Я бы жил

     Хирург был средних лет, приятной, но незапоминающейся внешности, со взглядом спокойным, даже несколько равнодушным. За время своей практики он провел множество операций, повидал всякого, его мало что могло удивить, и в палату он входил бестрепетно. Его коллега, еще молоденькая, неуклюже пыталась успокоить свою нервную пациентку. Немного послушав и покивав, доктор прошёл к койке человека, которого вскоре должен был увидеть на операционном столе, уже под глубоким наркозом.

     - Здравствуйте, - сказал он, привычно вбирая взглядом седеющие виски, лёгкую горбинку носа, зеленоватую морскую глубь неожиданно красивых глаз. Назвался. – Я буду оперировать вас сегодня. Как себя чувствуете?
     - Приятно, - сказал пациент, и его губы, обычного в таких случаях синеватого оттенка, дрогнули улыбкой.
     - В самом деле? – удивился хирург, поскольку успокоительного ещё не вводили.
     - Приятно, что вы не спросили «как мы себя чувствуем?» Терпеть не могу этого «мы». Коробит от него, а докторам кажется, что располагает к себе. Ни черта не располагает, знаете ли.
     - Наверное, - согласился хирург.
     - Как по-вашему, я буду жить? Не надо только процентами кидаться.
     - Я сделаю всё, чтобы вы жили.
     - Наверное. – Пациент помедлил и добавил. – У меня большие планы.
     - Какие? – против воли спросил хирург, тут же об этом пожалел и напомнил себе, что не нужно, совершенно не нужно сближаться, это только всё усложняет, даже портит.

     - Канкан... – Пациент улыбнулся по-настоящему, и глаза его глянули куда-то вдаль, очень и очень вдаль (непонятно даже, в будущее или в прошлое). – Хочу в низкопробное французское кабаре... Проведу там весь вечер... просажу кучу денег и сниму танцорку... Самую горячую. Вулканическую... Знаете, всю жизнь об этом мечтал... Жизнь! Это не была жизнь... всё чего-то опасался... стыдно было такой мечты дурацкой... а сейчас жил бы!.. ни на кого бы не оглядывался... у меня ниже пояса-то все работает... выше вот подгуляло...
     Говорить ему было трудно, фразы выходили неровные, обрывочные, и он не замечал, что взгляд хирурга изменился, стал внимательным и, вообще говоря, совершенно иным, в нём было теперь что-то пронзительно-цепкое, оценивающее.
     - Деревья бы сажал... – говорил пациент, и в палате было тихо, даже нервная старушка перестала бормотать, - на рыбалку... собаку бы завел, и попугая... но сперва танцорку, надолго бы, чтоб вволю с ней нажиться, налюбиться чтоб... помните «красотки, красотки»... – дыхание у него перехватило, губы и крылья носа совсем посинели, но он справился с болью, - «красотки кабаре, вы созданы... лишь для развлеченья, изящны, беспечны красотки кабаре»...
     - Доктор! – в палату всунулась медсестра, и чары рассеялись.
     Все заговорили разом, и хирург, после обычных заверений, покинул палату.


     Через пару часов пациент умер на операционном столе.
     Несколько мгновений в зале было тихо и горько, затем время остановилось. Замерло, и с ним замерли все.
     Кроме хирурга. Глаза его снова были другие, не только выражением своим, но и цветом, и формой. Почти, но не совсем земные глаза. Как был, в маске и перчатках, он отвернулся от стола.
     - Прошу о продлении этой жизненной линии, - сказал он.
     - Почему? – спросили ниоткуда.
     - Она того заслуживает.
     - Чем же? Ни эта личность, ни потомки её не совершат никаких знаменательных деяний, не добавят ничего существенного к развитию вида.
     - Добавят.
     - Что же?
     - Радость жизни. Счастье бытия. Ведь ради этого всё, а мы как-то подзабыли. Он осуществит свои мечты, будет счастлив и научит своих потомков быть счастливыми. Это будет расходиться, как круги по воде, и как раз поэтому одни совершат знаменательные деяния, а другие не совершат подлых.
     Наступила недолгая пауза.

     - Просьба удовлетворена.
     Хирург снова повернулся к столу, где пациент лежал в окружении осунувшихся от сожаления лиц. Раскрыл свою одежду вместе с грудной клеткой - и одним быстрым, ловким движением поменял сердца. Небольшим усилием заставил биться их оба. Закрыл всё на себе и снова запустил ход времени.


     Когда изумлённый, радостный персонал закончил суету вокруг стола, когда больного увезли в палату интенсивной терапии, хирург вышел в коридор. В пустующей палате он позволил себе тяжело опуститься на стул. Лицо у него было серое. В почти земных глазах тяжело переливалась усталость.
     - Тебе положен отпуск, - сказали ниоткуда. – Его сердце совсем слабенькое, долго не простучит. Надо сменить как можно скорее. Сейчас тебя оттуда заберём.
     - Надолго?
     - Увидим. Шов на этой реальности затянется через пять земных минут. Хирурга не успеют хватиться, и он просто немного поспит. Не забудь оставить ему лучший кусочек воспоминаний.
     - Непременно!
     Почти человек прилёг на застеленную койку и опустил тяжелеющие веки.
     - Красотки, красотки, красотки кабаре, вы созданы лишь для развлеченья... – пробормотал он, и скоро уже спал.

     ***

     Поснувшись, настоящий хирург сразу вспомнил, как всё было. Невероятно! Почти безнадёжная - и такая удачная операция! Как мощно, как ритмично забилось вдруг сердце этого чудака, пациента!
     Невольно он схватился за грудь, и облегчённо вздохнул, потому что там тоже ровно, чуточку взволнованно бился маленький живой мотор.
     - Надо же!.. красотки, красотки, красотки кабаре...
     Он вышел, но отзвук несерьезных, игривых и вроде бы необязательных слов длился и длился, и всё не хотел таять, словно чего-то ждал.
     Словно кто-то хотел к ним вернуться.


     Прага