Как прозаично великое

Приди ко мне, брате, в москов…

Странно слышать эту фразу сегодня. Слишком уж она домашняя, слишком будничная для того, чтобы стать точкой отсчета судьбы огромного города. Звучит как приглашение на обед, на охоту, или просто — выпить меду у теплой печи после долгой дороги. Никакой торжественности, никакого пророчества. Просто князь Юрий пишет другому князю Святославу: «Приди». И тот приходит. 11 апреля 1147 года. Место встречи — неведомое доселе селище на границе земли, которое летописец нехотя зафиксирует словом «Москов».

Как всё прозаично у начала великого.

Мы привыкли думать, что основатели городов подобны античным героям: их профили чеканят на монетах, их жесты полны величия, а взгляд устремлен в века. Но если приглядеться к Юрию Долгорукому сквозь пыль веков, то вместо статного витязя мы видим человека, которого историки описывают безо всякого пиетета. Владимир Татищев, наш первый «прокурор истории», рисует портрет, который скорее подошел бы степенному купцу или ворчливому боярину: рост немалый, да толстый; лицо белое, нос долгий да кривоватый; борода малая. И главное — великий любитель женщин, сладкой пищи и пития. О делах ратных, говорит Татищев, заботился мало, больше полагался на детей и союзников, а сам тяготел к веселью.

И вот этот толстый, кривоносый князь, чья правая рука, по слухам, была длиннее левой (греки прозвали его Макрохейр, а мы — Долгоруким), вдруг оказывается отцом столицы. Ирония? Быть может. Но именно в этой иронии и кроется правда жизни. Величие почти никогда не бывает красивым в моменте. Оно нарастает постепенно, через походы, интриги, войны за Киевский престол, через ту самую «алчность к приобретению», за которую его сравнивали с персидским царем. Юрий добился Киева. Сел на трон. И ровно через десять лет после той встречи в Москве, эта победа стоила ему жизни — отравлен, забыт, низвергнут в ту самую историю, которой мы теперь поклоняемся.

Но вот что занятно. Мы помним его не за киевское княжение. Мы помним его за тот ничем не примечательный день, когда он позвал брата «в москов». Археологи нашли остатки деревянной мостовой XI века. Значит, город уже жил. Значит, резиденция уже была. Юрий просто оказался тем, чье имя сохранил пергамент. Случайность? Или промысел?

Я против исторических параллелей. История не терпит сослагательного наклонения. И всё же, когда читаешь о том, что Татищев, этот строгий критик князя, скончался в сельце Болдино, — в том самом Болдино, которое для нас, русских, навеки связано не с историей, а с «болдинской осенью» Пушкина, — мороз идет по коже. Как тесен мир! Два великих имени пересеклись на клочке карты Московской губернии. И теперь мы знаем Болдино и как географическую точку смерти историка, и как точку рождения поэтического гения. Две прозы, две судьбы, два века — и одно поле.

Нам всегда кажется, что предки были прекрасны. Что основатели городов пахли ладаном и порохом, а не потом и медовухой. Что они думали о вечности, а не о том, как бы вкуснее поесть да занять престол попожирнее. Но чем больше я всматриваюсь в ту далекую встречу 1147 года, тем яснее понимаю: величие — это всегда случайность, выхваченная временем из потока бытовухи. Юрий Долгорукий думал о войне с Киевом, а не о памятнике на Тверской. Он звал брата на совет, а не на открытие города. И в этом — высшая правда.

Как прозаично великое…
Как прекрасно в этой прозе то, что мы всё равно помним. Помним слово, оброненное почти девять веков назад. Помним потому, что за ним встали стены, купола и судьбы миллионов.

Приди ко мне, брате. Я жду. Я здесь. И я стану Москвой.