YouTube! 18-ч. Красавчик, не угостишь сигареткой?

Часть 17 - http://proza.ru/2014/04/30/1103
https://www.youtube.com/watch?v=tqZmw8HNXXs


18. Красавчик, не угостишь сигареткой?

Евгения Петровна налила себе еще «Енисели».
— Ну, давайте, Рома, налью, сейчас коньяк в самый раз.
— Лейте.
Выпив коньяк, она продолжила:
— Вот так в беседе с главврачом Зурабом судьба Нино и была решена. Помещали Нино в сумасшедший дом вроде временно, пока идет расследование, но нет ничего более постоянного, чем что-то временное.
Нас поместили в отдельную палату на первом этаже с видом на набережную. В мои обязанности входило следить, чтобы с Нино нормально обращались, и максимально оградить ее от нежелательных контактов. Нино постоянно чем-то кололи, она ходила как сомнамбула, почти не проявляя эмоций.
Несколько раз ее навещал Давид с отцом. Нино на него реагировала совершенно спокойно, как на просто знакомого человека. Уединяться и беседовать без врача им не позволяли, ссылаясь на то, что это может повредить психическому состоянию девушки. Дато все время твердил, что скоро она выздоровеет и он ее отсюда заберет, но Нино на слова Дато почти не реагировала, только губы у нее как-то чуть сжимались.
Конечно, как я сказала выше, почти обо всем относительно Нино я узнала со слов полковника Хуцишвили. Я появилась при семье, как говорил полковник, «раньше, чем родился Христос», и уже давно была не просто сотрудницей, но как бы хранителем секретов и исполнителем «деликатных поручений» во благо семьи. Если меня потрусить, как старый ковер, пыли будет много…
Я знала многое из того, что мне считали нужным сказать. Сама я почти никогда не спрашивала, если только это не было необходимо для дела. Я даже знала, что у лейтенанта Семена Захарченко с его подручными через пару дней после преступления, когда они ехали на задание, в горах отказали тормоза. Они разбились, упав с машиной в ущелье. Правда, Семен, когда понял, что тормоза не работают, успел выскочить до падения машины и как бы остался жив, но следовавшие за ними на служебной машине «друзья» полковника исправили случайность, и Семен благополучно последовал за машиной. Фотографии они смаковали почти до самой свадьбы Давида, потом Ираклий их сжег за ненадобностью, да и как улику не хотел оставлять. Так вот, не знаю зачем, но две фотографии из более чем двух десятков я из конверта спрятала — видимо, совершенно бессознательно, просто как доказательство преступления против Нино, за которой я уже присматривала и была в бешенстве от несправедливости к этой девочке.
Ни о ком Нино не вспоминала — странно, но даже о матери не говорила. Так прошло месяца три. Любимым занятием у нее было целыми днями сидеть на подоконнике и смотреть на проезжающие по набережной машины.
Давид женился и с молодой женой уехал за границу. Интерес к Нино со стороны тех, кто ее сюда поместил, стал ослабевать, зато интерес со стороны сотрудников больницы возрос. Если в первые месяцы на бедную девочку воздействовали медикаментозно, то постепенно к ней стали применять стандартные методы физического воздействия для подавления нежелательных проявлений. Первые несколько месяцев применять к ней насилие боялись из-за посещавших ее высоких чинов, но когда применили — наказание за это не последовало. Тогда Нино и поняла, что ее не просто предали, но превратили ее жизнь в существование. Мне было жалко девочку, но на мои звонки о ее состоянии была одна и та же команда: «Ограничение внешнего общения, а в остальном — все пусть идет, как идет».
Еще через пару месяцев Нино было трудно отличить от тех, кто находился тут по болезни. У нее была полная апатия ко всему, она почти не умывалась, не причесывалась; просыпаясь, устраивалась на подоконнике и все время проводила там. Даже еду частенько я ей приносила туда. Ее красота продолжала делать с ней свое черное дело, вызывая у всех желание овладеть ею. Если сначала, когда она сопротивлялась, ее bili, то потом она перестала мыться, расчесываться, и, как ни странно, это пыл охранников остудило, а с психами мы справлялись вместе.
Постепенно Нино превратилась в одну из тех, кто составлял серую массу умалишенных. Меня к себе она особо не подпускала, видимо, поняв, что я не одна из них, но со временем я стала единственной, с кем Нино общалась и даже иногда обращалась с просьбами: например, мы делились сигаретами и чем-то вкусненьким, что приносили мне.
Однажды Нино, как обычно, полуобнаженная и нечесаная, сидела на подоконнике. Хотелось курить, но сигарет не было. Вдруг она заметила, что по дороге параллельно набережной, по которой вообще-то редко кто ходил, шел парень и курил.
— Красавчик, не угостишь сигареткой? — окликнула его Нино.
Он подошел, протянул ей сигарету и встал как вкопанный. Парню было лет двадцать: черноволосый, кареглазый, с прямым римским носом. Он смотрел на Нино не тем липким, скабрезно-вожделенным взглядом, сверлящим тело ниже пояса, который сопровождал ее в дурдоме постоянно, убивая в ней все человеческое и превращая в бездушное животное, а заглянул через ее глаза сразу в душу. Он как бы и не видел ее растрепанных волос, неопрятного тела, обнаженной груди с синяками. Он видел ее красоту, а сквозь глаза — нелапанную, нетронутую слюнявыми губами душу, запрятанную куда-то далеко, куда смог достичь лишь взгляд этого парня. В этой душе до сих пор ворковали голуби.
— Спасибо! Как тебя зовут? — спросила Нино.
— Рома, — ответил молодой человек.
— А меня Нино. Рома, ты дай сигарету моей соседке, а то не даст поговорить, вызовет садистов — плохо будет.
Евгения Петровна налила себе еще коньяка.
— Ты помнишь, Рома, как я пыталась тебе дать понять, что перед тобой если и ангел, то давно падший, что она давно уже потеряла не только девичью душу, но превратилась, как и все ненормальные, в полуживотное? Именно так я и думала. Но ваше появление показало мне, что никакая грязь к этой девочке не прилипала, что душа ее была как бы в коконе, ни для кого не доступная. Душа ждала, видимо, такого, как ты. На моих глазах эта непорочная, как оказалось, душа захотела стать для тебя и самой красивой, и самой настоящей. Я слышала, как она просила у тебя косметику.
Ты пойми, я только тогда поняла, что она не мылась, чтобы быть гадкой — извини, вонючей, как бы не «Олей», а «Яло»!
Впервые за много лет ночью я плакала. Рядом я видела хрупкую красивую девочку, против которой был как бы весь мир. Ее полгода ломали физически и морально в психушке, а оказалось, что она сильнее всех: ее дух не был сломлен, она просто притаилась и ждала своего часа. Я плакала, потому что за всю жизнь не встречала такого человечка, так незаслуженно униженного бесправием и, да-да, садизмом. Я впервые дала слабину.

Часть 19 - http://proza.ru/2014/09/07/1007