - улыбнулась Инесса Львовна, - она и беременная-то будто летала, так легко и радостно носила, удивительно! Удивительно! Слушай, Эля, а давай-ка мы ребят разберем на ночь, а? Мишука – к тебе, а Дашеньку – ко мне, она у меня на диване поспит. Давай? 
-  И как мне это в голову не пришло! Пойдем к ним скорее, чтобы они голову не ломали о ночлеге.

Старые дамы увлеченно заговорили о подарке для малыша, о цветах для Киры и, взявшись под руку, дружненько заковыляли к подъезду, забыв о Трубкиной. Та посидела, посидела, да и пошла домой.

***

В конце февраля у Киры родился сын, и Кирилл стал жить на две семьи. Но это уже другая история, история большой человеческой мудрости, терпения и любви.
                -----------               
*Mea culpa - (лат.) – моя вина.