Как жили писатели при царях...

Скучный заголовок. Пахнет казенщиной, архивами и пыльными делами. Но если вчитаться, если спуститься с высот «Грозы» и «Бесприданницы» на грешную землю Малой Ордынки, то окажется, что это история не о литературе. Это история о выживании. О том, как гений ходит в вицмундире и пересчитывает медяки.

Александр Николаевич Островский. Отец — дворянин. Мать — дочь пономаря. Кровь смешалась: небесное с земным, чиновное с духовным. Воспитывала мачеха — баронесса фон Тессин. Шведская кровь, лютераночка, немецкий язык. Дома говорили на трех-четырех языках. Греческий, французский, немецкий, потом английский, итальянский, испанский. Интеллигентнейший человек. Юридический факультет. Отличное образование.

А теперь зажмурьтесь и представьте: этот полиглот, этот будущий создатель русского театра, идет служить писцом в суд. Четыре рубля в месяц. Четыре. Это меньше, чем стоила тогда пара сапог. Это цена нескольких возов сена. Он переписывает бумажки, скрипит пером, кланяется чиновникам. Потом жалованье вырастет до пятнадцати рублей. Это уже что-то. Корова стоила, между прочим, три рубля. Пять коров в месяц. Неплохо. Но надо кормить семью, снимать квартиру, покупать свечи, чтобы по ночам писать «Свои люди — сочтемся».

И он пишет. В 1850 году — комедия. Успех. Гоголь хвалит. Гончаров хвалит. Слава? Нет. Скандал. Московское купечество, выведенное в пьесе без прикрас, обиделось. Побежало жаловаться «начальству». Итог: пьеса запрещена, автор уволен со службы, отдан под надзор полиции. Личное распоряжение самого Николая I. Император прочитал пьесу и решил: этот человек опасен. Тридцать лет спустя откроешь газету и прочитаешь: цензура опять что-то завернула. Всё те же песни, братец. Только имена царей меняются.

Александр II снимет надзор. Пьесу разрешат. Начнут ставить. Но недоброжелатели уже шепчутся о плагиате. Зависть — вечная спутница таланта. Она не зависит от формы правления. При царе завидуют, при генсеке завидуют, при президенте тоже. Литература — это не только вдохновение. Это еще и грызня за место у кормушки. Только вот кормушка у писателей — штука хитрая.

С 1851 года и до самой смерти Островский выдает по пьесе в сезон. Малый театр, Александринка. Почти каждую осень — премьера. Он пишет как дышит. Деньги приходят и тут же уходят. С 1856 года — сотрудник «Современника». Некрасов, Панаев. Там свои расклады, свои счеты.

Но вот 1859 год. Первое собрание сочинений. Два тома. Издано при содействии графа Кушелёва-Безбородко. Обратите внимание: не государство, не казна — частное лицо. Меценат. Граф решил, что литературу надо поддерживать, и вложил деньги. А мы сейчас думаем, что это новое слово — «спонсорство». Нет. Любовь к литературе была всегда. Просто раньше ее называли благотворительностью. И это, между прочим, говорило об уровне общества. Не о деньгах даже, а о вкусе. Кушелёв-Безбородко не ошибся: именно это издание заметил Добролюбов и написал ту самую блестящую статью о «темном царстве» и о луче света. Так судьба одного человека определила судьбу русской критики.

«Гроза». 1860 год. Катерина. Вечная тема. Ее знают все. Но мало кто знает, сколько Островский получал за эту славу.

А теперь — самое важное. 1883 год. Александр III. Тот самый царь, который, по слухам, был простоват и не любил изящных искусств. И вот он жалует драматургу пенсию. Три тысячи рублей в год. Много? Корова стоила три рубля. Это тысяча коров в год. Или сто рублей в месяц. Немало. Заслуженно. Старость будет не голодной.

В 1885 году Островский наконец получает официальный пост: заведующий репертуарной частью московских театров, начальник театрального училища. Он уже почти государственный деятель. Спустя годы после того, как его уволили с первой службы за правду. Власть всегда настигает талант, когда тот уже стар. Или мертв.

14 июня 1886 года. Щельково. Костромская губерния. Он просто умер. Дома. На даче. Похоронили рядом с отцом, на кладбище у храма в Николо-Бережках.

Император не забыл. Три тысячи рублей на погребение. Вдове — пенсия три тысячи. Детям — две тысячи четыреста. Хороший царь. Внимательный. Он понял, что семья осталась без кормильца, и не дал ей пойти по миру. Это жест монарха, но также и жест человека. При царе можно было быть бедным, но нельзя было быть брошенным на произвол судьбы, если ты великий.

Московская дума поставила читальню его имени. Читальня. Не памятник из бронзы, не колонна, не мавзолей. Просто комната, где люди берут книги и читают. Как тихо, как по-русски, как скромно. Как жили писатели при царях? Писали. Бедствовали. Скандалили с властями. Потом получали пенсии. Потом умирали. И дума открывала читальни. А пьесы оставались.

P.S. Заслужил.

Не за пенсию. Не за ордена. За то, что из-под его пера вышли женщины, которые до сих пор плачут на сцене, и купцы, в которых мы узнаем себя. При любых царях.